Жанр: Электронное издание
Pikul-19
...- Куда вы их, братец?
- На пристань...
"Ну, делать нечего", - решил Сергей Яковлевич. Впрочем, он был уже готов к этому.
Одну-две баржи перехватят этапные. Но сумеет ли пароходство обеспечить переселенцев на
будущее? Смешно говорить: даже читинских не всех забрали. А казанские путейцы гонят
эшелон за эшелоном...
Пришлось утешить себя успокоительной тарабарщиной: "Без працы не бенды кололацы.
Будем думать завтра..."
Как следует выспавшись, Сергей Яковлевич с утра засел в присутствии, где его сразу же
огорошили:
- Ваше сиятельство, Иконников перекрыл улицу рогатками и никого не пропускает.
- На каком основании?
- Но вы же заставили его покрыть мостовую?
- Так что же?
- Ну вот. Он мостовую покрыл, но, говорит, не за тем, чтобы по ней другие ездили.
Мостовая стала его мостовой!
- Да что он - с ума сошел?
- Не можем знать...
Пришел Кобзев и направил его мысли в другую сторону.
- Вот раскладка, - сказал он. - Даже если баржи обернутся по реке дважды туда и
обратно, то все равно не вывезут из губернии и половины Свищева поля. Надо что-то срочно
изобретать!
Сергей Яковлевич постучал себя пальцем по левому виску.
- Вот тут что-то болеть стало, - сказал он. - Я уже устал от изобретений. Я изобретаю.
И все вокруг меня тоже изобретают. Час от часу не легче!
- А если соорудить плоты? - предложил Кобзев.
- Лес дорог. Наверх поднимут, а обратно, боюсь, пароходство не спустит.
- Может, все-таки попробуем?
- Рискнем.
- В три раската?
- Что вы, дорогой Иван Степанович! Лес пригодится для нашего расейского
плюгавства... Давайте в один раскат.
- А вот это рискованно!
- Ну, будем сажать и смотреть. Не дадим же мы затонуть им у берега. Велите бревна
вязать покрепче... А что у вас там с томской партией?
- Весьма бестолково. Часть заболела, уже в бараках. Если отправлять, то муж уедет -
жена останется, мать уедет - дети в бараке... И народ не безмолвствует!
- Понимаю.
- А в бараке почти не лечат. Больше вяжут да водой окачивают. Но выпустить тоже
нельзя. Очень боюсь, чтобы не попался кто-нибудь из Астрахани, - там снова чумой запахло...
- Типун вам на язык, Иван Степанович!
Оставшись один, Мышецкий пытался вспомнить, что занимало его перед приходом
Кобзева, но не смог сосредоточиться.
В голове с утра уже начался сумбур: Додо перемешалась с бревнами, подарки султана
Самсырбая с мечтами о постройке в Уренске хлебного элеватора.
- Сдавать начал, - сказал Мышецкий, поглаживая висок, и в этот момент на пороге его
кабинета предстала незнакомая фигура.
Вошедший офицер был дороден, грубоват. На лице его, от скулы, тянулся синеватый
шрам, который кончался в углу широкого, как у лягушки, рта.
- Что вам угодно, сударь?
- Позвольте представиться: помощник начальника Уренского жандармского округа
капитан Дремлюга!
Мышецкий посмотрел на него с удивлением.
- Аристид Карпович никогда не говорил мне о вас.
Дремлюга подошел к столу и уверенно сел:
- Сие ничего не значит. Мой начальник не любит держать на виду своих подчиненных.
Да и мы, по долгу службы, предпочтительно обретаемся в тени. И ходим больше, ваше
сиятельство, вот так - по стеночке, по стеночке...
- Какова цель вашего визита ко мне? - спросил Мышецкий.
- Аристид Карпыч, - пояснил Дремлюга, - поручил мне от своего имени ознакомить
вас по некоторым вопросам...
- Хорошо. Давайте сюда, - протянул руку Мышецкий.
- Нет, ваше сиятельство. Бумаги не будет. Поручено передать на словах.
- Что именно?
- В частности, речь пойдет о прибывшем из Москвы социалисте Викторе Штромберге!
- Любопытно, - подстрекнул Мышецкий жандарма.
- Вышепоименованный, - продолжал Дремлюга отчетливо, - вчера был по
неосторожности схвачен чинами полиции...
- Ого!
- Тогда как демагогия Штромберга является доктриной официальной и одобрена свыше.
- Я что-то не совсем понимаю...
- Проще пареной репки, ваше сиятельство!
- Штромберг - социалист?
- Ярый! - ответил Дремлюга.
- В таком случае Чиколини прав?
- Чиколини глуп, - внятно ответил Дремлюга, - и об этом знают все в городе. Еще раз
повторяю вам, ваше сиятельство, что Штромберга не следует опасаться...
Мышецкий сомкнул перед собой в замок пальцы рук:
- Отвечайте просто: ваш Штромберг провокатор?
- Что вы, князь! - брезгливо отряхнулся Дремлюга. - Провокаторов мы науськаем и в
Уренске, совсем незачем вызывать их для этого из Москвы, деньги тратить. Но пропаганда
Виктора Штромберга должна изменить ситуацию!
- С кем встречался этот Штромберг в городе?
- Вчера он выступал на митинге в депо...
- Так.
- ...после чего ужинал с господином Атрыганьевым. "Хорош социалист, - подумал
Сергей Яковлевич. - Но еще лучше губернский предводитель дворянства!"
Мышецкий захлопнул крышку чернильницы, в которой купалась весенняя муха: так ей,
негодной...
- Скажите, - спросил он, - зачем вы посвящаете меня в эти интимные подробности?
- Чтобы вы не повторили ошибки Чиколини, - спокойно ответил Дремлюга.
- В таком случае я обещаю вам не соваться в вашу политику. Только один вопрос: что с
задержанным в банке?
- Выездной прокурор расследует... Задержанный уже назвал себя несколькими именами,
но повешен будет, пожалуй, под фамилией Никитенко (есть кое-какие предположения, что это
именно он).
- Разве он будет повешен?
- А как же? Он знал, на что идет, голубчик. Такие вещи не возьмется защищать сам
Плевако...
Дремлюга откланялся, шагнул к дверям, и тогда Мышецкий ударил его в спину.
- А - пила?
- Что пила? - не удивился жандарм. - Пила хорошая, ваше сиятельство. Фирма
"Колэн". Сделано в Париже. С маркой Золингена. Такой пиле позавидует любой хирург... Еще
раз - кланяюсь!
"Мудрецы, - подумал Сергей Яковлевич, - таких и нагишом не поймаешь..."
На пороге появился Огурцов.
- Ну-ка, - сказал ему Мышецкий, - окажите мне незначительную услугу: пройдитесь
по одной половице.
Огурцов прошелся кое-как - по трем сразу.
- Молодцом вы у меня, - похвалил его князь. - Ходить не можете, а еще ни одной
глупости я от вас не слышал... Только это вас и спасает!
Огурцов стоял, преданно моргая, и - ни гугу.
- Бог с вами... Лошади заложены?
- В самый раз, ваше сиятельство.
- Еду на подворье. - Мышецкий с хитрецой улыбнулся. - Если будут меня
спрашивать, говорите: губернатор уехал молиться...
Разговор с Мелхисидеком был у него короток.
Сергей Яковлевич сознательно решил ускорить события. Передавая под крутую руку
владыки озеро Байкуль, он понимал - потеря озера подстегнет с ответом и султана.
Сиятельный прапорщик должен осознать, что второй раз отыграться ему не удастся.
Или - или.
Владыка тоже распознал подоплеку этого безмолвного заговора. О госпоже Монахтиной
не было сказано ни единого слова.
Как на торге, хлопнули вице-губернатор с архиепископом по рукам, и Мелхисидек
спросил только об одном:
- А казачат ты мне пришлешь, князь, ежели киргиз ерепениться станет?
И ничего не оставалось Мышецкому, как ответить:
- Дам!..
О-о, теперь-то они его зажали... Сергей Яковлевич и сам хорошо понимал это. Но с
Мелхисидеком вроде бы расчеты были уже покончены.
Он мне - зерно, я ему - Байкуль.
Пора бы уж и Конкордии Ивановне потребовать с него комиссионные сборы!
"Молчит что-то... Верно, обдумывает - чем бы взять? А, может, наоборот, сама хочет
дать чего-либо?.."
4
Мышецкий был озадачен: где же люди - умные, зрячие, все понимающие и совсем
непричастные к чиновному быдлу? Неужели сенатор Мясоедов был тогда прав, говоря, что
таких людей он не встретит в Уренской губернии?
Да, конечно, от Борисяка (совсем не от Кобзева) тянется какая-то незримая ниточка -
именно туда, где живет разумно и тревожно, все, что есть ныне лучшего в России. И даже не в
цехах Уренского депо - нет, гораздо шире! - залегает уже могучий пласт взрывчатого
материала, готового потрясти основы великой империи. Погибнут тогда под развалинами и
Паскаль и Конкордия... "А я? Меня тоже завалит обломками?"
Сергей Яковлевич, будучи человеком неглупым, понимал также и то, что Борисяк (и
подобные ему) никогда не дадут ему даже подержаться за кончик той ниточки, уводящей к
спасению, как нить Ариадны, ибо он, его сиятельство, всегда останется для этих людей
чужим...
"Но почему? - думал князь расстроенно. - Да, я только исполнитель предначертаний
власти царя, но взрыв Революции, все оживляющей и все воскресающей, я бы, пожалуй,
приветствовал тоже". И снова и снова его мысли возвращались к переселенцам...
В разговорах с Кобзевым Сергей Яковлевич не боялся высказывать свое искреннее
мнение.
- То, что мы наблюдаем, Иван Степанович, - говорил князь, - это крамола, по сути
дела. Крамола по отношению к народу, одобренная самим правительством. И порождающая
другую крамолу, вполне законную, как ответ на это издевательство. Тридцать процентов
детской смертности... Тридцать! Ведь это же сознательное умерщвление народа, умного и
терпеливого!
Кобзев уже занимался подбором людей для расселения в Уренской губернии - на
необъятных пустошах степей. Конечно, он в первую очередь мог обращаться лишь к тем
"самоходам", которые уже отчаялись добраться до обетованной земли.
У которых уже не бренчало в загашнике ни единой копейки.
Которые осели на Свищевом поле - тупо и безрадостно.
Которые попросту устали передвигать ноги.
Метод воздействия на них был прост: вот земля у вас под носом, приглядитесь - сочная,
нетронутая, за Томском путь еще тяжелее, вам будет не дотянуть. Решайте: или - здесь, или...
Смотрите сами!
И семейства - победнее да посмелее - начали оставаться.
Узнав об этом, Мышецкий сразу же распорядился:
- Напишите официальное прошение от моего имени к командующему Уренским
военным округом. Пусть генерал-лейтенант Панафидин выделит мне, сколько сможет,
солдатских палаток. Я найду способ отблагодарить его... А сейчас срочно в три ноги, чтобы
Борисяк был здесь!
Борисяк, запыхавшийся, явился:
- Вот что, Савва Кириллович! Получив солдатские палатки, сразу же подвергните их
дезинфекции. За Кривой балкой заранее расчистите место, устройте ретирадные ямы. Баки для
кипячения воды... Начинайте строгий медицинский отбор группы переселенцев, остающихся в
моей губернии!
- Простите, - вмешался Борисяк. - Но поместить больных в холерный барак - значит
сразу похоронить. А среди детей, как правило, корь, дифтерит, скарлатина... Куда же я их
дену?
- И то верно, - призадумался Сергей Яковлевич. - Я тоже не совсем доверяю
Ениколопову... Тогда придется вам соорудить отдельный барак. На той же Кривой балке! Я
могу положиться на вас, Савва Кириллович?
- Это я сделаю, - бестрепетно ответил инспектор. - А что будет дальше - не ручаюсь.
- Дальнейшее я беру на себя...
Он позвал Огурцова, и тот предстал пред княжеские очи, уже сильно попачканный мелом.
Трудненько ему было стоять, сердешному.
- Так и быть, - разрешил ему Мышецкий, - можете облокотиться на стол... Слушайте!
Надобно, чтобы губернская типография срочно отпечатала бланки. Имя, отчество, фамилия.
Возраст и что-нибудь еще... там придумаете. А в конце - подпись Чиколини. Для начала пусть
отпечатают хотя бы две сотни...
Борисяк с Кобзевым ретиво взялись за дело. Панафидин оказался порядочным человеком:
помимо палаток, выделил в помощь трех военных фельдшеров. Скоро за Кривой балкой уютно
заполоскались белые полотнища, взвился над новеньким бараком красный крест. Здоровье
уренских поселенцев было проверено неторопливо, без суматохи, без угроз и паники.
Борисяк пришел однажды сам, радостный.
- Итак, князь, - сообщил он, - в карантине всего сто тридцать четыре человека.
- Выдержите их еще с недельку, да потом снимайте.
- Еще будут! Черпать не перечерпать...
- Знаю. Идите в типографию, возьмите заготовленные там бланки. Пусть их подпишет
полицмейстер.
- Зачем?
- Можете выпускать людей из этого позорного зверинца. Выдавайте им по выходе в
город бланк, заверенный Чиколини... Хватит им быть на положении прокаженных!
Весть о добротном житьишке уренских поселенцев дошла и до Свищева поля -
желающих разделить судьбу смельчаков заметно прибавилось и Сергей Яковлевич велел в
типографию отпечатать еще триста бланков.
Но зато оставшиеся на Свищевом поле совсем остервенели, требуя срочной отправки
дальше, и пришлось вызывать для их успокоения местных казаков.
Плетьми и бранью людей заставили смириться перед необходимостью выжидания.
Пароходство ссылалось на паводок и не торопилось с баржами.
- Плоты, плоты! - подстегивал Мышецкий свою канцелярию. - Только плоты спасут
нас. Еще неделя, две - и надо выкачать Свищево поле без остатка. Иначе - мор!..
Чиколини согнал из ночлежек местную голытьбу, обещая на обед водку, и началась
каторжная работа. Плоты собирались в ледяной воде - громадные, наспех сбитые скобами.
Сергей Яковлевич только единожды посетил место работ и велел полицмейстеру не жалеть
сивухи для голодранцев.
Он почти с ужасом смотрел, как бултыхались в стылой воде посиневшие подонки, с
матюгами и песнями подгонявшие одно бревно к другому.
- Вот она, Россия-то-матушка! - похвалился Чиколини, расхаживая по берегу. - Такой
и сам черт не страшен.
- Это верно, - суховато согласился Сергей Яковлевич. - Что-нибудь другое, но черт
нам не страшен...
Он еще раз глянул на работающих бродяг, и вдруг перед ним, словно леший, с венком
тины на голове, вынырнул из-под бревен усатый мужчина с побелевшими от холода глазами.
- Хрррр, - прорычал он, влезая на бревно пузом: мокрые штаны облепили его сытый
выпуклый зад. - Не крррути ладью, хузаррры-ы...
Этот рыкающий голос и эта усатая морда... Казалось, еще один нажим памяти - и он
сразу все вспомнит. "Однако же нет, не вспомнить".
- На Свищево, - махнул он, усаживаясь в коляску, - погоняй!..
Ему очень не хотелось ехать на Свищево поле, но он все-таки превозмог себя - поехал.
Громадная, тысяч в двадцать, ошалевшая от безделья толпа мучительно томилась на этом
позорище, стиснутом насыпью железнодорожного полотна и впадиною оврага. А дальше
грядками шли могилы и щербатился гнилой дранью холерный барак.
Постыло и противно выглядел здесь человек!
Раскисшие от весеннего тепла, переселенцы больше валялись на земле или бесцельно
бродили от костерка к костерку.
Бабы кормили детей, отупело и без стыда обнажая свое тело; старухи с ножиками в руках
"искались" одна у другой в головах, посматривая на Мышецкого из-под распущенных жидких
волос - с мольбой и надеждой.
Маячившие в отдалении казаки дополняли эту картину людской беспомощности и
разоренности.
Сергей Яковлевич имел неосторожность сказать:
- Завтра отправим томскую партию... Готовьтесь! Поверх пахучего людского месива
будто пыхнуло чем-то горячим, словно он плеснул водой на раскаленные камни. Толпа вдруг
зашумела, поднялась разом, топча под собой пламя костров и давя спящих.
Ровный гул заполнил Свищево поле, и Мышецкий увидел, как вскинули пики казаки...
Ениколопов недовольно заметил:
- Зачем вы это сказали им, князь? С порохом так не обращаются...
Сергей Яковлевич присел у стола, вкопанного в землю в тени барака, и подсчитал,
сколько людей останется на Свищевом поле после отправки томской партии.
- И немало останется, - опечалился он.
- Тысяч пятнадцать? - спросили его.
- Да, около этого...
Со звоном вылетело из окна стекло. Чьи-то руки - в крови и грязи - высунулись
наружу, словно ощупывая солнечное тепло.
- Я же вам говорил, - буркнул Ениколопов. - Вот и в бараке уже началось... Назад,
скотина! - вдруг крикнул он и, схватив палку, долго бил по этим рукам, торчавшим среди
острых осколков стекла...
- Надо объяснить людям, - подошел к нему Мышецкий с выговором.
- Людям? - переспросил Ениколопов. - Если бы здесь были люди, то, смею вас
заверить, я и сам давно бы объяснил им, что отсюда никому не выбраться!
Отчаянный гвалт со стороны Свищева поля долетал до холма, на котором высился флаг с
красным крестом, и теперь из барака донеслись вопли и суетливая толкотня ног.
Брякнуло стекло с другой стороны барака.
- Видите? - обозлился Ениколопов. - Теперь хоть поджигай их здесь!
Подскочила откуда-то баба (растрепанная, почти безумная), затыкалась в слепые окна,
прикрывая глаза ладошкой:
- Архипыч, а Ляксей-то - куды? Слышь-ка... Ляксею скажи: завтреча томских
рассадят!
Мышецкий брезгливо схватил бабу, толкал ее в загривок - обратно, в ревущую и
стонущую котловину Свищева поля:
- Прочь, подлая! Убирайся...
Но было уже поздно. Где-то уже хрустнули доски, изнутри барака выплескивались
душные голоса:
- Выпущай-ай... томских выпуща-ай! Изверги-и... Ениколопов, отставив мизинец в
сторону, щелкнул крышкою портсигара:
- Вот, пожалуйста, ваше сиятельство. Российский парадокс! Я ему, скотине мозолистой,
клизму ставлю, а он меня извергом называет... Нет, - закончил он с пафосом, - конечно же,
есть что-то положительно трагическое в звании русского интеллигента!..
Сергей Яковлевич направился к дверям барака.
- Откройте, - сказал он. - Надо лишь отнестись к людям внимательнее. Это же ведь
люди, и они поймут меня...
Студент-медик накинул ему на плечи белый халат.
- Сделайте это, - попросил он трогательно.
Ениколопов задержал вице-губернатора:
- Сергей Яковлевич, не входите в очках. Вас могут принять за врача.
- Ах, оставьте вы это! При чем здесь мои очки?
Ему показалось, что Ениколопов хохочет за его спиной.
- А стрелять у вас есть чем, князь?
- Я не ношу оружия... Открывайте.
- Ну и глупо.
Ениколопов двинулся вслед за Мышецким, но Сергей Яковлевич задержал его:
- Останьтесь, Вадим Аркадьевич. Боюсь, что ваше появление больных не успокоит.
Лучше я один...
Он вошел в тамбур барака, толкнул дверцу - и сразу же отступил назад, сшибая
рукомойник.
- Да не сюда вы! - крикнул Ениколопов. - В следующую...
Но Мышецкий уже успел заметить кладовку, заваленную - вперемежку с дровами -
голыми трупами, поверх которых, измазанный чем-то зеленым, лежал мертвый ребенок.
И, наскоро перекрестившись, он толкнул следующую дверь.
- А-а-а... - встретил его гул голосов.
Ноги заскользили в чем-то противном. Вокруг, распространяя зловоние, квасились лужи
холерного поноса. Сергей Яковлевич не посмел идти дальше и остался возле порога.
- Надо же иметь разум! - выкрикнул он взволнованно, и сразу что-то звонкое разбилось
над ним об косяк дверей.
Из глубины барака на него наступали... Нет, не люди (Ениколопов прав), а какие-то
зеленые бестелесные тени. "Почему зеленые?" - машинально подумал он и внутренне
содрогнулся.
- Оставьте волнения, - заговорил Мышецкий снова, собравшись с духом. - Ваши
семьи будут отправлены в полном порядке. А вы догоните их потом, когда врач признает ваше
выздоровление. В таком состоянии вам не перенести этого пути...
Что-то поднялось и разом опустилось над ним. Сергей Яковлевич согнулся под ударом, и
сразу все из зеленого сделалось ярко-красным, будто он посмотрел на солнце.
- Стойте! - закричал он, боясь теперь одного: лишь бы не упасть под ударами на этот
осклизлый, загаженный пол...
Прямо над ним громыхнул выстрел - резкий, как пощечина, и раздался голос
Ениколопова:
- Назад, быдло! Ложись по нарам...
Загораживая Мышецкого, врач выстоял с минуту под градом летящих в него тарелок,
шапок, кирпичей и табуреток. Потом открыл стрельбу поверх голов.
- На! - кричал он, злорадствуя. - На... на, собаки! Сергей Яковлевич ничего не видел.
Даже не сразу понял, что дышит уже чистым воздухом, а за спиной его грохочут засовы дверей.
Барак закрыли...
- Я, кажется, потерял глаз... выбили! - сказал Мышецкий, не отнимая руки от
разбитого лба.
Ениколопов решительно оторвал его руку.
- Прямо, - велел он. - Смотрите сюда... Чушь! Просто вас слегка огрели табуретом...
Это пройдет!
Окружным путем подогнали к бараку коляску, и, садясь в нее, Сергей Яковлевич
озлобился.
- Завтра же, - приказал. - Всю томскую партию... Мне уже надоело все это! Пора
им...
Притянул к себе за рукав балахона Ениколопова:
- Вадим Аркадьевич... Спасибо! Если бы не вы...
Ениколопов небрежно повел рукою.
- Не стоит благодарности, - сказал он.
Сергей Яковлевич уже подъезжал к городу, когда навстречу вылетел на бойкой рыси
отряд конных жандармов. Впереди, высоко привстав на стременах, скакал Сущев-Ракуса.
- Сто-ой! - скомандовал полковник, и на полном разбеге всадники сгрудились вокруг
коляски, шумно вздохнули лошади.
Аристид Карпович был бледен, губы его посинели, усы понуро обвисли.
- Ну, - выдохнул он, - надо бы вам и меня пожалеть, ваше сиятельство! Я ведь
человек уже немолодой...
- Так это вы ради меня, Аристид Карпович?
- А то как же!.. Дурак-студент какой-то позвонил прямо на Ломтевку, что вас там
убивают. Я ведь думал, что вас уже и в живых нету...
Жандарм снял фуражку и перегнулся с седла:
- Вижу, вам все-таки досталось?
- Весьма примитивно. Кажется, мебелью.
Полковник потряс головой, натянул поводья:
- Отря-ад... за мной, с поворота налево... марш!
"Пожалел", - думал Мышецкий, улыбаясь.
В присутствие он уже не вернулся - велел везти прямо домой.
Платок, прижатый ко лбу, намок в крови, и Мышецкий выбросил его по дороге.
Ениколопов почему-то не предложил ему, как врач, своих услуг и вообще отнесся к драке
спокойно.
Алиса встретила мужа, всплеснув руками, но Сергей Яковлевич сразу же уверенно
заговорил:
- Не огорчайся... В наше время губернаторов рвут бомбами на части, травят и стреляют.
Только вот еще не начали солить в бочках. А мне всего лишь попало по глупости! Я
по-прежнему здоров и бодр...
Вызвать врача он наотрез отказался, и Алиса Готлибовна сама лечила его арникой.
Сергею Яковлевичу было приятно ощущать нежную заботу, и в этот день - благодарный - он
впервые позволил себе чуть-чуть приоткрыть перед женой ту завесу, за которой скрывалось
истинное положение в его губернии.
В ответ на его признания Алиса тихо всплакнула.
- Я боюсь... здесь, - призналась она по-русски.
- Глупая, - утешил он ее. - Чего нам бояться? Мы же с тобой - дома...
- Но это так далеко. Мы почти в Сибири!
- Сибирь - тоже Россия, - ответил Мышецкий. - И в большей степени, нежели
Петербург, дорогая... Мне выпала судьба служить в Уренской губернии, но до этого мне
прочили место окружного прокурора на Сахалине... Не забывай об этом!
Кобзев навестил его рано утром, вид у него был какой-то слегка извиняющийся.
- Весьма печально, - сказал он, кашлянув. - Но вы не имеете морального права
сердиться на этих людей, заведомо обреченных...
- Хватит изрекать истины... вы, пророк! - неожиданно огрызнулся Мышецкий. - Я не
хуже вас понимаю, кто прав и кто виноват в этих ужасах погони за хлебом... Едем, сразу же!
По дороге на пристань Иван Степанович сказал:
- Теперь и уренские поселенцы маются в палатках. Что толку, если вы перевели их со
Свищева поля за Кривую балку... Не пора ли уже начать рассаживать их на пустошах?
- Сам знаю, - не совсем-то любезно отозвался Сергей Яковлевич. - Но меня
задерживает султан Самсырбай.
- Да, - согласился Кобзев, - несчастный край, где земельный вопрос освобожден от
законности и право на обладание землей удерживается легендами.
- Вот я и боюсь, - тихо признался Мышецкий, - чтобы легенда не обернулась законом.
Султан-то мужичонка весьма прегнуснейший и, видать, кляузный. Я ведь, Иван Степанович,
сами понимаете, добра ему не сделаю. Нет, не сделаю!.. Но эта полная неизвестность условий
землевладения... Самсырбай хорошо пользуется этим!
- Поторопите его, однако. Пора начинать запашку.
- Я даже так мыслю: пусть откажет, хамское отродье, чингисханид проклятый... Только
бы ответил!
На пристани было уже цветисто от бабьих платков, еще издали угадывалось многогрудое
горячее дыхание толпы, и Сергей Яковлевич стыдливо поправил на лбу треугольный пластырь:
- Иван Степанович, взгляните! Так не очень заметно, что ваш князь был вчера бит?..
Здесь же, в этой непробиваемой толчее, крутился и Чиколини в новенькой шинели.
- С обновкой вас, Бруно Иванович!
- Да вот, ваше сиятельство, - вдруг застыдился полицмейстер, - справил... Позвольте
в колясочке вашей поберечь ее? Сажать-то сразу людишек будем?
Пароходишко, захлебываясь сажей, подтянул к пристани первый плот, и толпа грозно
надвинулась над речным обрывом.
- Я понаблюдаю, - сказал Сергей Яковлевич. - Сажайте их, господа, как получится...
С замиранием сердца Мышецкий издали следил, как погружались плоты под тяжестью
тел. Между ног людей, выплескиваясь в пазах бревен, суетилась холодная вода.
- Не напирай! - командовал Чиколини. - Давай назад, не то потопнете...
Переселенцев, которые были поближе к краю, выдирали из гущи обратно на пристань.
Плот немного подвсплывал, и пароходишко сразу же выволакивал его на плес. Горохом
сыпались люди на бревна другого плота. В воздухе металось тряпье мешков. Дробно стучали
фанерные мужицкие чемоданы с пудовыми замками на них, как на амбарах.
- Плывем, мила-аи! - буйствовал от наплыва счастья затрушенный дедушка и
действительно поплыл на середину реки.
Просто удивительно: плот за плотом отходил от берега, выстраиваясь в длинный караван.
Погрузка шла быстро, огулом, на этот раз даже не проверяли списков - хочешь, и ты садись,
поплывешь за новым счастьем!..
В полчаса все было закончено. Сергей Яковлевич докурил папиросу и пригласил в
коляску Чиколини и Кобзева:
- Господа, непременно в "Аквариум". Шампанское сегодня не помешает...
Солнце припекало уже как следует, и они расположились на открытой террасе ресторана.
Столы и стулья из соломенной плетенки суховато поскрипывали под ними.
Прислуживал им сам владелец "Аквариума" - Бабакай-бек Наврузович, хитренький
татарин с замашками рубахи-парня.
Сергей Яковлевич, несмотря на пластырь, приклеенный ко лбу, был настроен благодушно:
- Что вы предлагаете, Бабакай Наврузович? "Периньон"?.. Что ж, это неплохо.
- Чернолозый "Рюинар", - ворковал ресторатор умиленно. - Вы, конечно, помните,
ваше сиятельство? Андрэ де Рюинар, виконт де Бримон, седьмой хозяин монашеской фирмы...
Мышецкий с удовольствием поднял бокал.
- Какие милые люди эти французские монахи! - засмеялся он. - Шампанское
выдумали они, шар
...Закладка в соц.сетях
