Жанр: Электронное издание
Pikul-19
...иногда врачующий, а иногда убивающий). - У нас
ведь как? Одни - типография, другие - экспроприации, а мне... губернаторы! Губернаторы,
ваше сиятельство, - заключил он цинично, - это моя партийная специальность!
- Вы довольно... откровенны, - вспыхнул Мышецкий.
- Но вы же довольно... прогрессивны! - ответил врач. Сергей Яковлевич дал понять,
что он собирается уходить.
Немного замялся, ожидая поклона. Но поклона не было, и он повернул на выход, также не
поклонившись. Возле дверей, однако, задержался.
- У меня просьба, - сказал он. - Велите открыть парадный подъезд. Терпеть не могу
задворок.
И только тогда Ениколопов ему поклонился:
- Вот это я обещаю вам, князь...
6
Вечером он почти выпал из коляски - разбитый, усталый и отупевший от обилия
впечатлений. Чиновники (в тугих мундирах, запаренные, голодные) из присутствия не уходили
- ждали его с душевным содроганием.
Сергей Яковлевич поднялся к себе, впервые скинул крылатку. Размял пальцы, сведенные
за день в тесных перчатках. Огурцов затеплил перед ним ароматную свечу, чтобы освежить в
кабинете воздух.
- Спасибо, - не сразу заметил услугу Мышецкий. - Пусть же господа чиновники
приготовятся... Сейчас я выйду!
Огурцов шагнул, и его тут же швырнуло через три половицы.
- Вы - что, пьяны? С утра вы ходили ровнее.
- Годы, ваше сиятельство... - ответил старый чиновник. Сергей Яковлевич еще раз
пробежал глазами "брульон", данный ему Мясоедовым; возле фамилий чиновников,
заподозренных при ревизии, стояли отметки: "подл... берет... растленен... низок!"
- Ну, ладно. - Мышецкий поднялся. - Проведите меня...
Электрическая станция работала скверно, лампы мигали, и в полумраке парадного зала
безлико застыли уренские заправилы. Коротко приветствовав своих будущих сослуживцев,
князь прошел вдоль шеренги выпуклых животов, впалых грудей, опущенных плеч и согнутых
спин.
Лиц он почти не различал в потемках громадного зала, да, впрочем, и не желал их
видеть, - слишком свежи были впечатления дня: ночлежка, казарма для сирот, тюремный
частокол, трущобы Обираловки, старуха на круглом столе и прочее...
- Господа, - обратился Мышецкий, - кто из вас губернский предводитель дворянства?
Ему объяснили, что господин Атрыганьев не присутствует здесь, ибо еще вчера соизволил
выехать из города в имение.
- Вчера? - переспросил Сергей Яковлевич. - Однако ему должно бы знать, что я
приезжаю сегодня... Ну, хорошо!
Мимо него потянулся ряд советников правления, Сергей Яковлевич миновал его без
вопросов и пожеланий. Задержался лишь возле губернского прокурора.
- Сударь, - сказал он ему, - сегодня я посетил вашу Бастилию... Там я видел
несчастных, которые (если можно им верить) не знают, за что сидят.
- Да знают они, ваше сиятельство всё знают, - добродушно пояснил прокурор, -
Притворяются только...
- Вот как? Во всяком случае я советую вам наведываться в тюрьму почаще...
Разберитесь!
Прокурор забубнил что-то о тяготах своего положения, но Сергей Яковлевич уже походил
к губернскому статистику:
- Как вы организуете работу комитета?
- Очень просто, ваше сиятельство. У меня есть графы: баранов - в одну графу, коров -
в другую. Для людей заведена у нас особая ведомость: баб - в левую, мужиков - в правую. А
ежели, скажем, вот бревна или кирпич...
На груди статиста покоился значок "XXX лет беспорочной службы", и Мышецкий
остановил его:
- Довольно!
Он вспомнил о Кобзеве - статистик нужен; но решил не спешить: Ивана Степановича он
прибережет. Всегда найдется более нужное. Более важное.
И махнул рукой, открещиваясь:
- Бог с вами, можете продолжать... Баранов - в одну, баб - в другую. А-а, вот и вы,
сударь!
Перед ним стоял, улыбаясь, как старому знакомцу, титулярный советник Осип Донатович
Паскаль - тот самый, что первым засвидетельствовал сегодня свое почтение.
Мышецкий подвытянул из-за обшлага "брульон" сенатора: напротив фамилии Паскаля
стояла жирная отметка - "главный вор, но не уловляется".
- Вы продовольственный инспектор?
- Именно так, ваше сиятельство.
Паскаль склонился перед ним, но Мышецкий выговорил:
- Спешу предварить ваше усердие. Со мною вы служить не будете.
- Позвольте, ваше... Верой и правдой...
- Не просите. Уже отставлены. По "третьему пункту!" Осип Донатович Паскаль покинул
шеренгу, бормоча вслух что-то о правосудии и о том, что он проживет и без службы. Да, он
проживет и так, - ничуть не хуже...
Еще одна фигура - мужчина в соку, только слабоват на ноги, даже штаны трясутся от
страха.
- Ваше место по службе, сударь?
- Губернский инженер и архитектор Ползищев... поклонник Ренессанса в титулярном
чине!
- Весьма приятно, господин Ползищев.
Глядя на него, Мышецкий вдруг вспомнил стихи Козьмы Пруткова: "Раз архитектор с
птичницей спознался!" - и не мог сдержать нечаянной улыбки. Так и отошел, ничего не
сказав, чтобы не прыснуть.
- Тюремный инспектор Уренской губернии. "Ага, голубчик, попался".
- Вон отсюда! - гаркнул Мышецкий. - Я не желаю видеть вас даже... Прокурор!
Выставьте его самолично за двери. Вы также повинны в том безобразии, которое сообща
развели в остроге. Под суд отдавать буду!
В рядах чиновников кто-то прочел молитву: "Спаси, господи, люди твоея..."
Следующая фигура - так себе, ничего особенного:
- Советник казенной палаты - Такжин, Гаврило Эрастович.
Заглянул в "брульон": об этом господине ни дурного, ни хорошего. И тогда Мышецкий
брякнул наугад:
- Какие изобретены вами конкретные формы для пропитания голодающих в случае
недорода?
Полная растерянность - его даже не поняли:
- Питание, ваше сиятельство?
- Ну да. Питание...
Он повернулся к другому чиновнику.
- Потулов, - проскрипел тот. - Многосемейный...
- Тоже по казенной палате? - спросил Сергей Яковлевич.
- Смолоду терплю, ваше сиятельство.
- Очень хорошо. Вот вы мне и отвечайте!
- Питания... Ваше сиятельство, питания...
- Я слышал, - солгал князь тут же, - что вы отстроили для голодающих отличную
столовую?
Даже в потемках было видно, что чиновнику стало худо: он посерел, как солдатское
сукно.
- Питания? - спросил он, и в воздухе вдруг сильно запахло.
- Вы что? - заорал Мышецкий. - Сдержаться не можете? Извольте оставить
присутствие.
Повернулся к следующему:
- Что вы машете руками? Кто вы такой, сударь? И тот вдруг выпалил скороговоркой:
- Федор Арсакид, князь Аргутинский, князь Персии, Армении, Грузии, Всероссийской и
Византийской империй, Храмский, Лорисский и Синаинский, князь Рюриковой крови!
Без передышки, даже не запнулся, окаянный. Сергей Яковлевич снова извлек "брульон".
Про этого господина было сказано, что он уроженец Уренска, куда был сослан его родитель за
участие в великосветском бандитизме (знаменитая шайка князей и графов "Бубновый валет",
ограбление ювелиров). Сам же он с явными признаками мании величия.
- Выведите его! - распорядился Мышецкий. - Мне дураков не нужно. Дураков, да еще
титулованных. Надо же так спятить.
Заключал собрание этого зверинца здоровенный детина. Еще молодой. Без мундира, в
сюртучишке, в смазных сапожищах. Из-под ворота его выглядывала косоворотка. В руке же он
держал палку, обожженную на костре, и Мышецкий произнес язвительно:
- С каких это пор чиновники представляются начальству, имея вместо шпаги дубину?
Ответ был таков:
- Я живу на окраине, ваше сиятельство. И мне шпагою от собак не отмахаться.
Дубина-то - сподручнее.
"Что он - издевается?" - обозлился Мышецкий.
- При будничной форме, - начал князь, - следует носить мундирный фрак или же
двубортный сюртук, под цвет коего и брюки. А вы...
- У меня нет формы, - ответил чиновник.
- Надобно завести.
- Но я беден, ваше сиятельство. А с обоза золотарей не наживешь чинов и палат
каменных.
Сергей Яковлевич догадался, что перед ним тот самый санитарный инспектор, о котором
говорил Ениколопов в больнице.
- Так вы и есть Борисяк?
- Да, князь. Честный сын честных родителей.
Мышецкий подался в сторону, говоря:
- Придется мне огорчить ваших честных родителей: вы уволены мною от службы.
- На основании?
- Третьего пункта...
И вдруг - впервые - раздался голос протеста:
- Не имеете права! Почему вы так лихо распоряжаетесь людскими судьбами? Как вам не
стыдно, князь, а еще образованный человек. Носите на груди значок кандидата правоведения!..
- Не спорьте со мною!
- Нет, - уперся Борисяк, - я буду спорить. И я никуда не уйду отсюда. Почему вы меня
выкидываете со службы? Разве вы успели узнать меня?.. Я буду стоять здесь до тех пор, пока
справедливость не восторжествует!
- Тогда и стойте. - Мышецкий повернулся к чиновникам: - Уважаемые господа, вы
остаетесь служить со мною. Отставленные уволены мною на основании третьего параграфа
статьи восемьсот тридцать восьмой гражданского устава...
Борисяк громко выкрикнул:
- Не старайтесь прикрыться законностью!
- Надеюсь, господа, - будто не слыша, продолжал Мышецкий, - что совместными
усилиями мы приведем губернию в должный порядок...
Чиновники расходились. Борисяк оставался один в пустом зале. Его зычный голос еще
долго слышался Мышецкому, пока он спускался по лестнице. Губернский архитектор, стоя на
крыльце, поджидал вице-губернатора.
- У меня вопрос к вашему сиятельству, - сказал он. - Как вы относитесь к Ренессансу?
Мышецкий сел в коляску, закинул над собою кожаный верх.
- Это очень печально, - ответил он, - но с сегодняшнего дня мне нет никакого дела до
Ренессанса!..
Дома, раздеваясь в передней, Мышецкий заметил большой ящик, туго набитый чаем.
Внутри лежали цибики, обтянутые шкурой, шерстью внутрь (китайская упаковка). По
диагонали ящика шла броская надпись: "Иконниковы - отец и сын".
- Кто принес?
Ему ответили, что вот, мол, старик Иконников оказался столь любезен, что сразу же
поздравил его с приездом.
- Запаковать обратно! Кто смел принимать подарки? И отнести Иконникову на дом -
немедля, сейчас же!..
Прошел в отведенную для него комнату, с трудом разделся. Уже засыпал, когда в стенку
осторожно постучали и он услышал голос Саны:
- Сергей Яковлевич, а мы с вами соседи!
Так закончился для него первый день, проведенный в Уренской губернии. Всю ночь ему
снилась игра в рулетку.
До полудня в губернии ничего не произошло...
Согласно полицейской справке, убитых в Уренске за прошедшую ночь не было, ограблено
только пятеро. Мясо на базаре продается в пятачок фунт, десяток яиц за гривенник. В числе
лиц, приехавших с утренним поездом, не значится ни одного, кто был бы достоин внимания со
стороны власть имущих.
Мышецкий с удовольствием вспомнил:
И уж отечества призванье
Гремит нам: "Шествуйте, сыны!.."
Огурцов боком, вдоль стенки, втерся в кабинет и доложил, что отставленный вчера от
службы санитарный инспектор Савва Борисяк сдержал свое слово и не покинул присутствия.
- Что-с? - поразился Мышецкий. - Так и простоял всю ночь?
- Хохол-то упрямый, ваше сиятельство.
- Зовите городового, - велел Сергей Яковлевич. - Пусть он его выведет...
Стороною Мышецкий пытался выяснить для себя, каким образом в Уренске собрался этот
чиновный зверинец. И - по выяснении - перестал удивляться. Россия вышвырнула их со
службы как жуликов, но Сибирь не приняла их - как дураков (Сибирь ведь любит светлый,
энергичный ум). Вот и получилось, что они застряли здесь, приворовались один к другому и
желают только одного: чтобы их не тревожили! Мало того, эти чиновные помои просто
выплескивались в Уренскую губернию, как в грязную лохань, в которую все сливать можно...
"Без працы не бенды кололацы", - утешился Мышецкий.
События начали развиваться в губернии с полудня, когда к присутствию со звоном
подкатила роскошная коляска на резиновых шинах. Сергей Яковлевич видел в окне, как вышла
из нее моложавая дама и, подобрав пышный турнюр платья, уверенно поднялась на крыльцо.
На вопрос Мышецкого, кто это, Огурцов ответил:
- О-о, разве же вы не знаете? Это же Конкордия Ивановна, та самая - Монахтина!
- И мой предшественник, покончивший...
- Да, да! - поспешил Огурцов. - Она самая!
Сергей Яковлевич повернулся к дверям, и двери вдруг сами распахнулись перед
женщиной, открытые чьей-то услужливою рукой. Придерживая отвороты шубки, Монахтина
прищурила красиво очерченные глаза; на персиковых щеках ее смешливо прыгали бархатистые
мушки.
- Князь, - пропела она, еще издали протягивая ему свою пухлую руку. - Я всю ночь
молилась за вас, князь. Я понимаю, вы так молоды, и вам так трудно... Преосвященный (о, я
как раз от него) просил передать вам это!
Мышецкий прочел в записке, извлеченной из ридикюля:
"Приезжай, князь, наливки с кардамоном пробовать. А я ногами слаб стал. Совсем
немощен. Почему ишо вчера не шел? Горд ты! Мне говорить надобно.
Плохо все! Будь свят.
Мелхисидек".
Сергей Яковлевич поразился двум вещам: безграмотности и настоятельности того тона, в
каком была составлена эта писулька от архиепископа.
- Благодарю вас, мадам. Чем могу служить?
Монахтина упала на стол лицом, и теперь князь видел ее молочный затылок с
умилительной ложбинкой.
- Как я несчастна, князь... Спасите!
- Что с вами, мадам?
Она подняла лицо, мокрое от слез, глаза сделались еще прекраснее; громадные серьги
качались в маленьких ушках уренской львицы.
- Мне, - куснула она платочек, - грозит голодная смерть. Я знаю - вы так добры,
князь, вы не откажете...
Мышецкий смотрел из-под пенсне - недоверчиво, холодно.
- Вы разве так бедны? - спросил он.
- Я разорена окончательно... Мой муж, этот гнуснейший мизерабль, завез меня в эту
глушь и... бросил! Я одна, совсем одна... Доходов с именьишка никаких! Спасите...
"Чем черт не шутит", - Мышецкий никогда еще не видел столько слез: они текли и
текли, заливая прекрасное лицо.
- Не надо плакать, - сказал он, - не надо... Я еще не проверял отчетность своей кассы
и потому могу предложить вам лишь... ну, это!
Он выложил перед ней сто рублей:
- Пока не могу помочь более...
Конкордия Ивановна отгородилась от сторублевки ладонью, как при виде противного
червяка:
- Помилуйте, князь! Я приехала к вам на собственных лошадях, а вы даете мне эти
жалкие... Нет, нет!
- Извините, мадам. - Сергей Яковлевич самым спокойным образом спрятал деньги
обратно. - Я об этом не подумал... Но я могу купить у вас фаэтон, и вы будете иметь верных
три тысячи. Смерть от голода вам не грозит!
Монахтина встала и направилась к дверям. Мышецкий долго беззвучно смеялся, закрывая
глаза ладонью. Потом протиснулся в кабинет Огурцов и робко заметил:
- Простите, ваше сиятельство, но вы напрасно так...
- Как - так?
- Ведь госпожа Монахтина не денег пришла просить: ей хотелось, чтобы вы обратили на
нее благосклонное внимание!
- Ну и что? - вспыхнул Мышецкий. - Я не желаю оказаться на положении моего
предшественника, который... Сами знаете, чем это кончилось! Велите закладывать лошадей -
я должен повидать его превосходительство.
Огурцов в смущении потоптался возле порога.
- Договаривайте, - разрешил ему Мышецкий. Многоопытный чиновник (заслуживший
крест в петлицу и геморрой в поясницу) ответил так:
- Не мое это дело, ваше сиятельство, но... Смотрите, как бы не обмишуриться!
- Обмишуриться... в чем?
- Да еще ни один губернатор не мог управлять Уренской губернией, не заручившись
прежде "дружбой" с Конкордией Ивановной... Уж такие зубры из столиц наезживали, а только
рога-то она им ломала! От этой женщины, как и от смерти, не скроешься...
За стеною послышался шум, и появился городовой, прижимая к шишке на лбу пятачок:
Борисяк не сдавался.
- Я сам разберусь, - сказал Мышецкий. Санитарный инспектор стоял посреди зала на
том же самом месте, на каком Мышецкий вчера его и оставил. Только ввалились глаза да
посерело лицо упрямца. Стоял он, опираясь на палку, и сразу выкрикнул в сторону
вице-губернатора:
- Я сказал, что не уйду! Где же справедливость? Почему вы столь уверены в
правильности своих решений? Я ведь, по правде говоря, даже ожидал вашего приезда. Вам не
нравится грязь в Уренске - так я согласен, город загажен по самые крыши. Но только моя ли
вина в этом?
- Вы обмолвились, что ждали меня, - напомнил Мышецкий.
- Да, - ответил Борисяк, - мне казалось, что приедет образованный человек, который
поможет мне навести порядок в городе. И вот теперь, когда я полон желания разгребать этот
навоз, вы вдруг вышвыриваете меня на улицу! А вы... Да как вам не стыдно, князь?
"Собственно, - подумал Мышецкий, - на основании чего я изгоняю этого человека?
Исключительно на основании дурацкой бумажки, подсунутой мне вчера Ениколоповым!.."
И он спросил напрямик:
- Скажите, Савва Кириллович, каковы у вас отношения с хирургом Ениколоповым,
служащим в губернской больнице?
- Безобразные, - ответил Борисяк. - Он презирает меня, считая недоучкой, в чем он,
может, и прав!
- Честно говоря, - призадумался Мышецкий, - я склонен выискивать правду на
стороне... оппозиции, поймите меня правильно.
И вдруг Борисяк взволнованно заговорил:
- Вы напрасно считаете Ениколопова таковым. Это скорее пройдоха. Ради денег он
вырежет вам грыжу, ради денег же он и зарежет кого угодно...
Сергею Яковлевичу не хотелось погружаться в губернские сплетни, и он поспешно сунул
инспектору свою руку:
- Не будем муссировать этот вопрос дальше. Я уважаю вашу настойчивость, и мы будем
служить вместе...
Огурцов доложил, что лошади поданы, и предупредил:
- Ваше сиятельство, Борисяк-то мужчина опасный. Говорят, в депо ходит, речи
произносит... У святого причастия, как появился в Уренске, ни разу еще не был!
Сергей Яковлевич хлопнул по столу:
- Пожалуйста, Огурцов, без новостей с черного хода. Для собрания подобных сведений
существует жандармское управление, а меня касается исключительно служба!..
Он отправился к Влахопулову, заранее комбинируя свои выводы. Конкордия Ивановна
сейчас его даже не тревожила, но писулька от Мелхисидека припекала из кармана словно
горчичник. "Ехать на подворье или не ехать?" - мучился он по дороге.
По слухам Мышецкий уже знал, что губернатор добивался непонятной чести - быть
старостой уренского кафедрального собора. Причем Влахопулов грозился, что сразу же начнет
ремонт - от креста до подвалов. Но преосвященный с ремонтом не спешил, отчего и
отношения с губернатором у него были натянутые.
"Ехать или не ехать?" - раздумывал Сергей Яковлевич и, ничего не решив, появился
перед Влахопуловым, который встретил его сдержанным рычанием:
- Что вы там натворили, князь? Эдак вы мне всю губернию разгоните... Говорят, один
остолоп даже прохудил штаны от страху? Ха-ха-ха!
Мышецкий ответил без улыбки:
- Ваше превосходительство сами изволили признать, что в губернии не всё
благополучно. Я никому зла не желаю, руководствуясь единственно лишь выгодами по
службе...
- Ну ладно, князь, ладно! До чего же вы, правоведы, поговорить любите... А что, -
спросил он неожиданно, - Конкордия Ивановна была у вас?
- Была.
- Вот б...! - восхищенно выругался Влахопулов, колыхаясь выпуклым животом. - Ну
и баба! Такую и озолотить не грех. Куда там до нее Матильде Экзарховне!
- Она, очевидно, близка к архиепископу Мелхисидеку? - спросил Мышецкий
заинтересованно.
- Еще бы, Мелхисидек души в ней не чает! А мы с ним - вот так! - Симон Гераклович
потер один кулак об другой. - Я бы этого блудодея во святости давно из Уренска выставил, да
он собака-то не из моей псарни. Сам Победоносцев нашел его в какой-то дыре и до
преосвященства поднял!
Мышецкий быстро прикинул в голове, какие выгоды можно извлечь из этой запутанной
комбинации. Вывод был один: "Надо заехать к Мелхисидеку, поклон шеи мне не сломает!"
- Вот что, князь, - продолжал Влахопулов внушительно, - я велел вчера нашему
итальяшке...
- Чиколини? - догадался Мышецкий.
- Да, полицмейстеру. Чтобы он, черноротый, не вздумал пропускать переселенцев через
город. Увижу хоть одного "самохода" на улице - велю городовым телегу ломать!
- Отчего так строго? - спросил Сергей Яковлевич.
- Оттого, что в прошлом году был уже мор по губернии. Вы еще не знаете, князь, что
такое холера! А потому я и велел: поймали "самохода" - не жалей. Хватай с барахлом и
сопляками, тащи в острог! Река вскроется, на баржу всех запрем - и пусть плывут с богом:
дальше уже не моя губерния...
Легок на помине, явился полицмейстер, держа узелок под локтем. Поклонился учтиво,
развязал перед начальством тряпицу. Взору открылись черные ватрушки, прокаленные калачи,
куски деревенского хлеба.
- С базара я, - сказал Бруно Иванович.
- Ты что - побираться ходил?
Чиколини снял фуражку, мелко закрестился поверх шинельки.
- Начинается, - возвестил он со вздохом. - Неужели и в этом годе в Мглинском да
Запереченском уездах пухнуть мужики будут? А - сеять? - И он опять закрестился.
Мышецкий взял ватрушку, разломил ее пополам:
- С морковкой, кажется... Ну-ка!
Полицмейстер остановил его руку с поднесенной ко рту ватрушкой:
- Остерегитесь, князь. Этот хлебчик кусается.
Сергей Яковлевич придвинул ватрушку к самому пенсне: колючие перья отрубей щетиной
торчали поверх излома.
- Спасибо, что предупредили. Я действительно не приучен к подобным... вафлям.
Влахопулов сгреб в кучу хлебные куски, кликнул лакея:
- Эй, выбрось! Да не скроши птице - подохнет! Мышецкий протянул руку:
- Нет, Симон Гераклович, такими кусками не бросаются...
- Зачем вам это, князь? - сердито фыркнул Влахопулов.
- Мне нужен точный анализ того, что содержится в желудке мужика нашей губернии...
Может, - предложил Сергей Яковлевич, - сразу откроем запасные магазины, чтобы выдать
хлеб наиболее нуждающимся?
- Как бы не так! Хлеб-то они всегда сожрать рады, а что сеять под яровые?
- А скоро сеять, - вмешался Чиколини. - Тяжелый год...
- Все не передохнут, - веско рассудил губернатор. - Кто-нибудь да останется. А
потом, глядишь, и новый урожай подоспеет... Выкрутятся, не первый год!
- На том и держимся, - скуповато подчеркнул Мышецкий.
Чиколини звякнул шпорами перед Влахопуловым:
- Позвольте высказать свое мнение?
- Валяй! Ум - хорошо, а полтора - еще лучше... Ха-ха!
- Как вы изволили распорядиться, я заставы перекрыл...
- Молодцом!
- Только вот... До лавок две семьи пропустил я. Издалека народец тянется, колесной
мази купить негде... Да и детишки!
Губернатор, побагровев, треснул кулаком по столу:
- Ты что, в бараке еще не валялся? На Свищево поле тебе захотелось? На вот, возьми,
подмажь колесной мазью...
Он протянул Чиколини кукиш.
- Ваше превосходительство, - приосанился полицмейстер, - не забывайтесь: я ведь
тоже служил... по артиллерии!
- Ну, так на же тебе - на лафете!
И кукиш правой руки был водружен на "лафет" (ладонь левой руки) и поднесен к самому
носу бедного Чиколини.
- Узнаешь свою пушку? - спросил помпадур грозно. Мышецкий поднялся, завязал
губернские хлеба в узелок и протянул его полицмейстеру.
- Отнесете в коляску, - велел он. - Позвольте откланяться, любезный Симон
Гераклович?..
В коляске они долго молчали. Чиколини, зажав меж колен обшарпанную "селедку",
печально вздыхал. Потом признался:
- Извините, князь. Мне так неудобно перед вами за эту грубую сцену. Был вот я до этого
в Липецке...
- Ах, оставьте! - поморщился Мышецкий. - Скоро его заберут от нас. Повыше сядет.
- Да кому он нужен-то? - рискнул Чиколини откровенностью.
- Не говорите так, - возразил Сергей Яковлевич. - Россия бедна талантами... Лучше
поговорим об Обираловке!
- Что поделаешь, - ответил Бруно Иванович. - Уренск ведь место административной
ссылки. Писал я уже! Куда не писал только, чтобы оставили в Уренске одних политических. С
ними спокойнее, да и... не мне, а жандармам возиться!
- Это не выход, - ответил Мышецкий. - Сколько ни перекладывай грязный платок из
кармана в карман, он все равно будет грязным. Здесь нужны разумные репрессалии!..
Бруно Иванович выпрыгнул из коляски напротив телеграфа, а вице-губернатор завернул
на Хилковскую, сдал образцы хлеба в полицейскую лабораторию. Чиновник попался опытный:
нюхал крестьянский хлеб, растер его в пальцах, сказал:
- Могу ответить сразу: песок, конопля, лебеда и куколь. С преобладанием последнего.
- Каковы же последствия?
- Пожалуйста, - пояснил лаборант. - Слущивание небного эпителия, разрыхление
слизистой оболочки и появление язвенных образований в глотке и кишечнике...
- Но куколь же ядовит? - напомнил Мышецкий.
- Безусловно, князь. И он преобладает в этом составе. Вернувшись в присутствие, Сергей
Яковлевич вызвал к себе губернского статистика:
- Дайте мне сведения за последний период времени: ввоз и вывоз куколя из губернии,
точную диаграмму повышения или занижения агростеммы на губернском рынке.
- Будет исполнено, ваше сиятельство...
Чиновник вышел из кабинета, потолкался между столами и печкой, попил водички и
вернулся обратно:
- Извините, ваше сиятельство. Но про куколь нам неизвестно. Ежели угодно, я пошлю
дворника на базар? Он мигом про все узнает...
Мышецкий снял пенсне, в задумчивости долго протирал сверкавшие стекла.
- Не надо, - сказал он. - Дворники в России статистике пока не обучены...
Сергей Яковлевич понял, что здесь надобно начинать все сначала. Скажи "а", потом "б".
Вокруг него лежала пустыня.
Мелхисидек стоял посреди беленных известью покоев, наклонясь немощной плотью на
суковатую клюку с набалдашником. На костлявом теле обвисла монашеская ряса, из зарослей
волос глаза его смотрели пронзительно и странно.
- Пришел? - сказал он. - Ну то-то!
Мышецкий приблизился к руке преосвященного. Мелхисидек больно ткнул ему в губы
свои почерневшие костяшки:
- Целуй, князь. Да садись - говорить станем...
Сергей Яковлевич присел и осмотрелся. За круглым оконцем отсверкивала крыша
монастырской оранжереи. На столе, перед медным распятием, стояла хрустальная чаша, и в
ней, раскрывая почки, плавала ветка бузины. Более в покоях архиепископа не на чем было
задержать взгляд. Разве что на иконе богоматери...
- Ну, чего молчишь? - спросил Мелхисидек. Мышецкий не мог оторвать глаз от иконы.
И образе богоматери была запечатлена Конкордия Ивановна Монахтина с очами, воздетыми
горе, умиленн
...Закладка в соц.сетях
