Жанр: Электронное издание
Pikul-19
...ем не "достучал" карту как положено, и бубны
застряли наполовину, не дотянутые до места.
- Не я... не я, - заговорил Егорушка.
Троицын вынул изо рта сигару и треснул Егорушку в глаз.
- Ах ты... шмре ц! - поднялся Атрыганьев.
- Что тут случилось, господа? - подошел Веденяпин.
- Шулерок объявился, - сказал Троицын. - Вот он...
И крепкая длань Веденяпина обрушила фон Гувениуса на пол. Атрыганьев, предводитель
и камергер, воздел Егорушку над собой. На своих кулаках, не давая коснуться пола, выбросил
его за двери.
А там сидели банковские служащие.
- За что его? - спросили они.
- Шулер... Окажите ему!
Здесь били слабее, но зато чаще. После чего передали фон Гувениуса дальше - к
половым. Те были люди опытные: они обмотали Егорушку полотенцами и как следует помяли
бока. А потом, спустив шулера с лестницы, крикнули дворнику:
- Африканыч! Прими как положено...
Дворник прислонил кузена губернаторши к поленнице дров и неумело, равнодушно и
сильно насовал ему в личность. Затем перекинул фон Гувениуса через плечо и высвистнул на
улицу.
- Ходютъ здеся, - сказал недовольно, - всякие... Воздух портють!
Мышецкий об этом еще ничего не знал. Пересилив себя, он навестил свой разгромленный
дом, из которого утром поспешно бежала Алиса. Платяные шкафы были пусты, и только в
одном из них одиноко болтался его блестящий мундир камер-юнкера. Прислуга тоже
разбежалась, чуя недоброе.
Князь отыскал в городе Сану - спросил о ребенке. Нет, Иконников забрал Алису вместе
с ребенком...
- Эх, Сергей Яковлевич, - пожалела его добрая баба, - уж я вам и так, и эдак. А вы все
не понимали... Мужчина-то вы больно неопытный! Просто сердце разрывается, на вас
глядючи!
Между тем статья его была набрана. А губернская типография, словно по мановению
волшебной палочки, выбрасывала в свет первую тысячу бланков такого содержания:
ЗАРОК ОТ ПЬЯНСТВА
Член Уренского общества трезвости (такой-то) с сего дня (число) дал на (такой-то) срок
зарок перед Богом не потреблять горячительных напитков. Сия бумага да хранит
вышепоименованного от искушающих его во пьянстве. Гарантия обеспечена. Цена одного
зарока - рубль.
Председатель Уренского общества трезвости, уренский преосвященный Мелхисидек
Прослышав об этом, уренские обыватели, словно предчувствуя всю тяжесть будущей
трезвости, дружно заполнили кабаки и "монопольки":
- Напоследки! Братцы, напоследки упьемси... Получалось так: церковь вроде бы
объявляла войну кабаку, но кабак решил не сдаваться и поднял брошенную перчатку. По всему
долгому пути, от заставы до монастырского подворья, где должны были пройти жаждущие
трезвого жития, спешно сооружались летучие лотки с горячительным.
Сидельцы винных лавок взирали на грядущее с оптимизмом.
- А вот поглядим! - утверждали они. - Мимо нас ни один не проклюнется. Всяк
причастится! Где это видано, чтобы нас обошли?..
Пьянство усилилось. Всколыхнулись в городе темные силы.
Какие-то личности ораторствовали на перекрестках о "жидах и политиках". Обираловцы,
обычно, словно гады, боявшиеся дневного света, теперь смело кружили по улицам,
принюхиваясь, чем пахнет.
Сергей Яковлевич навестил генерал-лейтенанта Панафидина: просил обеспечить его
воинской поддержкой - в том случае, если...
- Нет, - возразил ему Панафидин без колебаний. - Армия не должна участвовать в
этих распрях. Что вы мне предлагаете, князь? Про армию и так в народе говорят много вздору.
Я не дам вам солдат. Патронами не поможешь! В кого стрелять?
Действительно: в кого стрелять? И губернатор вернулся в присутствие.
Позвал Огурцова, выложил перед ним рубль.
- Обещайте, - сказал, - что месяц я буду видеть вас трезвым. Вы хороший чиновник, я
ценю ваше рвение и... Заодно, когда пойдете давать зарок, обратите внимание на всю механику
этого дела. Мне это нужно!
Старый пьяница рубль взял и пообещал исполнить все в точности. Потом шепотком
подсказал, что рабочие депо вооружаются.
"И очень хорошо, коли так", - обрадовался Мышецкий невольно. Борисяк казался сейчас
спасительным якорем. Рабочие депо - чуть ли не ангелами-миротворцами...
- Если увидите Савву Кирилловича, - наказал Мышецкий, - передайте ему
обязательно, что он мне нужен!
На пороге кабинета, войдя неслышно, стоял капитан Дремлюга, розовея шрамом.
- Если увидите Савву Кирилловича, - повторил жандарм, обращаясь к Огурцову, - то
сразу же доложите мне. Борисяк мне нужен тоже!
Мышецкий выслал Огурцова за двери и сказал:
- Господин капитан, в цивилизованных странах есть такой дурацкий обычай, когда
люди, прежде чем войти, предупреждают о своем появлении стуком!
- А мы люди маленькие, - ответил жандарм, - нам известны порядки только наши -
российские.
- Зачем вам понадобился Борисяк? - спросил Мышецкий.
- Имею распоряжение из Москвы подвергнуть его арестованию, - пояснил
Дремлюга. - Но господин Борисяк, благодаря попустительству полковника Сущева-Ракусы,
успел скрыться. И, очевидно, перешел на нелегальное положение!
"Так вам и надо", - злорадно подумал Мышецкий. Дремлюга подтянулся и звякнул
шпорами:
- Имею честь донести, князь, что в губернии мною обнаружен еще один человек,
подлежащий отлучению от общества, как лицо злонамеренное. Но, к сожалению, я не имею
права на его арестование!
- Кто это? - прищурился Сергей Яковлевич.
- Вы, - ответил жандарм.
- Вот как? Занятно...
Дремлюга выложил перед ним свежий номер "Губернских ведомостей" со статьей о
винной монополии.
- Оскорбление его императорского величества карается...
- Стоп! Законы Российской империи мне известны лучше, нежели вам. Пожалуйста,
освободите меня от своего присутствия. И чем скорее, тем приятнее мне это будет!
Дремлюга не пошевелился - чурбан, идол, напичканный жирной требухой и
параграфами закона.
- Я, - закончил Мышецкий, - буду разговаривать только с полковником
Сущевым-Ракусою...
Дремлюга придвинул к себе стул и сел.
- Полковник Сущев-Ракуса, - сказал он с улыбкой, - сегодня уже сдает мне дела. Я
заступаю на его должность! Не угодно ли вам, князь, выпить валерианки?
- Вон! - заорал Мышецкий.
Дремлюга, ни слова не говоря, подошел к телефону, велел соединить его с жандармским
управлением.
- Бывшего полковника Ракусу, - сказал он и кивком головы подозвал Мышецкого к
трубе микрофона.
Аристид Карпович печально ответил:
- Да, это так, дорогой князь. Еще и сам ничего толком не знаю, но от дел губернии я
отстранен! Меня вызывают в Казань для объяснений... Я сейчас говорить не могу, ждите от
меня письма. Прощайте, князь, мы неплохо спелись с вами!
Дремлюга торжествующе смотрел на губернатора.
- Ну? - спросил он.
- Все равно, - тихо ответил Мышецкий. - Как всегда... вон!
После этого разговора в присутствие доставили избитого фон Гувениуса. Этоo было
сделано не без умысла, и Мышецкий понял, что значит иметь родственников на службе, -
пусть даже самых дальних.
- Огурцов, - сказал князь, - закройте двери поплотнее. Я должен исполнить долг
честного человека...
Он скинул мундир и снял с пальца перстень, чтобы не попортить его. Поманил фон
Гувениуса к себе:
- Ну-с, молодой человек, русского языка вы не изучили, а вкус к русской подлости
успели приобрести? Извините, сударь, но шулеров били, бьют и бить будут... Держитесь!
Потом он созвонился с полицией.
- Бруно Иванович, будьте так любезны проследить, чтобы господа фон Гувениусы
отбыли из губернии с вечерним поездом.
- Прикажете обоих? - спросил Чиколини.
- Да, обоих, чтобы не скучали...
Это было его последнее распоряжение. Больше он ничего не сделал в Уренской губернии.
Он и сам чувствовал, что не имеет власти. Кто-то - невидимый - отнял ее...
Фон Гувениусов провожала Бенигна Бернгардовна Людинскгаузен фон Шульц.
Безжалостный поезд увез от нее последнее женское счастье. Глаза у старой девы были сухи и
горели желтым огнем, как у волчицы. Длинными шагами, прямая, как солдат, шагала она с
вокзала, отпугивая детей своим видом.
Шелестели юбки, горела на животе широкая бляха.
Надменный человек в пенсне, холодный и жестокий, занимал сейчас воображение старой
девы. Однажды он выбросил ее со службы, теперь отнял у нее запоздалую любовь. Сердце
Бенигны Бернгардовны обуглилось в черной, неутолимой похоти. Она вспоминала мелкие, как
у собачки, ласки "саранчового" Пауля фон Гувениуса и пылала местью.
Придя домой, старая дева присела к столу и написала пламенный донос на Мышецкого,
который был последней каплей в переполненной чаше губернских неурядиц. Донос,
написанный одним махом, без помарок и ошибок, был полон негодующей веры в правосудие...
Сергей Яковлевич снова ночевал в доме Конкордии Ивановны, утопая в пышных
пуховиках. Ему снилась игра в рулетку... и шумели пески на месте треповского леса.
7
В эту ночь до самого рассвета Аристид Карпович сдавал свои дела капитану Дремлюге.
Он сильно устал и под утро раскис окончательно.
- Ну, все, капитан? - спросил он.
- Погодите. Вы еще не открыли мне тайную агентуру.
Сущев-Ракуса с неприязнью уставился на своего преемника. За тем, что ли, он старался,
шпионил сам, покупал людей и продавал, чтобы все это налаженное хозяйство досталось
кому-то? Не-ет, мил человек, поди сам да поработай! Сумей уловить людскую душу!..
- Не понимаю, о чем вы говорите, капитан, - ответил Аристид Карпович. - Вся
агентура сдана мною вам по списку. Даже реестрик приложен, кому и сколько платить
сребреников!
- Но это же - мелюзга, дрянь, мусор! - вскипел Дремлюга. - Что же, вы хотите меня
оставить посреди голого поля?
- А мелюзга и есть, верно, - согласился Сущев-Ракуса. - Самому надобно работать. В
поте лица, так сказать-с!
Дремлюга даже оторопел:
- Ну, хорошо... Вот, например, госпожа Монахтина, Конкордия Ивановна, - вы же не
будете отрицать, что она работала на вас в обществе?
- Чепуха, капитан. Конкордия Ивановна если и работала в обществе, так вы знаете...
каким местом!
- Ну, - не сдавался Дремлюга, - а титулярный советник Осип Донатович Паскаль?
- Ёська-то? - засмеялся Аристид Карпович. - Не путайте, капитан, это просто
мошенник.
Широкая лапа Дремлюги вытянулась вперед, и пальцы медленно стянулись в кулак,
словно он сдавил чью-то глотку.
- Ениколопова, - спросил жандарм у жандарма, - вы тоже отрицать будете?
- Попробуйте, капитан, - спокойно отозвался Сущев-Ракуса. - Предложите Вадиму
Аркадьевичу... Если вы не боитесь, чтобы в ответ на ваши предложения он не въехал вам по
физиономии! Мне, например, не удавалось...
Аристид Карпович пешком вернулся домой. Старая кухарка его уже встала, чесала
гребнем жирные волосы. Любимый кот жандарма терся об сапог хозяина, радуясь его приходу.
- Меланья, - сказал полковник, - покорми Ваську, смотри, как воет... Молоко-то есть?
Он повесил на гвоздик фуражку, прошел в комнаты. Глянул на часы: рано еще - ни свет
ни заря. Сбросил пропотевший мундир, пощелкал в задумчивости подтяжками. Висели на
стенах картинки - криво висели, надо бы и поправить, да ну их к черту! Не до картинок...
Завалился жандарм на тахту, закинув руки под затылок, долго лежал, полузакрыв глаза.
Думал, думал, думал. Не мог заснуть. Снова поднялся, крикнул на кухню:
- Самоварчик... сооруди-ка!
Радуясь пробуждению дня, зачирикал щегол в клетке. Сущев-Ракуса в ожидании самовара
прошел в соседнюю комнату, в полном одиночестве - сам с собою - долго гонял кием шары
по бильярдному полю. Наконец и это надоело.
Пришел из кухни, облизываясь, сытый кот. Затерся лапой. Лизнет ее, потом - раз-раз за
ухом.
- Чистоплюй ты у меня, - сказал Аристид Карпович и завалил кота кверху пузом,
взлохматил ему длинную шерсть. - Ух ты какой, миляга ты, гулена... А плохо тебе, брат,
будет здесь без меня!
Отпустил кота и выпил два стакана чаю с вареньем. Со своим любимым - кизиловым.
Потом долго слонялся по комнатам, думал.
"Я не мальчик, - вздохнул он. - Мне уже поздно начинать все сначала. Пусть уж так..."
Аристид Карпович решительно присел к столу, разложил перед собой листок бумаги.
Четко и красиво написал
"Князь!
Вы напрасно тиснули статью о винной монополии. Время - дрянь, и может плохо
обернуться. Будьте готовы к тому, чтобы лишиться мундира камер-юнкера. Но вы еще молоды,
и жизнь Ваша вполне поправима. Гораздо хуже складываются обстоятельства у меня. Прошу
без зазрения совести валить все на Влахопулова и на меня. Мертвые сраму не имут.
П-к С. Р.".
Он запечатал письмо в конверт, кликнул кухарку:
- Меланья! Ты на базар-то пойдешь сегодни?
- Собираюсь.
- Захвати писульку. По дороге заверни в присутствие и вручи дежурному чиновнику,
чтобы передали губернатору...
Аристид Карпович подождал, пока уйдет кухарка, и снова поиграл с котом.
- Вот жизнь у тебя, - сказал он коту с завистью. - Всем бы так жить!
Кухарка ушла, и Сущев-Ракуса выставил кота за двери. Завел граммофон, поставил
пластинку с Варей Паниной, и широкая труба, расписанная цветами, хрипло спела:
Ты не пришел, а я изныла.
Моей любви не огорча-ай...
Скребся кот за дверью, чтобы его впустили. Аристид Карпович поднес клетку со щеглом к
форточке и выпустил птицу на волю.
- Лети, - сказал. - Не хочу, чтобы тебя потом продавали. Отбросил клетку и подошел
к столу. Медленно провернул барабан револьвера. Тупо блестели головки пуль.
- Я не мальчик, - повторил жандарм.
Откуда-то издалека, со стороны депо, наплывала на город, пронизанная утренним
солнцем, стройная песня:
Отречемся от старого мира,
Отряхнем его прах с наших ног!
Нам не нужно златого кумира...
- Соловьи, - сказал жандарм, поднимая револьвер. - До Петрова дня... Не я, так
другие - раздавят!..
Из трубы граммофона вдруг ударили тулумбасы, взвизгнули гитары и Варя Панина не
спела, а прошептала, задыхаясь:
Нет, нет, нет, нет,
не хочу и не хочу,
да ничего я не хочу!..
Аристид Карпович выстрелил и услышал, как скребется за дверью кот, жалобно мяуча.
Полковник посмотрел в потолок, где засела неловкая пуля. Потрогал голову - кровь. Дрянь
дело!
- Глупости, - сказал жандарм. - Я не мальчик...
Он приставил револьвер к груди, и удар выстрела отбросил его от стола назад - посадил
прямо в кресло. Пластинка еще долго кружилась на диске, издавая зловещее шипение, потом и
она затихла.
А над Уренском росла и ширилась могучая песня:
Вставай, подымайся, рабочий народ!
Вставай на врага, люд голодный!
Раздайся крик мести народной!
Впе-ред, впе-ред, впе-ред!
Демонстрация прошла от вокзальной площади по Хилковской (ныне Влахопуловской)
улице, вступила на Соборный перекресток и слилась с громадной толпой мастеровых с
Петуховки. Впереди шли рабочие депо - они, как железный таран, рассекали пустоту
утренних улиц...
Мышецкий вышел на балкон присутствия, закурил папиросу. Красное знамя резануло ему
глаза: что это?
- Доигрались! - сказал он, но к кому это относилось, к жандарму или к рабочим, он и
сам, наверное, не смог бы ответить точно.
Вцепившись в перила, стиснув в зубах "пажескую" папиросу, он невольно вслушался в
слова песни:
Богачи, кулаки жадной сворой
Расхищают тяжелый твой труд...
...Голодай, чтоб они пировали,
Голодай, чтоб в игре биржевой
Они совесть и честь продавали,
Чтоб ругались они над тобой...
Сергей Яковлевич присмотрелся к лозунгам: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" -
"Долой помещиков и капиталистов!" - "Долой самодержавие!".
Городовые, посматривая на балкон губернатора, растерянно отдавали честь...
Губернатор докурил папиросу и отшвырнул окурок.
- Спокойствие, господа! - прокричал он с балкона. - Никаких эксцессов... Я не
позволю!
Но вот демонстрация вышла на площадь, и тогда с высоты Мышецкий заметил, как из
кривых переулков (перебежками, как солдаты) сходятся толпы людей. Он сразу узнал их: эти
быстрые взгляды, воровато согнутые спины - обираловцы!
А вот и господа гостинодворцы: эти посолиднее - ребята хоть куда! Руки под фартук,
сапоги гармошкой, картузы набекрень. Сверкали дворницкие бляхи.
И вспомнил Мышецкий комнату в "Монплезире", скучный полковник в красной, как у
Шурки Чеснокова, рубахе, сказал ему тогда: "От дворников ныне многое зависит..."
Сергей Яковлевич метнулся к телефону, велел соединить себя с предводителем
дворянства Уренской губернии. В ответ на предостережения губернатора Атрыганьев кисло
ответил:
- Не понимаю, князь, почему вы решили апеллировать ко мне с подобными
инсинуациями?
- Так к кому же еще? Ведь это ваша банда...
- Отнюдь. Я возглавляю только Союз уренских истинно русских людей. А если они и
стали бандитами, так это вина вашей сестры Евдокии Яковлевны... К ней и обращайтесь,
милостивый государь!
С улицы донеслись вопли женщин, крики. Мышецкий снова кинулся на балкон. В воздухе
уже мелькали дубинки, гулял кастет черной сотни, растрепанные бабы лезли через заборы.
Знамя было красное - да, но кровь на панели тоже красная - да.
- Именем закона! - кричал Мышецкий. - Немедленно остановитесь!..
Рабочие депо образовали заслон и продолжали медленно продвигаться далее, сворачивая
на Дворянскую улицу. Городовые разделились: часть их отстаивала детей и женщин, другая же
часть - калечила демонстрантов заодно с черносотенцами.
Мышецкий снова кинулся к зуммеру, вращал ручку, вызывая полицейское управление, -
пусто. Никто не отвечал. Тогда он позвонил в жандармерию, и его сразу соединили.
- Капитан Дремлюга, - ответил спокойный голос.
- Капитан, немедленно прекратите это безобразие!
- А что я могу поделать? Мне одному не расхлебать этой квашни, что вы замесили
совместно с полковником Сущевым-Ракусой... Хотите или не хотите, князь, но квашня взошла
и теперь прет! А я...
- Немедленно, слышите? - орал Мышецкий в трубу телефона.
- Немедленно я вам не обещаю, - отозвался Дремлюга, - а за казаками послал в
казармы на Кривую балку. Через часок, надеюсь, будут на месте...
С улицы раздался выстрел. Сергей Яковлевич видел с балкона, как один рабочий, низко
согнувшись, побежал через площадь и упал, схватившись за тумбу. Деповские держали друг
друга за руки. Потом они разомкнулись и ринулись в драку. Обираловцы, как наемники,
сдались первыми. Гостинодворцы, подкрепленные "идеей", побежали последними.
Из переулков еще долго разносился матерный вой...
Мышецкий раскрыл шкаф и выпил водки. Подержал стакан.
- Эй! - позвал он. - Кто-нибудь есть?
Прошелся по кабинетам - ни души. Сквозняки, задувая из открытых дверей, разносили
листы входящих-исходящих. Жужжали мухи, влипнувшие в чернила.
- Огурцов! - окликнул он. Нет ответа.
"Бежали... крысы! Один во всем здании, один - как последний дурак. Хоть бы сторожа
оставили. Не охранять же мне ваши печати".
Мышецкий вышел на улицу, когда толпа уже рассосалась. Молоденький гимназист шел,
качаясь, навстречу и держась руками за окровавленную голову. Около подъездов дворники
отсмаркивались в передники, словно закончив работу. Какая-то баба вела домой своего мужа,
крепко побитого черносотенца, и он горько плакал, выкрикивая через плечо:
- Погодь мне, сволочь... Скубент, яти-тя в душу! Мы до вас доберемся!
- Иди, иди, - толкала его баба в загривок. - Погулял, и будя тебе. Лавку пора
открывать...
Дверь Мышецкому открыл сам Чиколини, жалкий и притворный:
- Не виноват я, ваше сиятельство, не виноват...
По стенам были развешаны акварельки - виды Липецка.
- Сейчас же, - сказал Мышецкий, - отправляйтесь к себе в управление и беритесь за
дело. Провести аресты на Обираловке. Составить протоколы! И - быстро всё...
Бруно Иванович закричал в соседнюю комнату:
- Маня! Ваня! Петя! Даша! Коля!
Выбежали заплаканные дети, и он каждого брал за голову, заставляя вставать на колени.
Выскочила растрепанная, нечесаная полицмейстерша и стала целовать Мышецкому руку:
- Помилуйте, сжальтесь... Ради детей! Бруно Иванович не может... Один год до пенсии!
По-ща-ди-те... Он болен! Ему нельзя пережить такое...
Сергей Яковлевич надвинул шляпу и закрыл за собой двери. Стукнуло где-то на окраине
четким выстрелом. "Хоть бы казаки скорее..." - подумал он, бесцельно шагая по улице.
"Нет рядом Сущева-Ракусы, нет и Борисяка".
- Кто из них нужнее сейчас? - спросил он себя вслух.
А старик Кобзев, в последнем градусе чахотки, сидит в жандармском застенке. Хороший
сад при участке, вино, фрукты, врач, обеды из "Аквариума"... Да, жди! Дремлюга здоровье ему
подправит.
С плачем пробежала старая еврейка, держа закутанного в одеяло ребенка. Издалека
доносился звон стекол и приглушенный треск. Мышецкий остановил одного растерзанного в
свалке городового, спросил - что там?
- Да синагогу уже расхряпали!
Сергей Яковлевич, не отдавая себе отчета, тем же ровным шагом двинулся в сторону
еврейской слободки. Потянуло откуда-то дымом... "Ну конечно, от деповских попало - и вся
черная желчь прольется на слабых!"
На улице было бело от пуха распоротых перин. Обвязав руку ремнем, обнажив худое
лицо, шел дряхлый раввин и, стуча себя во впалую грудь, хрипло выкрикивал заклинания.
А за ним - евреи: царапали лица ногтями, тускло и нелепо глядели их глаза кверху, -
молитвы, плач, рев, жуть...
- Прочь! - сказал им Мышецкий. - Уходите в сторону вокзала... Бросьте все к черту и
уходите скорее! Задворками, задворками... Слышите?
Он остался один на пустынной улице. Сверкали на солнце осколки стекол. Снежило под
ветром пухом. Через мостовую, волоча перебитые лапы, тонко скуля, переползала собака.
Сергей Яковлевич достал из кармана "Ле Фоше", раскурил папиросу. Было стыдно и
мерзко. Послышался дружный топот сапог, захрустел под напором тел забор и с треском
обвалился на улицу.
Громилы шагали скопом - потные, яростные, молчаливые. Болтались на цепках
фунтовые гирьки, торчали ножики из-за голенищ. В этой своре князь узнал и того мужичонку,
кривоногого шута, что распевал под его окнами дурацкие частушки.
- С тебя и начнем, - сказал Мышецкий.
Это был его первый выстрел в жизни и сразу - по человеку. Мужичонка присел, дико
озираясь, и вдруг заорал что есть мочи, вкладывая в этот вопль всю свою боль, всю свою
любовь к этой постылой жизни...
Громилы схватили его и, грохоча сапожищами, поволокли обратно. А с другой стороны
улицы подходили четыре человека. Мышецкий узнал их по твердой походке, по тому, как они
держали руки в карманах, сжимая оружие.
Рабочие депо поравнялись с ним, и один остановился.
- Послушайте, - сказал он Мышецкому, - вам лучше не ввязываться в эту историю!
Идите по своим делам, князь...
- Я ответствен за все, - ответил Мышецкий.
Рабочий постоял немного, посмотрел на револьвер в руке высокого человека в пенсне со
значком кандидата правоведения на лацкане мундира.
- Савва Кириллыч Борисяк, - добавил он осторожно, - просил вас тоже, чтобы вы не
вмешивались. Мы восстановим порядок сами!..
Губернатор с трудом доплелся до номеров, где жила его сестра, медленно преодолел
лестницу. В комнате, как всегда, было мрачно, шторы опущены. Поник иссохший фикус.
Додо в самой невообразимой позе лежала на диване, раздерганная и страшная, с
закаченными под лоб глазами, и показалось ему, что она жестоко изнасилована кем-то. Из-под
мятой блузки вывалилась грудь со множеством родимых пятен на ней, и сосок ее был черен,
как сгусток запекшейся крови.
"Всюду - кровь, кровь, кровь!" - любила говорить Додо.
Вот теперь кровь и на ней. Только сейчас Мышецкий понял, что сестра просто пьяна, и
ощутил запах сладкого рома, пропитавшего всю комнату...
Все кончено! Он заплакал и вышел, как от покойника.
Рано утром этого же дня, когда в городе еще все было спокойно, Огурцов надел чистую
рубашку, затеплил свечу перед иконой и тронулся в героический путь.
По мере приближения к заставе все чаще стали встречаться люди, вступившие на стезю
народной трезвости. За городом примкнули к толпе мужики из соседних деревень, плакали
бабы, надеясь на чудо. Шли как на праздник - с песнями и гармошками.
И палило над извечным русским горем великолепное, щедрое русское солнце...
А вот и первый кабак. Народ куражился возле приветливо раскинутых дверей, ломался и
кочевряжился перед собственной слабостью:
- А вот и выпью... А вот и нет! А што мне? Я человек слободный!
И выли бабы. Рыбкой заскакивали пьяницы в "монопольку", выходили, посоловев,
вытирая губы подолами чистых рубах.
- Дальше... Трогай, паря! За дубками ишо причастимся. Покедова-то зарок не даден.
Ей-пра, и согрешим...
Огурцов тоже не устоял - выпил, закусил ватрушечкой. Шли далее, сбиваясь с стадо,
баламутя дорожную пыль. И вязли в этой пыли неумные песни. Ослабших по дороге, после
неоднократных "причастий", кидали в телеги навалом, как поленья. Дребезжали по каменюгам
колеса, болтались головы, как подсолнухи.
Огурцов пристроился в ногу с одним оборванцем, который неожиданно поцеловал старого
пьяницу и признался, что он последователь Шопенгауэра.
- Вы можете презирать меня, - сказал он, заплакав, - но я ничего не могу с собой
поделать. Как хотите, но у меня чисто индуктивный метод мышления!
- Ничего, - ответил Огурцов, - это пройдет. С кем не бывает?.. Только бы до заимки
дотянуть. Там, говорят, еще не берут зарока!
И до самых монастырских ворот не брали зарока. А потому, когда прибыла толпа
жаждущих исцеления, монахи часа два трудились в поте лица своего, сортируя мертвецки
пьяных... Поклали на лужайке рядами, перекрестили и оставили с богом.
- До завтра отойдут... Готовь бланку писать!
Огурцов проснулся среди ночи от собачьего холода. Встал, огляделся. Не сразу и понял,
где находится. Какие-то фитили горят, рядом храпит "последователь Шопенгауэра". Блестят
под луной гладкие плиты монастырских дорожек.
- Похмелиться бы... - зябко вздрогнул старик.
- А эвона, - подсказали ему. - Иди к монахам. Только постучись в просвирную
тишком. Поднесут, коли деньги имеешь...
Побрел Огурцов в просвирную. Мати дорогая! Вот где рай-то: почти трактир, только
подают не половые, а сами монахи.
- Цыц-цыц, - говорят. - Не проговорись...
И берут за полсобаки, вестимо, в два раза дороже, чем в "монопольке". Ладно, делать
нечего. Так уж на роду написано. Только бы рубль не пропить - иначе зарока не дадут.
Хлебнул Огурцов и определил:
- Разбавлена у вас святой вод
Закладка в соц.сетях
