Жанр: Электронное издание
Pikul-19
... под столом рукою, нащупывая упавший
карандаш.
- Я так и знал, - сказал он безнадежно. - Можете сердиться на меня, князь, но с
подобным чистоплюйством нельзя начинать большое дело...
- Иван Степанович! - пытался остановить его Мышецкий.
- Нет и нет, - не сдавался Кобзев. - Я уже понял: стоит поскоблить вас немножко - и
получится русский чиновник. Еще поскоблишь - и вот уже сидит передо мной русский барин!
Сергей Яковлевич обозлился.
- По-моему, - сказал он, - Ениколопов выглядит барином более меня!
- Не следует вам рассуждать вроде барина, желающего заполучить мужиков подоходнее.
- Мужики - не мои, это верно, но губерния-то - моя...
- Позвольте же мне, наконец, обратиться к вам как к человеку, которому понятны
интересы государственные?
Мышецкий возмущенно раскинул руки:
- Можно подумать, что я забочусь о своем имении. Поймите: у меня - губерния!
- Опять местничество, - упрекнул его Кобзев. - Расселить здесь возможно только
бедных. Как раз - бедных!
Вот этого-то Мышецкий как раз и не понимал:
- Да что это за проклятая губерния у меня, в которую надо сваливать нищету на нищету?
- А куда же девать ее? - спросил Кобзев. - Есть люди, выжатые до конца. Нет сил
двигаться, и нет денег, чтобы подняться для движения. Посылать их дальше в Сибирь - это
значит сознательно толкать их на гибель.
Мышецкий замкнулся, похолодел. Посверкивал стеклами пенсне.
- Так, - сказал он.
- Вот так, - поддержал его Кобзев. - Решайте...
После длительного молчания Сергей Яковлевич уступил.
- Но, - добавил он, - мне просто страшно, что рядом с нашим никудышеством -
образцовые немецкие латифундии. Бог с ними, Иван Степанович, я, может быть,
действительно, чего-то не понимаю...
Дома его встретила тишина. Кажется, все уже спали. Сергей Яковлевич осторожно
поднялся по лестнице. В верхнем зале еще было светло.
Он тихо растворил двери и заметил, что в тени сидит женщина в черном, держа папиросу
в руке.
- Додо? - не поверил Мышецкий. - Это ты, Додо?
Сестра поднялась из-за стола в облаке дыма:
- Я... Ты очень удивлен?
- Весьма... А где же Петя?
И вдруг он вспомнил, как летел мужик мимо его окна, разбросав руки и ноги, словно
приколоченный к невидимому распятью.
- Господи, - сказал Сергей Яковлевич, - сохрани ты нас и помилуй... Додо, милая
Додушка, неужели ты оставила Петю?
ГЛАВА ШЕСТАЯ
К тому времени мутная волна доносов, кляуз и слухов от Уренска докатилась до центра
страны, и в печати стали встречаться нелестные для Мышецкого отзывы. Вот некоторые из
названий этих фельетонов: "Камер-юнкер на распутье", "Тащи и не пущай!", "О
соловьях-разбойниках в Уренской губернии".
Особенно нападали на него за изгнание из приюта для сирот приснопамятной Б. Б.
Людинскгаузен фон Шульц. "Эта почтенная дама, - писалось в одной газете, - более
тридцати лет прослужившая на ниве народного образования, презревшая удобства и блеск
светской жизни, вдруг выкидывается на улицу нашим Держимордой. Редакция, стоя на страже
справедливости, не побоится назвать его имя читателю: это - князь М.".
Потом эта волна отразилась от границ России и перекатилась даже в иностранную прессу.
Турецкие газеты, откликаясь по поводу курдо-армянской резни, писали тогда, что турки не
понимают тревоги русских по случаю расправы с армянами, если у них в России есть некий
Мышец-паша, который творит в своем уренском пашалыке неслыханные зверства...
Министерство внутренних дел оштрафовало издателей газет на крупные суммы, одну из
газет закрыли вовсе. "Вы не должны обращать внимание на подобные дрязги, - успокаивали
князя из Петербурга, - правительство всегда будет поддерживать на местах власть имущих".
"Благодарю! - сказал Мышецкий. - Но я уже изгажен!"
Впрочем, это он сказал только себе. Никогда еще не служил он с таким упоением, как
именно сейчас, когда изо дня в день его обливали помоями. Задуманный им план постепенно
отливался в законченные формы.
Не был до конца выяснен только вопрос с султаном Самсырбаем: откажет он или уступит
в земле, которою владеет от щедрот мифического аллаха?
Главный же козырь в руках Мышецкого - спекуляция землей с колонистами - был
сильно побит "Особым мнением" сенатора Мясоедова. Но (с волками жить - по-волчьи выть)
Сергей Яковлевич спрятал это "мнение" под сукно.
Навестив Влахопулова на его даче в Заклинье, Мышецкий многое утаил от губернатора,
сказал только одно:
- Симон Гераклович, пришло время сажать киргизов на землю - хватит им по степи
болтаться!
- Что вы, батенька мой, - рассмеялся Влахопулов. - Да никогда киргиз не сядет на
землю. Попробуй посадить - так он в Китай удерет. А они ведь подданные его величества! С
вас же и взыщется...
- Сядет, - ответил Сергей Яковлевич. - Сядет киргиз на землю, как миленький. И не
садится он потому только, что земли-то у него много, но своей нету. Дайте ему кусок, закрепите
права - сядет!
- Ну, и что же он делать будет?
- Хлопок, садоводчество и шерсть - вот удел, как мне видится, будущего киргизского
племени...
Горло Влахопулова, в оправдание болезни, было обмотано косынками, говорил он
нарочито хрипло, часто откашливался в бумажку и, скомкав, швырял эти бумажки вокруг себя.
- Прожектер вы, батенька, - сказал он, клокоча ожиревшими бронхами. - Помню, и я
вот, как вы, был еще молоденек. И так уж мне хотелось проекты писать! Два сочинил даже. На
гербовую бумагу истратился...
- Ну, и как же?
Симон Гераклович тускло посмотрел на своего помощника.
- Взгрели, - ответил просто. - Каждому сверчку - по своему шестку. И правильно!
Что вы на киргизят-то смотрите? Любите вы их, что ли? Нет... Ну и плюньте! Жена есть? Вот и
любите ее, пока она молода и красива. А остальное... тьфу, яйца выеденного не стоит!
Возвращаясь от губернатора, Мышецкий раздумывал об усыплении старости. Нет,
конечно, он тоже не избежит познания этих недугов - застоя мысли, ожирения интеллекта,
затвердения сердца. И потому именно сейчас, пока он молод, надо сделать как можно больше
хорошего, честного, полезного для людей.
И ему вспомнилось неожиданно - забытое, давнее:
И уж отечества призванье
Гремит нам: "Шествуйте, сыны!.."
Коляска, пронырнув под воротами, вкатилась в город. Вытянулся городовой у первого
кабака, и под копытами гарцующих лошадей застучали булыжники новенькой мостовой. Стало
на миг почему-то печально: сколько было истрачено пылу и слов только на то, чтобы заставить
людей уложить один к одному булыжники.
Ну, вот он и проехал, - ничего не скажешь, гладко, спокойно, как по маслу, а дальше -
что?
"Боже, - вздохнул Мышецкий печально, - а что великого я смогу вспомнить под
старость?"
- Тпррру-у, - ответил кучер. - Приехали...
Едва он шагнул из коляски, как его сразу же оглушил рев голосов, визги баб, детский
плач. Мышецкий заткнул уши мизинцами, и два пристанских жандарма, размахивая
кулачищами, пробили перед губернатором тесный коридор, быстро сомкнувшийся за его
полусогнутой спиной.
В конторе пароходной пристани Сергей Яковлевич не сразу отыскал Кобзева, зажатого у
стола толпою переселенческих старост, которые умоляюще прижимали к груди свои
переломленные шапки.
Иван Степанович при появлении Мышецкого спрятал платок - весь в пятнах крови.
- Да нет же пароходов, - расслабленно убеждал он. - Сверху еще не спустились...
Вывезем, здесь не оставим!
Мышецкий велел старостам убираться и спросил у Кобзева:
- Кажется, грузите? Какая партия?
- Читинские только.
- А больных много?
- Там отбирают. Прямо на трапе. Студенты.
Сергеи Яковлевич вышел из конторы, и старосты, затоптав ногами цигарки, сразу же
обступили его, галдя:
- Ваше благородье, нас кагды? Эвон, поистрепались... Детишек хороним, деньжата усе
исхарчили... Помираем!
Мышецкий прошел через них - глухо и слепо, выдрав полы своего пальто из грязных
армяков и чуек.
А на пристани творилось что-то невообразимое. Лохматая, трясущая своими пожитками,
яростная толпа ломила по сходням на баржи. Под напором тел хрустели поручни, рискованно
прогибались над водой доски сходен, орали поднятые над толпой младенцы.
- Андрюха-а, - взлетел чей-то вопль, - не выдавай!
- Не пущають...
- Кто не пущает?
- Флотский держит...
- Ванька, где ты? Ванюша!
- Господи, спаси нас, царица небесная...
Мышецкий остолбенело наблюдал эту картину издали.
Люди, ослепленные стародавней мечтой, готовы были проломить каменные стены. Где-то
за лесами, за горами, в дымке золотых надежд, лежала счастливая землица: мужик получит там
целых пятнадцать десятин, три года не будет страдать от налогов, оттуда его не возьмут в
солдаты, там нет станового и помещика...
- Ломи! - кричали читинские. - Гуртом, родимые...
И толпа наседала, медленно заполняя собой трюмы баржи; старухи тянули внуков,
болтались головенки детишек; расправив груди, перли вперед раскрасневшиеся мужики и
парни.
И - как сверкающее знамя будущего уюта и благополучия - проплывал над головами
чей-то ярко начищенный самовар.
Сергей Яковлевич с трудом перебрался на палубу. Полупьяный матрос, щелкая на счетах,
пропускал мимо себя переселенцев. Люди, как мешки, сваливались в черную утробу баржи, а
матрос - знай себе - звонко отбивал на костяшках:
- Двести пятнадцатый... двести шашнадцатый... Эй, баба! Не напирай, а то сейчас в воде
заиграешь!
Два студента-медика, стоя у входа на трап, хватали детей. Один привычно задирал голову
ребенка, жестко стискивал ему челюсти. От боли ребенок раскрывал рот, и тогда второй
студент лез ему в горло деревянной дранкой.
- К свету! - орали медики. - Шире, шире...
Ребенка, если он оказывался здоров, тут же отбрасывали в сторону трюма, и тут же
хватали за голову другого:
- Шире, шире... Так, следующего!
Но иногда, расцарапав дранкой горло, кричали:
- Эй, чья девчонка? Твоя? Сходи обратно - скарлатина! Следующего... шире, шире!
Мужицкое барахло летело обратно на берег. Толпа сминала под ногами ватрушки,
купленные на последние гроши, хрустела позолота иконки, взятой в дорогу. И тогда костлявая
баба, уже близкая к безумию, впивалась когтями в голову девочки, выла истошно:
- Проклятая! И на што ж эта мука такая? У сех дети как дети, а ты... Куды же нам
теперича-то?... Кака така скарлатина? Пошто у других - эвон - нетути?.. Ы-ы-ы... ы-ы-ы!
Хозяин семейства (под ударами матросских кулаков) остервенело пробивался к
Мышецкому, бухнулся перед ним враскорячку, смотрел снизу - так, что разрывалось сердце
от жалости:
- Ваш-скородь! Смилуйтесь... Мы же читинские! От самого Курску путь держим... Не
сумлевайтесь: я девку-то уж подправлю... Или уж так и пропадать нам?
- Не могу, братец, - отстранялся Мышецкий. - Что поделаешь? Я же не врач. А если
помрет в дороге?
- И пущай сдохнет, - сатанел от горя мужик. - Я ее, хворобу, здеся и придушу...
Только пустите... Податься-то боле нам некуда! Погиба-а-ем...
Подходили матросы, брали мужика за шиворот и, ни слова не говоря, выкидывали его на
пристань. И подбирал мужик свое помятое барахлишко, мрачно матерился и плакал...
Но вот матрос отбил последнюю костяшку и заорал, выпучивая глаза, словно баржа
тонула под ним:
- Закрой трюмы! Дале местов нету... Другие - жди! Силком вышибли из-под ног людей
сходни и сразу отплыли на середину реки. Только из трюмной ямы еще долго надрывался
чей-то пронзительный голос:
- Ванька! Где ты, родимый?.. Ванюша!
А на берегу с мешком на плечах метался мужик:
- Здеся! Куды-т, твою мать... Стой, холява! Это што же выходит? Меня-то, главного, и
не взяли... Дуняшка, здеся я, здеся... Останови машину!
И смех и горе. Сергей Яковлевич велел подобрать мужика на баржу, а сам съехал на берег.
Вернулся он в контору потрясенный и взмокший от пота. Увиденное превзошло все его
ожидания.
Он так и сказал об этом:
- Ну-с, Иван Степанович, за подобное можно вешать!
Тут же оказался и Ениколопов, который не отказал себе в удовольствии съязвить.
- Кого прикажете повесить первым? - спросил он.
- Этого я не знаю, но люди...
- Панургово стадо! - снова клином вошел в разговор Ениколопов. - Разве же это
люди?.. К осени это стадо двинется обратно, уже побывав на тех местах, к которым оно сейчас
так стремится!
Кобзев смотрел на реку, невкусно жевал бутерброд и не вмешивался в разговор. Сергей
Яковлевич дольше обычного протирал стеклышки пенсне. Следовало бы ответить этому
зарвавшемуся эсеру похлеще, но он решил сдержать себя:
- Знаете, господин Ениколопов, иногда я удивляюсь вам... Мои взгляды на русский
народ, хотя и не осмеливаюсь я причислять себя к революционерам, все-таки выше и чище
ваших. И вы не должны позволять себе сравнивать этих несчастных с панурговым стадом!
Ответ Ениколопова прозвучал несколько неожиданно.
- А я, - сказал он спокойно, - совсем не считаю, что нашему народу нужна революция.
Дайте ему только набить брюхо кашей, и он будет доволен любой властью!
Мышецкий пожал плечами:
- Тем более непонятно. С такими-то взглядами... Как же вас угораздило попасть в мою
губернию на правах ссыльного и поднадзорного?
- Революция нужна только для остро мыслящих, - огрызнулся Ениколопов. - Только
эта категория людей способна оценить в полной мере сладостное состояние внутреннего
раскрепощения...
Сергей Яковлевич, наконец-то, кончил протирать пенсне:
- Тогда, простите, зачем же устраивать эту кутерьму? Для кучки мыслящих? А куда же
- мужик?
- А мужику, - весело ответил Ениколопов, - мы насильно впрыснем в задницу
прививку свободолюбия и демократии! Мы, социалисты-революционеры, знаем секрет одной
вакцины...
Кобзев завернул в газету остатки недоеденного бутерброда.
- И держите в тайне? - вдруг усмехнулся он.
- Нет, - резко повернулся к нему Ениколопов. - Почему же в тайне? "Земля и воля" -
вот магические слова, способные перевернуть Россию...
Сергей Яковлевич не спеша натянул перчатки. Отогнутым за плечо большим пальцем он
указал на реку, где качалась, вправленная в синеву, баржа с переселенцами.
- Вот эти люди, - произнес он, - знают лучше вас, чего они хотят... И я, господин
Ениколопов, отказываю вам в своем уважении!
- Впрочем... - нахмурился Ениколопов.
Но Мышецкий не дал ему договорить.
- Впрочем, - досказал он, - вы и не нуждаетесь в моем уважении. Ведь ваша
специальность как раз - губернаторы!
Удивительный нюх был у этого жандарма. Не прошло и дня, как он заявился к
Мышецкому:
- Сергей Яковлевич, а я к вам на огонек...
- Рад видеть, Аристид Карпович!
Поставил полковник шашку меж колен, повесил на эфес фуражку со щегольской тульей.
- Что это вы, князь, с Ениколоповым не ладите?
"Быстро", - подумал Мышецкий и притворился:
- Разве?
- Да нет. Просто так... Однако же - не советую. От чистого сердца полюбил вас, князь,
и от чистого сердца остерегаю!
Мышецкому подобная опека пришлась не по вкусу:
- Ваша обязанность, полковник, стеречь меня в любом случае. А как вы будете это
делать - с чистым сердцем или же скрепя сердце, - меня это не касается. Спокойствие
губернии и моя жизнь в ваших руках, и вы отвечаете за них перед его императорским
величеством!
- Ну вот, - развел руками жандарм. - Уже и обиделись...
- Однако, Аристид Карпович, почему же я должен остерегаться господина Ениколопова?
- А разве я так сказал? - удивился жандарм. - Ничего подобного, князь. Просто -
береженого бог бережет!
Сущев-Ракуса поднялся со стула, щелкнул каблуками,
- У вас что-либо было ко мне? - спросил его Мышецкий.
- Особенно ничего... Хотя, ваше сиятельство, должен заодно сообщить одну каверзу! Уж
не имейте на меня сердца...
"Так... сейчас полоснет", - съежился Мышецкий.
- Что-то не нравится мне этот Кобзев-Криштофович, которого вы неосмотрительно
завезли в губернию, князь.
Громыхнуло среди ясного неба, но Сергей Яковлевич спросил в ответ -
расчетливо-холодно:
- Господин Кобзев вообще не умеет нравиться людям с первого взгляда... Но что же вас
настораживает, полковник?
Сущев-Ракуса снова присел на краешек, поморщился:
- Да какие-то, знаете ли, странные шашни у него... Борисяк тут есть такой из инспекции!
- Знаю, - кивнул Мышецкий.
- Так этот Борисяк все под Максима Горького старается. Сапоги эдакие, волосы
длинные, косовороточка. И вот ваше протеже с этим Борисяком что-то стакнулись!
- Ну и пусть, - снаивничал Мышецкий.
- Да как сказать, - продолжал жандарм, будто сочувствуя. - Все бы ничего, только
вот... Незачем им на депо соваться! Очень уж много охотников развелось до народного
просвещения. Всяк лезет к мастеровому в душу. Искушают-с! А зачем?..
Сергей Яковлевич погладил перед собой плоскость стола, выровнял по линейке свою
канцелярщину. "Кто кого?" - думал он.
И вдруг тихонько начал посмеиваться.
- Да нет, - сказал он жандарму, - быть не может. Борисяк просто туп, как дубина. А
господин Кобзев... Поверьте мне, Аристид Карпович, я его не жалею с делами. Кстати, он
берет книги для чтения из моей библиотеки. А что там? Цифры, таблицы, графики...
- Ну и ладно! - вскочил жандарм. - Засиделся у вас. Это я так, к слову пришлось...
Позвольте откланяться?
И с малиновым звоном покинул присутствие.
Вскоре после этого Мышецкому принесли письмо от Пети, которого Сергей Яковлевич
поджидал с большим нетерпением.
Сестра сама не пожелала остановиться в доме брата, и он снял для нее на Садовой
комнаты с мебелью. Сразу же телеграфировал и Пете - с просьбою, чтобы тот объяснил
случившееся в Петербурге.
Попов писал: подробности семейного скандала таковы, что он не осмеливается "доверить
их даже бумаге". Евдокия Яковлевна - "в ослеплении своем" - повела себя столь
неприлично, что ей было даже отказано в обществе. Почему она и сочла удобным совсем
покинуть Петербург, бросив мужа без жалости, как последнюю собачонку. Петя так и писал -
"собачонку".
В конце письма стояла знаменательная приписка: "А граф Подгоричани собранием
офицеров исключен из Кавалергардского полка".
"Бедный ты человек, - пожалел Мышецкий своего шурина. - Ну чем же я могу тебе
помочь?.."
С вокзала позвонил директор дистанции и предупредил, что Казань намерена вскоре
отправить залежавшиеся грузы: завтра эти грузы надо уже перевалить на баржи.
- Ради всех святых, - взмолился Мышецкий, - задержите доставку этих грузов...
- Не можем, - ответил директор.
- Грузы - казенные или же частные? - ухватился Сергей Яковлевич.
- Больше - частные.
- Так задержите! Должны же понять эти господа...
- Но железная дорога не желает платить неустойку. Есть грузы скоропортящиеся.
- А у меня - дохнущие переселенцы! - крикнул Мышецкий и больше не стал
разговаривать.
Вернувшись домой, он покрутил перед Саной руками, изображая белку в колесе:
- Вот, милая, видишь? Вот так и я кручусь... Что Алиса Готлибовна?
Жены дома не оказалось, и Мышецкий, пока не успели еще распрячь лошадей, решил
навестить сестру. Однако в номерах на вопрос его о госпоже Поповой ему ответили, что
таковой здесь не имеется.
- Не может быть! - удивился он. - Евдокия Яковлевна...
- Ах, постойте, князь. Но эта дама называет себя княжной Мышецкой.
Сергею Яковлевичу стало неудобно перед прислугой.
- Извините, - схитрил он. - Время от времени моя сестра любит уединяться - и тогда
предпочитает свою девичью фамилию...
В комнатах сестры Сергей Яковлевич едва разглядел ее силуэт возле окна.
- Почему ты не включаешь электричество, Додо?
- Мне так лучше думается.
- Я включу... можно?
- Нет, - остановила она брата, - лучше зажги свечи. Мышецкий бросил пальто на
спинку стула. Затеплил свечи на приступке камина. Из потемок выступили листья громадного
фикуса, в глубине большого зеркала отразилась высокая фигура князя.
- Ты, Додо, даже не представляешь, как я сильно устал. Он потянулся и, заложив руки за
спину, походил по комнате, посматривая на сестру.
- А я получил письмо от Пети.
- Ну?
- Анатолия Николаевича собранием офицеров исключили из кавалергардов! Ты не знала
об этом?
Сестра откинула голову, подбородок ее чуть дрогнул от невысказанной обиды.
- Он слишком избалован, - сказала она. - И мною, и другими женщинами тоже... А
теперь я просто боюсь!
- Чего же?
- Мне все время кажется, что он где-то здесь... рядом!
- Глупости! - фыркнул Сергей Яковлевич.
- И я боюсь, - продолжала Додо, - как бы он не стал преследовать меня. Меня или
Петю.
Это было новостью, но Мышецкий тут же успокоился: положение вице-губернатора
давало ему широкие полномочия для расправы с неугодными в губернии лицами.
- Но разве же граф Подгоричани настолько низок?
- Он склонен опускаться, - ответила Додо. - Я еще не знаю, есть ли мера падения, до
которой он может дойти...
- Вот как? Ты думаешь?
Евдокия Яковлевна промолчала. Тогда он сел напротив нее, взял сестру за руку, привлек к
себе.
- Мучаешься, - сказал он с любовью, - не спишь, похудела, куришь... Прочти же, что
пишет Петя. Он хороший человек. И он очень страдает. Пожалей его...
Сестра освободила свою руку и раскурила папиросу.
- Я согласна на развод, - сказала она.
- Но... пойми меня правильно: ты привыкла жить широко, ни в чем себе не отказывая, и
вдруг... Ты понимаешь?
Полные губы Додо свелись в ниточку.
- А я не торгую собой, - вдруг произнесла она грубо. - Жернова останутся ему, а мне
нужна только девичья фамилия!
Сергей Яковлевич в растерянности отодвинулся.
- Что это тебе даст? - спросил он сухо.
- Титул княжны.
Мышецкий сильно ударил себя по ляжкам, и звук удара прозвучал в тишине, как выстрел.
- Додо, милая! Что ты так держишься за этот титул? И сестра ответила с убийственным
спокойствием:
- Пойми, он дает мне сознание превосходства надо всей этой российской сволочью. Что
значит - Попова? Поповыми на Руси можно вымостить Сенатскую площадь...
- О чем говоришь ты? Опомнись.
Но сестра, как-то странно перекосив рот, вдруг стала выбрасывать слова, как презренные
плевки:
- Сволочь, гниль, интеллигенция, политики... О, как я ненавижу все это! И ни одного
мужчины вокруг, одни только людишки в штанах! И нет того, кто бы смело восстал противу
этого хаоса... Где золотой век Григориев Орловых?
Своим неистовством она вдруг напомнила Мышецкому, как это ни странно, Столыпина
(только тот сдабривал свое всероссийское бешенство еще краюхою хлеба).
Мышецкий встал, просунул руки под фалды, наклонился над сестрой, утопавшей в
глубине кресла.
- Ты, женщина! - выкрикнул он. - Пусть эти вопросы тебя никогда не касаются... О
чем ты хлопочешь? Развод? Это я еще могу понять. Но дальше... Нет, молчи!
- Пожалуйста, говори тише, - ответила сестра. - Нас могут услышать постояльцы. Я и
так привлекаю всеобщее внимание.
- Хорошо, - смирил себя Мышецкий, - я буду говорить тише. Мне только жалко
Петю, все несчастье которого в том, что он женился на Рюриковне.
- А я? - спросила Додо.
- Пойми, наконец: то, что было простительно нашей бабушке, жившей иллюзиями века
Екатерины, то совсем непростительно нам... Времена сильно изменились! Мы отстали... Ты
понимаешь - мы отстали. Нам нужно догонять!
Он повернулся так резко, что качнулось пламя свечей в шандале и метнулись по комнате
стоглавые тени.
- А ты сильно поглупела, - сказал он, натягивая пальто. Схватил со стола перчатки, и
вместе с ними попалась ему в руки визитная карточка:
Камергер Двора Его Императорского Величества
и Уренский Губернский предводитель Дворянства
Б. Н. АТРЫГАНЬЕВ
Сергей Яковлевич грустно улыбнулся:
- Ого, я чувствую, что здесь уже побывал мужчина... В твоем полку снова прибыло,
Додо!
Сестра сорвалась с места, быстро подскочила к нему и тяжело повисла на его шее. Рядом
со своими глазами князь Мышецкий увидел ее глаза - мятежные, широко распахнутые.
- Сережка, - сказала она, - не груби ты мне... Кто у меня есть-то, кроме тебя? Поверь:
я начну все заново... Ты даже не знаешь, как я жить-то стану!..
Она говорила сейчас, как в далеком детстве, проведенном в деревне, и речь ее стала вдруг
почти детской, простой, бабьей.
Он прижал ее к себе, похлопал по спине рукою.
- Ну-ну, - сказал, утешая. - Будет тебе. Мы поладим...
На улице сдержал себя, чтобы не расплакаться. "Ах, Додо, ах, Додушка... Авдотья!"
А слезы были так близки! Потому что напомнила сестра дом над рекою, запахи сенокосов,
крики перепелов за околицей. Воспитывали в простоте, на открытом воздухе, без барских затей,
в крестьянских играх, - оттого-то, наверное, так и здоров он телом...
Сергей Яковлевич даже не заметил, как тронулись лошади. Завернули с Дворянской, и в
светлую память о детстве со звоном вошла жуткая музыка, - то загремели кандальные.
Шибануло в лицо князю кислым потом овчин и онучей; прямо на губернатора, наседая, словно
кошмар, двинулось горе российских дорог и проселков - люд неизбытный, народ
каторжный...
- Стой, - сказал он кучеру. - Все равно не проедем...
Кучер боязливо закрестился, то же сделал и Мышецкий.
Первым проехал на сытой короткохвостой кобыле конвойный офицер, чем-то похожий на
покойного императора Александра III, а следом за ним, утопая в грязи, обзванивая город
кандальным лязгом, двигалась серая и шумливая колонна арестантов.
- Откуда этапные? - крикнул Мышецкий офицеру.
- Из Оренбурга гоним, - ответил тот, не обернувшись. Впереди колонны, гордо рея
лохмотьями, крутился полупьяный старик, выкрикивавший несуразные слова:
Эх ты, милая моя, растудыт-твою-я, буду в золоте ходить да парашу выносить...
За невеселым потешателем, сбиваемые в кучу лошадиными задами, шагали более
здоровые и удачливые - тюремная знать, короли уголовщины. Потом прозвякали, жалобно
выкрикивая Мышецкому просьбы о табаке и хлебе, рядовые этой ужасной армии. Сергей
Яковлевич подумал и, забрав из портсигара горсть папирос, швырнул ее в безликую массу.
К нему подскочил на лошади конвоир:
- Не дозволено жалеть, ваше благородь!
Прошли "политики": на Мышецкого пахнуло единоплеменной речью интеллигентов, и он
невольно отвернулся, словно был виноват в чем-то перед ними. Заскреблись по камням колеса
телег, проплыли какие-то бабы с синевой под глазами, наведенной покровителями, из кульков
тряпья выглядывали младенческие лики.
Мышецкий окликнул казака, замыкавшего колонну:
...Закладка в соц.сетях
