Жанр: Электронное издание
Pikul-19
...л.
- Ну и ладно... Лес дам, а там пусть хоть казино строят!
Снова начал теребить Борисяка:
- Слушайте, господин инспектор, мне это уже надоело... Вчера я повернул с полдороги
лошадей обратно - невозможно выехать на окраины. Когда вы уничтожите эту заразу на
салганах?
- Так что же, прикажете запалить их? - возмутился Борисяк. - Они ведь тоже не
дураки, салганщики: санитарные меры в удалении от города соблюдены!
- А застрахованы?
- Надо полагать - застрахованы.
- И кем?
- Ну, князь, истинного хозяина салганов вы не доищетесь.
Сергей Яковлевич сказал - прямо в лицо Борисяку:
- Правительство его императорского величества с уважением относится к праву частной
собственности и всегда будет стоять на страже частного капитала.
- А тогда - о чем разговор, князь?
Санитарный инспектор повернулся, собираясь уходить.
- Постойте, - задержал его Мышецкий. - Я еще не кончил. Борисяк остановился, и
вице-губернатор договорил, уже не глядя инспектору в глаза:
- И я буду строго преследовать любое нарушение законности. Однако... - Мышецкий
выждал с минуту. - Однако я не стану возражать, если эти салганы, как источник заразы в
губернии, случайно сгорят от неосторожной искры... Вы меня поняли?
- Но я... - начал было Борисяк.
Сергей Яковлевич поднял ладонь:
- Не надо. У меня с вами никогда не было этого разговора.
Инспектор, слегка побледнев, кивнул. Мышецкий продолжил:
- Человек, имя которого не должно меня интересовать, случайно явится причиной
пожара на салганах... Вы отыщете его...
Он мельком глянул на Борисяка и выложил двадцать пять рублей:
- Вот вам деньги, которых я вам никогда не давал, а вы их никогда у меня не брали...
На этом они и расстались. Мышецкий понимал, что на Обираловке найдется много
охотников на четвертной билет. Кстати, вспомнив об Обираловке, он вызвал к себе Чиколини и
как следует отлаял его, старую бестолочь, за то, что до сих пор продолжается бандитизм на
улицах.
Бруно Иванович покаялся, после чего с прискорбием доложил, что околоточный Серый
взял у старухи Булдаковой взятку.
- Чем взял? - спросил Сергей Яковлевич.
- Самоваром, - застыдился Чиколини. Мышецкого даже передернуло:
- Что у него? Чай пить дома не из чего?
- Привычка-с... Что дали - то и взял.
И тяжко вздохнул кандидат правоведения.
- Ладно, - сказал он. - Пусть придет ко мне... Серый!
Серый пришел - здоровенная дубина, под потолок, в шинели по случаю ветра,
увешанный регалиями за непорочную службу, которых скопилось на его груди немало.
- А где же самовар? - устало спросил Мышецкий.
Околоточный молчал, только - знай себе - двигал сапожищами да честь отдавал: раз
ручкой, два ручкой. А сапожищами - хлоп, еще раз - хлоп!
- Беги за самоваром, сукин ты сын...
Он заставил Серого, не снимая регалий, взять самовар и выйти с ним на площадь перед
присутствием.
- Будешь стоять, - велел Мышецкий. - Стой и думай. Ведь это нехорошо: последнее
забрал у старухи... Вот и думай!
Серый взял самовар за обе ручки и вышел на площадь. Толпа измывалась над ним, а он
все стоял, посверкивая яркой медью, и... думал, наверно? Прикаливало солнышко, люди
приходили и уходили. Дворники поливали площадь - забрызгали Серого. Но он даже не
пошевелился.
И разбегались от самовара веселые солнечные зайчики...
Мышецкий занимался своими делами. Писал, рассуждал, ругался, мирился, а Серый все
стоял на площади как грубое изваяние. После полудня он грохнулся наземь, и, дребезжа по
булыжнику, откатился в сторону самовар.
- Что с ним? - удивился Мышецкий.
- Удар, ваше сиятельство.
- Отчего бы это?
- Вечная память, ваше сиятельство...
Чиколини потом, вытирая слезы, принес бумаги: вдова Серого хлопотала о пенсии. Сергей
Яковлевич подписал их, просил дело ускорить.
А где-то за спиною клокотали тучи: в Уренске (он уже знал об этом) отзывались о нем не
иначе как о лютом звере. И взяточника похоронили, и собрали денег на крест ему, и рыдали над
его могилой, а Мышецкого в открытую проклинали.
Сама же старуха Булдакова, за которую он вступился, кричала ему в спину:
- Загубил служивого, ирод окаянный! Чтоб тебе ни дна ни покрышки...
Ото всей этой бестолковщины Сергея Яковлевича все чаще стало тянуть из города в
степи. Постепенно поселения, раскинутые на пустошах, становились его любимым детищем.
Теперь, когда "самоходы" осели на земле, оставалось только оберегать их от беркутов в
вицмундирах, алчущих клюнуть мужика в самое темечко.
Сергей Яковлевич - первым делом - распространил на поселян правила
Переселенческого комитета, освобождавшие их на ближайшие три года от налогов. Это
кое-кому не понравилось в губернии, но Мышецкий повел себя круто и законно.
Вообще юридическая казуистика, которой он посвятил свои юные годы, приносила свои
плоды: Мышецкий свободно сумел доказать, что черное, господа, совсем не черное, -
взгляните, пожалуйста, на дополнение к статье 218-й, там ясно сказано, что это белое...
И его побаивались! Но ничто не могло остановить скандального процесса между
супругами Поповыми, и здесь Сергей Яковлевич был бессилен. Додо с бешенством рвалась
обратно - в свое титулованное девичество.
"Ах, Додо, Додушка, - печалился Мышецкий не раз. - До чего же ты испоганилась..."
А как жалок Петя, упершийся в христианские правила брака.
Консистория сразу же отказала Додо в разводе, и Мелхисидеку оставалось только мирить
их. Но как он делал это, бесноватый? Мышецкому казалось, что владыка берет жену и мужа -
и сталкивает их лбами. Больно ушибленные, они еще больше звереют.
При отправке в степь леса, обещанного поселянам, Сергей Яковлевич случайно нащупал
одну язву в делах губернии, а именно - уничтожение последних лесов в северных уездах.
Задумав разобраться в этом вопросе, он сначала решил развязаться с Додо и Петей.
- Ближайшие дни я буду очень занят, - сказал он при встрече, - и не смогу уделять вам
должного внимания. А потому пригласил вас к себе. Пожалуйста, не топчитесь в передних
преосвященного. Этим вы делу не поможете... Додо, скажи, чего ты хочешь?
Сестра, нахохлившись, сидела в кресле.
- Ты же знаешь, - ответила она.
Сергей Яковлевич повернулся к обрюзгшему Попову, в голове которого уже
проблескивали ранние седины.
- Петя, а чего домогаетесь вы?
- Вы же знаете, - ответил шурин, - я... люблю! Я и так отказался от многого. Оставьте
мне хотя бы право называть себя мужем вашей сестры...
- И вы добьетесь этого. Додо, я призываю тебя к благопристойности... Слушайте! -
сказал он. - Слушайте же вы, глупые люди... Я хочу предостеречь вас от ошибок!
Он раскрыл приготовленную к приходу Поповых книжицу:
- Я прочту вам об юридических правах супругов по законам Российской империи... Вот!
О прекращении и расторжении браков. Пункт первый: "Брак прекращается сам собою только
через смерть одного из супругов..."
И вдруг сестра выбралась из кресла, накинула шаль:
- Ты куда, Додо? - остановил ее Сергей Яковлевич.
- С меня достаточно!
- Сядь, Додо. Я прочту тебе все, чтобы ты поняла, насколько бесполезны твои потуги на
развод...
- Нет, - возразила сестра упрямо, - дальше не надо. Прочти только первый...
- Хорошо. - И снова над седеющей головой бедного Пети прозвучали слова о правах
супругов Российской империи: "Брак прекращается сам собою только через смерть одного из
супругов".
Евдокия Яковлевна решительно направилась к двери.
- С этим я вполне согласна! - заявила она, удаляясь.
Петя закусил толстую губу и тихонько завыл. Сергей Яковлевич шлепнул книгой об стол,
сдернул с носа пенсне. "А ну вас всех!" - подумал он.
- Сергей Яковлевич, - затряс головой Петя, - зачем вы так? Ведь Додушка... Теперь я
боюсь за нее!
- Вы дурак, Петя, - четко выговорил Мышецкий. - Авдотья умнее вас, и бойтесь за
себя... Но, окажите мне милость, не впутывайте более меня в эти дрязги! Прощайте,
Петенька...
Итак, главное сейчас - лес.
Вытянув перед собой кулаки, Мышецкий уселся на свой вице-губернаторский трон и с
высоты величия стал уличать. Боже, какие только позы не принимала казенная палата,
изворачиваясь под уликами! Чиновников корежило так, будто их жарили.
- Прекратите врать, - сказал Мышецкий, - лучший показатель лесного обнищания -
рыночная стоимость дров. Еще десять лет назад сажень стоила девять рублей, теперь в Уренске
она стоит около сорока, а мужик топит навозом и соломой!
Сергей Яковлевич угрожал, но и сам трусил: точного закона об охране лесов не было.
Правило же напоминало дышло: куда повернешь - туда и вышло. Лесохранительный комитет
(вор на воре) при казенной палате знал, что угрозы Мышецкого законом не подтверждены.
Мужики с 1861 года сводили леса под корень, выручку быстрехонько пропивали всем
миром, а потом сами же плакались, что нечем стало избу подновить. Дворяне - те жили по
королевскому принципу: после нас хоть потоп; они - как дикие кочевники: поживут,
разворотят все вокруг себя и бросят.
Теперь аукнулось! Мужика, вырубившего колоду для гроба, разоряли вконец сотенным
штрафом и пускали с семейством по миру. А помещикам продолжали отпускать право на рубку
и расчистку многих десятин леса на песчаных почвах.
По всей Уренской губернии образовались обширные котлованы сыпучих песков,
наступавших на засеянные поля...
- Вспомните! - бушевал Мышецкий. - Не вы, так дети ваши еще не раз меня вспомнят.
Будет здесь новая Сахара, еще наездитесь на верблюдах!..
С разливом реки дворяне сразу же бросились раздобывать себе деньги. На пристани
толклись откупщики и перекупщики, люди тароватые, наезжие, с монетками вместо сердца. Им
ровным счетом плевать: будет здесь Сахара или не будет, лишь бы купить подешевле, а продать
подороже.
Сергей Яковлевич повесил у себя в кабинете почвенную карту Уренской губернии.
Казенная палата могла теперь разрешать вырубку леса только по утверждению
вице-губернатора. В некоторых уездах Мышецкий пошел еще дальше и возложил на
землевладельцев подсадку лесных пород, укрепление раскорчеванных участков шелюгой и
дерном.
Сущев-Ракуса пригляделся к этому делу и предупредил:
- Не сломайте себе шеи, князь! Лес - это деньги. Дворянство сильно обеднело и не
позволит щипать себя дальше. Вы местный вице-губернатор, но вы не местный помещик...
- Почему вы это мне говорите, Аристид Карпович?
Жандарм слегка помялся:
- Не хочу пугать вас. Однако... умный вы человек и должны понять. Конкордия-то
Ивановна ведь живет лесом!
Мышецкий оторопел: вот об этом-то он как раз и забыл, а ведь расчеты за хлеб с
Мелхисидеком еще не закончены.
- Благодарю вас, Аристид Карпович, но я думаю, что все обойдется...
И вот он снова у этой женщины: Монахтина мила, очаровательна, нарядна, но
сосредоточенна. В комнатах ее стоит приторный запах духов, окна затянуты от мух
бриз-бризами.
- Князь, - спросила она, выбрав удачный момент, - что вы так ополчились против
салганов?
Мышецкий не ответил ей ни да, ни нет, но в голове этой женщины уже началась бойкая
работа. Глаза ее обострились.
- Кстати, - напомнил Сергей Яковлевич, - я слышал, что вы тоже продаете свой лес?
Кажется, в Запереченском уезде?
Конкордия Ивановна удивилась:
- Кто это вам сказал? Ничего подобного.
- Вот как?
- Я его куплю, - ответила Монахтина и стала разливать чай...
Прощаясь, он нагнулся к ее руке, а Конкордия Ивановна поцеловала его в лоб.
- Меня окружают сплетни, - сказала женщина с грустью. - И потому я прошу вас,
князь: доверяйтесь в отношении меня исключительно своим наблюдениям. Поверьте, что с
вами я абсолютно искренна!
- Я верю, - и Мышецкий успокоился.
Влахопулов последние дни ничем не проявлял себя: раскис и будто замер в ожидании.
Пропадал на телеграфе, пить стал больше обычного, нос его совсем превратился в сливу. Не раз
спрашивал, как повесили "масона".
Однажды он честно признался:
- Чувствую, Сергей Яковлевич, что я вам уже мешать стал. Потерпите... Вот уберут
меня отсюда, тогда можете хоть всю губернию перенести на другое место! Только дайте мне
уйти из Уренска спокойно...
В один из этих дней Мышецкий поехал по делам в пароходство, а когда вышел из
конторы, кучера не было на козлах: видно, убежал квасы пробовать. Сергей Яковлевич решил
подождать его, уселся в коляску.
Прошел мимо мужик в сапогах, нещадно избивая простоволосую красивую молодку;
следом бежал народ, смеялся.
- Ты чего бьешь ее? - вступился Мышецкий.
- Да вот, господин ласковый, гоню домой свою суку. Три дня скотина не кормлена, а
она, подлая, на пристанях с бурлаками ночует, пиво пьет с ними... Насилу сыскал!
- Ну-ну, - сказал Мышецкий. - Только бить на улице нехорошо, брат!
Потом остановились две хорошенькие гимназисточки, одна из них сказала другой по
секрету.
- Так ты смотри, Олька, не проговорись: эту ночь я у тебя ночевала... Если спросят - не
ошибись!
И вдруг тяжело качнулась коляска, густо пахнуло на Мышецкого сивухой. Рядом с князем
нагло уселся какой-то страшный бродяга-обираловец.
- Не узнаете, князь? - спросил он сипло. - Так не откажите на построение храма...
Мышецкий вспомнил: один раз - с венком тины на голове, когда сбивали плоты, другой
раз - в ночном окне, на балу в Дворянском собрании. "Доколе же?"
- Что вы меня шантажируете? - закричал он испуганно.
Он ударил его каблуком в бок, и бродяга вывалился из коляски. Подскочил откуда-то
городовой и сильно встряхнул бродягу могучей дланью:
- Куды деть прикажете, ваше сиятельство?
Мышецкий, не ответив и не дождавшись кучера, нахлестнул лошадей, и они понесли.
Часто билось сердце. "Боже, - думал он, - если это тот человек, то как он быстро опустился!
И зачем он здесь?.."
Домчал до номеров Супляковой, взбежал по лестнице. Додо его не ждала.
- Додо, - сказал он, запыхавшись, - тебе не встречался в городе граф Подгоричани?
- Анатолий Николаевич? - удивилась сестра. - Господи, спаси меня и помилуй. А
разве...
- Да нет. Я просто подумал!
Вечером его навестил Борисяк, и Мышецкий спросил его:
- Человек, имени которого я не знаю, взял ли у вас те деньги, которых я вам никогда не
давал?
- Взял, - ответил инспектор. - Но я не давал ему никаких денег...
- Их и не было, этих денег! Будьте готовы.
3
Пауль фон Гувениус (или Павел Иванович), конечно же, не читал творений Козьмы
Пруткова, где сказано: "И терпентин на что-нибудь полезен!" Но зато, после памятного
знакомства с господином Паскалем, он твердо усвоил, что саранча создана именно для него.
Как живой пример, стоял у Павлуши перед глазами, осиянный нимбом члена
Государственного совета, генерал Цеймерн - если бы не саранча, не быть ему генералом! А
вот ведь повезло человеку...
И снились фон Гувениусу несметные полчища шуршащих тварей, которых он сокрушит
железною пятою, чтобы осесть под старость в малиновом кресле.
Впрочем, Павел Иванович был честен в своих поползновениях сделать карьеру за счет
русской саранчи. Ему хотелось только поскорее прийти, увидеть и победить ее. Последующие
блага зависели уже от признательной России, которая несомненно оценит его заслуги.
Вот с такими-то мыслями, запасшись свежевыпущенным циркуляром, Павел Иванович и
выехал однажды из города на просторы Уренской губернии. Сопровождал его в казенном
путешествии, оплаченном по закону, только некий чин - лицо хмурое и многоопытное. Он же
был первым человеком на русской почве, который продемонстрировал перед Павлушей всю
силу уважения к циркуляру.
Случилось это так. Остановились для обеда в большом селе. Зашли в трактир, и чин
прочел хозяину циркуляр: дошло до моего сведения и так далее... Короче - не следует
угощать начальство бесплатно.
- Учини расписку, - велел чин по прочтении.
- Так что, вашбродь, учиню. Мигом!
- Прибей "таксу" на видном месте... Да и развернись: котлеток нам с жару да полсобаки
поставь и не греши!
Выпил чин полсобаки, разжевал Павлуша котлетки.
- Хозяин! - позвал чин. - А сколько много ли с меня?
- Да ничего, вашбродь. Как можно...
Чин развернулся - хрясь в ухо:
- Циркуляр читал? Читал... Расписку чинил? Чинил... Это што же выходит? Ты -
бунтовать? Гони красненькую, иначе я тебя в протокол засуну по самые шулята...
И спрятал чин в карман "красненькую", подмигнул Павлуше:
- Прикажите далее ехать, сударь...
Очень этот способ Павлуше понравился. Впрочем, обращался он к чину за все время пути
скорее как к путеводителю и переводчику в туземных краях. Чин между тем проводил в жизнь
свой "циркуляр" и сокрушал кое-кого по дороге.
"Сокрушения" эти производились, как правило, над мужиками, которые должны были
обеспечить проезд фон Гувениуса по губернии. Лошадей в деревнях жалели, каждая была на
учете в хозяйстве - время-то рабочее.
- У-уррррр!.. - говорил в таких случаях чин и тут же сокрушал; так что задержки не
было, - фон Гувениус катился со своим циркуляром как по маслу...
Павел Иванович посматривал на своего попутчика с уважением. У него - свой циркуляр,
у чина - тоже имеется. Вот и конец пути: соприкосновение трех уездов, подвздошина всей
Уренской губернии. Отсюда было решено напасть на саранчу...
Вылез фон Гувениус из телеги и огляделся. Уныло и пусто мокли поля под моросью.
Покосившиеся избенки торчали в небо горбами крыш. Под громадными лопухами на обочинах
дороги лежали деревенские собаки.
- Гав, гав! - припугнул Павел Иванович одну из них; собака встала и, поджав хвост,
ушла куда-то - русская собака, битая собака...
Фон Гувениус жаждал распространить свой циркуляр на русских пейзан, но деревня
одичало глядела окошками: мужики и бабы находились в поле. Работали!
- Но этта есть циркуляр, - недоумевал Павел Иванович. - Его надо исполняйт...
Чин распорядился: мужиков и баб с помощью старосты погнали с полей обратно в
деревшо. Павел Иванович взобрался на телегу и громко прочел циркуляр.
Над толпою повисло скорбное молчание. Тихо накрапывал сеянец-дождик. Мужики
подтолкнули вперед старосту:
- Кондратушко, милок, выручи! А уж мы тебя... озолотим! Два ведра миром поставим.
Ей-пра, хошь лопни...
Староста, прижав к животу шапку, смотрел на чиновника.
- Ваш благородь, - вступился он за односельчан. - Какое тут... Рази же саранча
бывает в такую пору? Да николи, ваш благородь! У якимовских - верно, аж крыши пожрала.
Так это кагды было-то?
Павел Иванович посмотрел на чина.
- У-уррррр! - сказал тот, готовясь сокрушить...
Россия вообще - забавная страна! Как-то император Павел, недовольный одной дамой,
велел ей "намыть" голову. Это было исполнено в точности: генерал фон дер-Пален пришел в
дом этой дамы и самолично вымыл в тазу ей голову. "Приказ его величества, мадам!" - так
объяснил он свою любезность...
Мужики взъярились противу Павлушиного циркуляра, вечером "чину" тоже было
произведено хорошее сокрушение. В темноте-то не видно - кто. Но прибыла тут на подмогу
уездная стража, и циркуляр стал приводиться в действие.
- Начинайт! - велел фон Гувениус...
Чин незамедлительно развел мужиков по округе - копать канавы. Баб посадили за шитье
мешков из крестьянского холста. Стариков и детишек погнали в соседний лес (верст за сорок)
собирать валежник.
Жизнь перевернулась!
Павел Иванович начинал свою карьеру честно. С утра, ничего не поев, вымокнув под
дождем, он проверял с рулеткой ширину и глубину канав.
Путеводной звездой светил ему генерал Цеймерн на этом зябком глинистом поле...
- Плохой канава, - говорил он. - Кривой канава.
- Ваш благородь, - взмолились мужики, - какой денек прошел... Побаловались и
будя! Ослобоните...
Но за спиной Павлуши стоял чин.
- У-уррррр, - говорил он, и канава выравнивалась по линейке - прямая, как полет
одинокой вороны.
Автор проекта уничтожения саранчи мыслил так: хворост будет гореть, дым погонит
саранчу в канавы, где - очевидно - негодные твари и будут закопаны землей.
Непонятно было только назначение мешков, но немецкий ум рассудил быстро:
- Саранча собирайт в мешок! Рраз - и давить надо...
Циркуляр действовал три дня. Работа на полях была заброшена. Павел Иванович не
уставал проверять ширину канавы и считать мешки.
На четвертый день, когда фон Гувениус попивал в избе молоко, протиснулся в двери
староста и упал перед ним на колени.
- Что это есть? - спросил Павлуша у чина.
- Моченьки нашей не стало! - всхлипнул староста. - Уж не взыщите, ваш-благородь,
собрал, сколь мог... Да уезжайте, а то мужики худо задумались - не быть бы кому биту!
Размотал староста грязную тряпицу и выложил перед фон Гувениусом трепаную пачку
денег.
- Этта есть... взятка? - возмутился Павел Иванович.
- У-уррррр, - напомнил о себе чин, но урчание его теперь отзывало игривой
ласковостью.
Староста поник головою, так что можно было видеть его заросший затылок.
- Сколько могли, - повторил он.
Павел Иванович плюнул на пальцы и пересчитал деньги. Ни много ни мало - двести
рублей. И он даже не просил!
- О-о, - сказал Павел Иванович старосте, - ты добрый человек. Я возьму их у тебя...
Но циркуляр есть циркуляр!
И вдруг чин сказал:
- Прикажите далее ехать...
А далее события разворачивались уже в порядке ускоренном. Быстро сгонялись мужики,
ставились условия о холсте и канавах, после чего называлась сумма. Как правило, все шло
гладко - без запинки.
Саранча быстро уничтожалась!
С каждого уезда накапало по семи тысяч. Еще вчера живший на даровых хлебах,
таскавший сигары из стола князя Мышецкого, фон Гувениус возвращался в Уренск весьма
утяжеленным. Чин же, помимо прямых доходов, имел еще по червонцу от каждого уезда за
неоднократные "сокрушения" и тоже был весьма доволен.
Чуткая душа фон Гувениуса пребывала в отменном согласии с совестью: ведь он даже не
намекал на взятку, ему сами давали. Эти грязные русские свиньи сами развратили его!
В блаженном настроении появился Павел Иванович перед своим братцем, похвастал
успехами.
- Ну а как у тебя?..
Тем временем братец его Генрих (или Егор Иванович) пригрелся на теплой груди
титулярного советника Паскаля. Знакомство его с Осипом Донатовичем окрепло в негласном
содружестве. Очень уж был обаятелен этот чиновник!
В один из дней Паскаль залучил Егора Ивановича к себе на дом. Поговорили - о том о
сем. Попили чайку с медом. В ответ на восторги немчика, который никак не мог забыть
чародейства с картами, Осип Донатович, заметил небрежно:
- Да это ерунда, мой милый! Плешь собачья...
- Да как же? Как же? - заволновался фон Гувениус.
- А вот изволь сюда посмотреть...
Взял колоду, срезал ее на пальце. И вдруг начались такие волшебные превращения, что
фон Гувениус совсем ошалел. Откинув назад манжеты, Осип Донатович рассыпал перед ним
карты в самых таинственных сочетаниях: короли уплывали куда-то по воздуху и превращались
в дам. Нужные карты отыскивались под столом или в кармане самого фон Гувениуса.
- Назови мне карту, - сказал Осип Донатович.
- Какую?
- Ну, любую. Называй!
- Семерка трефа.
- Получи! - И мгновенно к носу его была приставлена семерка трефа. - А вот,
видишь... - И семерка обернулась тузом.
Паскаль похлопал фон Гувениуса по плечику и сказал:
- А то, что видел ты в Дворянском собрании... Так и быть! Сделаю и для тебя. С такой
картишкой не пропадешь, Егорушка. Называется - "гильотинка"...
Выдвинул ящик стола, битком набитый свежими колодами.
Достал одну карту, острым ножом ловко расслоил ее на два пластика. В ход пошли
ножницы, клей, пергамент и свиная щетина. Через полчаса работы в руках Егора Ивановича
была "гильотинка" - предмет мечтаний молодого человека.
- Вот так, - сказал Осип Донатович. - Постучи легонько ребрышком, вроде бы ты
задумался о чем-то... Ну, постучи, постучи! Не стесняйся, милый... Все так начинали!
Егор Иванович постучал, и "гильотинка" сработала: шестерки превращались в семерки,
на семерку набегала восьмерка.
- Я вам так благодарен, - расчувствовался фон Гувениус. - Такое счастье... Если бы
моя мама была жива - вот бы она порадовалась!
Осип Донатович дружески обнял Егора Ивановича:
- Учиться тебе надо, Егорушка, учиться...
- А я ученый. Дерптский университет. С классом вышел.
- Ну, и какой же у тебя класс?
- Четырнадцатый. По "Табели о рангах". Не везет...
- Университет - для дураков хорош. Да и что тебе дает класс? Вон я и в девятом классе
- что толку? А получившись, можешь сорвать тысяч двадцать-тридцать на ярмарке...
- Я? Один я?
- Нет, Егорушка, - вразумил его Паскаль, - такие вещи в одиночку не делаются. Учись
подчиняться кому следует...
Поздно вечером, уже накануне ночи, Осип Донатович повез фон Гувениуса за город,
провел его на полутемную дачу. Изо всех углов, словно сговорившись, забили часы -
хрипатые и тонкие, колокольные и звончатые.
- Ой, я боюсь... - сказал фон Гувениус.
- Иди, иди, Егорушка, - подтолкнул его Паскаль.
К гостям вышел сам Атрыганьев - в халате, нечесаный, с похмелья.
Набулькал полный стакан содовой, жадно выпил.
- Привел? - спросил кратко. - Ну и хорошо... Уренский предводитель дворянства
бросил Егору Ивановичу две колоды карт - совершенно одинаковые с виду, новенькие.
- Разбазарь "аделаиду", - велел он.
Осип Донатович вступился за своего ученика:
- Борис Николаевич, он "аделаиду" еще не знает. Я ему только "гильотинку" сбагрил...
Представьте себе: молодо-зелено, а желание пить да жрать тоже имеет!
Атрыганьев обошел фон Гувениуса вокруг, словно ученый кот вокруг дуба.
- Что-то, брат, - сказал он, морщась, - вид у тебя шибко провинциальный. Лоску не
вижу... Штаны висят. Весь ты в клетку, будто шахматный. Ёська, ты проследи!
- А что ему? - спросил Паскаль. - Фрачную пару, колечко на палец. Монокль можно,
как принцу картофельному.
Атрыганьев примерился к фон Гувениусу.
- Да, - согласился он, - стеклышко в глаз ему не повредит.
- Так как же? - спросил Паскаль. - Готовь его под "гильотинку"...
- Мне монокль не нужно, - возразил Егор Иванович.
- Но-но! - грозно рявкнул Атрыганьев. - Тебя никто и не спрашивает. Надо будет, так
и кольцо в ноздрю тебе вставим. Здесь тебе не Европа, а - Уренская губерния, входящая в
состав великой Российской империи... Понял?
Фон Гувениус мелко задрожал. А предводитель вдруг спокойно протянул обращенному в
новую веру две сотенных.
- На вот, - сказал. - Побывай
...Закладка в соц.сетях
