Жанр: Электронное издание
Pikul-19
...ен за вас делать?
Поехали вместе - Чиколини остался. На въезде в мещанскую слободку попалась первая
пьяная парочка: старый дед и внучек лет пяти. А позади пьяных шла веселая бабушка и
подгоняла обоих хворостиной. Когда коляска вице-губернатора поравнялась с ними, бабушка
пояснила:
- Гляди-кось: ишо до поминок набрались!..
В конце грязной улочки, вокруг хибарки покойного, уже галдела толпа провожающих.
Желтый сундук гробовины вдруг высунулся из окна дома и - под вопли женщин - тут же был
принят на руки мужчин.
- Почему через окно? - спросил Мышецкий.
- Примета, - пояснил Борисяк. - Коли выносить через двери - так и второй покойник
случится. И несут его, видите, не мослами вперед, а затылком...
Гроб был водружен на телегу. Впереди процессии выстроились молодцеватые парни с
топорами в руках. С гиканьем, словно дикари, они вдруг поскакали перед толпой, чертя
топорами кресты заклинаний по воздуху. Дополняя ритуал заговора, шла за ними патлатая
старуха с метлой. Громко причитая по усопшему, заметала за парнями следы, плевалась в
стороны. Глаза у нее желтые, злые - как у волчицы. Сергей Яковлевич был поражен.
- Ну, - сказал он, - всему есть предел. Слава богу, мы живем уже в двадцатом веке.
Век покорения электричества и перехода на жидкое топливо...
Не вылезая из коляски, вице-губернатор встал во весь рост и громко прокричал в толпу:
- Остановитесь, православные! Кто здесь ближайшие родственники покойного? Почему
тело не было отвезено на вскрытие? Стойте, стойте...
Толпа ответила ревом, над головой Мышецкого просвистел булыжник. Борисяк,
нагнувшись, подхватил с земли вице-губернаторскую шляпу.
- Я запрещаю, - продолжал Мышецкий, - хоронить усопшего на кладбище до тех пор,
пока вы...
Слова его потонули в злобных выкриках.
- Теперь вы поняли? - спросил Борисяк.
Бледный попик вцепился в коляску, силясь что-то растолковать. Сергей Яковлевич
схватил его за скользкую, как рыбья чешуя, ризу. Треснула парча - попа втащили в коляску,
посадили между ног.
- Гони! - гаркнул Борисяк.
Кучер нахлестнул лошадей, и процессия вдруг поняла, что у нее отнята главная
принадлежность похорон - сам распорядитель их, попик. Этим-то и воспользовался Сергей
Яковлевич: натянул шляпу поглубже, снова закричал в толпу:
- Или в больницу, или... Кол осиновый на могилу! Борисяк встряхнул попика в своих
здоровенных ручищах:
- Ну, батька! Подтвердите, что вы сейчас слышали... Священник надтреснуто
проскулил:
- В больницу, в больницу... От греха подале!
И по городу прошла странная процессия: сначала выезд вице-губернатора, бесноватые
парни с топорами, старая ведьма с помелом, сам виновник торжества, везомый на дрогах
клячами, дьячок с миской кутьи, далее рыдающие вопленицы, а за ними толпа мещан,
вооруженных верою в бога и злостью на медицину...
Ениколопов снова отказался производить вскрытие.
- Я знаю, князь, - заявил он, - что перед нами случай острой инфлюэнци, и - ни
более того!
- Вскрывайте, - велел Мышецкий.
- И не подумаю. Я ручаюсь за свой диагноз...
- А я ручаюсь за свой, - озлобленно ответил Мышецкий, - что, в случае вашего отказа,
вы в двадцать четыре часа покинете Уренскую губернию... Вскрывайте, а я буду ждать
результатов!
Через полчаса, закончив вскрытие, Вадим Аркадьевич вернулся к поджидавшему его
вице-губернатору. Стараясь не глядеть в сторону Борисяка, он сказал сквозь зубы:
- Не все же Пироговы, князь... Вот и я ошибся! Велите полиции разогнать провожающих
по домам, а родственников покойного упрятать в холерный барак.
- Давно бы так, - буркнул Борисяк. Ениколопов налил себе воды и жадно выхлебал:
- Кажется, началось! Что-то рано в этом году...
7
Однако прогноз Ениколопова не оказался пророческим: заболевших в городе более не
было. Влахопулов все-таки заставил Мышецкого при встрече ополоснуть руки в растворе
уксуса и обкурил его серной бумажкой (методы против холеры он признавал лишь
старомодные).
Что-то хитрое было написано сегодня на бульдожьей морде губернатора, отчего Сергей
Яковлевич заранее насторожился. И не ошибся в этом: Влахопулов немного пронюхал о
замыслах своего помощника и сразу же заявил с большим неудовольствием:
- Ну, князь, не ожидал я... Не ожидал от вас!
- О чем вы, Симон Гераклович?
- Ну, как же. Стоило мне отвернуться, как вы уже стул из-под меня выдергиваете...
- Не совсем понимаю вас, - хитрил Мышецкий. Влахопулов подмигнул ему и -
шепотком:
- А на Свищево-то поле зачем вы ездили?
Сергей Яковлевич решил врать наобум: авось, этот попугай, как называл он в душе
Влахопулова, ни черта не знает. Да и откуда знать-то?
- Свищево поле, - заявил он авторитетно, - кажется мне вполне удобным для разбивки
пригородного бульвара. Согласитесь, что наш Уренск не богат зеленью... Вы скоро покинете
губернию, и вечным памятником вашего губернаторства пусть останется уютный зеленый
уголок!
Влахопулов тоже был не дурак - не поверил:
- А я слышал, батенька вы мой, что там бараки покрасили. Колодец вырыли. Санаторий
для "самоходов" строите?.. Вот мы сейчас спросим у Чиколини - так ли это?
Бруно Иванович мямлил в ответ что-то невразумительное, по-собачьи преданно косясь на
Мышецкого (баржи... пекарни... ледоход... Казань), и закончил патетическим возгласом:
- Мы люди свои, но что скажет Европа?
Влахопулов не терпел подобных сравнений:
- Я тебе здесь и Европа, и Азия, и Австралия! Мне плевать на твою Европу, лишь бы в
Петербурге были мною довольны. Слышишь?.. И тебе ясно предписано мною: ограничить
переселяющихся мужиков территорией вокзала и пристани!
Мышецкий понял: кошку бьют, а ему намек дают. Однако на этот раз он не выдержал и
вступился за полицмейстера:
- Симон Гераклович, но переселенцы-то ведь не каторжные!
- Не каторжные, - согласился Влахопулов.
- А вы хотите, чтобы Уренск был для них вроде пересыльной тюрьмы, откуда гнать их
дальше по этапу.
- Уренск и есть этап, - не сдавался губернатор.
- В таком случае, я тоже спрашиваю вас, как и Бруно Иванович, что скажет Европа?
Чиколини глуповато вклеил:
- Все бы ничего, да в Европе, не в пример нам, свободно рассуждают о наших
порядках...
На лице будущего сенатора отразилось раздумье.
- Хорошо, - разрешил он. - Можете впустить бродяг...
- До каких пределов? - оживился Чиколини.
- В пределах... кабака и церкви!
- Извольте уточнить, ваше превосходительство.
- Кабака и церкви, - повторил Влахопулов. - Тех, что возле вокзала!
Заметил усмешку на лице Мышецкого и немного расширил свою щедрость:
- Ну и Свищево поле - пусть пасутся! А бульварчик вы, князь, уж без меня разобьете...
Я легкой славы не ищу!
На этом они и покончили. Теперь Сергей Яковлевич каждый день справлялся о состоянии
реки. Зима в этом году была суровой: морозы покрыли реку непробиваемым льдом, в который
вмерзли намертво баржи и пароходы.
А ведь могло случиться и так, что эшелоны с переселенцами прибудут ранее вскрытия
реки. "Что тогда?"
Мышецкий отмахивался. "Не будем думать, - говорил он себе. - Казань не посмеет
открыть дорогу, пока у меня не пройдет лед..."
Однако настроение Сергея Яковлевича было подавленное, что заметила даже Алиса.
- Мой друг, - напомнила она, - я не так представляла себе нашу жизнь в этом высоком
положении... Чего ты ждешь? Пора уже, давно пора устроить бал в Дворянском собрании!
Он посмотрел на нее, как на чудо.
- Опомнись, - сказал, - о чем ты?.. Я тоже представлял все иначе. Да что же делать?
Видишь: солнце уже пригревает, а мальчишки еще катаются на коньках... Вот и разберись!
Сергей Яковлевич приучил себя спать при открытом окне, и по утрам его будил
крикливый голос торговки:
- Се дни яйца-то на базаре опять кусаются. Слыхано ль дело? Десяток - в гривенник...
Чтоб им сдохнуть, кровососам! Видать, приходит нам всем час смертный!
Откуда-то из подвала отзывался "холодный" сапожник.
- А подметки? - спрашивал он. - Бывалоча, кожаная в полторы гривны шла. А нонеча?
И не хошь, а задумаешься: куды это движется мать-Россия, туды-т ее в корень!..
В один из этих дней Казань передала по телеграфу, что первые шестнадцать тысяч
переселенцев уже грузятся по вагонам. Сергей Яковлевич в панике отвечал, чтобы эшелоны не
отправляли, в Уренске ничего не готово к их встрече, комитетские чиновники еще не прибыли.
На реке - лед...
Ему стало тошно, как никогда еще не было в жизни.
Был уже второй час ночи, а он не уходил с телеграфа. Казалось, что все еще можно
поправить. Но под утро Казань ответила: "Не можем задерживать тчк скопление вокзале тчк
ожидаем прибытия новой партии тчк свяжитесь пароходством тчк".
Зябко содрогаясь от усталости, поехал на пристани. Баржи стояли в лужах воды, под
которой синел твердый лед. Борта старых посудин щербатились драной, обтерханной щепой.
Предназначенные для перевоза арестантских партий, они разделялись на два отсека: один - в
решетках (для простых), другой - затянутый сеткой (для "благородных") преступников.
Два сонных водолива откачивали воду из трюмов. Сергей Яковлевич показал в сторону
каравана новеньких, свежепокрашенных барж, что стояли на приколе.
- Тоже для переселенцев? - спросил он.
- Нет, - ответили водоливы, - это баржи для господина Иконникова, оне чайные!
- Но пойдут-то они вверх пустые?
- Ведомо! Он бережет их, чай - товар нежный... Сергей Яковлевич решил крепко
запомнить это и вернулся в присутствие. Сел за стол, отупело смотрел в окно. С крыши
свешивались громадные сосульки, сочащиеся талой водицей. Вскоре стали собираться
чиновники, удивленные ранним приходом вице-губернатора на службу. Огурцов разложил
перед ним первые дела для подписи.
- Накажите в палату, - велел Мышецкий, - чтобы открыли переселенческую кассу.
Скоро прибудет первая партия.
- Каковы будут, ваше сиятельство, еще распоряжения?
В голове, тяжелой после бессонной ночи, не было ни одной мысли.
- Пожалуйста, - показал за окно Сергей Яковлевич, - пошлите дворника на крышу.
Пусть отобьет сосульки, а то еще свалятся на прохожего...
Потом в кабинете, появился тюремный смотритель Шестаков, которого Сергей Яковлевич
встретил благожелательно: ему чем-то нравился этот честный служака с медалью за Шипку.
- Ну, как дела в вашей Бастилии? Много прибежало народу под сень правосудия?
- Я уж и не считаю, - отозвался смотритель. - А вот из Оренбурга скоро пригонят
партию уголовных, которых сразу же следует отправить далее по этапу.
Мышецкий вытянул губы и тонко свистнул:
- Где же взять баржи? Казань вот-вот грозится начать разгрузку вокзала от
переселенцев...
- И все-таки, ваше сиятельство, - напомнил Шестаков, - партию из Оренбурга
надобно отправить в первую очередь.
- Но арестанту, - здраво рассудил Мышецкий, - безразлично, где сидеть - в Уренске
или в Сибири. А переселенцу надо прибыть еще на место, запахать землю и успеть засеять ее,
чтобы не подохнуть к осени! Вы же сами понимаете, милейший капитан...
- Да, господи! - отчаялся смотритель. - Не волк же я лесной, все понимаю, ваше
сиятельство. Но вы меня тоже поймите: острожишко маленький, всех сволочей не впихнешь в
него. Да и частокол - помните, я вам показывал - какой частокол! Пальцем ткни - и он
завалится. А "сыр давить" будут... Потом в десять лет обратно не переловишь.
Послышалось громыхание железа на крыше: дворник уже начал отколачивать сосульки.
Хрустальные осколки сверкали на солнце, за окном звенело - сочно и радостно.
- Так и быть, капитан, - не удержался Мышецкий от зевка. - Идите, я подумаю...
Впрочем, тогда уже было ясно, что думать он не будет. В разрешении некоторых вопросов
он стал полагаться отныне на "волю божию", чего раньше не делал.
Если бы Сергея Яковлевича спросили, каковы у него планы относительно переселенцев,
он не смог бы ответить вразумительно. Пожалуй, у него вообще не было никаких планов, лишь
смутное желание помочь обездоленным людям, стронутым нищетою с насиженных гнезд.
Он позвонил в колокольчик и спросил Огурцова:
- Что с султаном Самсырбаем? Вернулись гонцы из степи или нет?
- Пока нет, султан любит петлять, как заяц. Его стоянок и не упомнишь.
- А нет ли карты его кочевий?
- Откуда, ваше сиятельство? Испокон веку заведено было: порыщут по степи - найдут
султана, и ладно.
- Хорошо, Огурцов. Заберите эти бумаги, я подписал их...
Он снова остался один. Раздумывал. Да, пока что все надежды он возлагал на Кобзева, и
слова Ивана Степановича об освоении пустошей в Уренской губернии крепко засели в его
голове. Вот именно эта чужая мысль, случайно высказанная, и лелеялась сейчас в душе
вице-губернатора, частенько подогреваемая мечтами о русском степном Эльдорадо.
Кобзев, предостерегая князя от "маниловщины", не уставал повторять при каждом
свидании:
- Если вы, Сергей Яковлевич, не либеральничаете, - говорил он, - а действительно
решили прийти на помощь мужику-переселенцу, то вы поступите именно так!
Мышецкий не однажды начинал сомневаться:
- Но согласится ли еще мужик осесть на этой земле? Ведь русский человек упрям: вбили
ему в башку ходоки о золотой Сибири - и теперь он будет умирать на уренском черноземе и
все равно его не заметит.
- Мужик упрям, это верно, но не дурак! - возражал ему Кобзев. - Вы только
предъявите ему надел, и он сумеет охватить разумом его ценность... Я еще раз повторяю вам,
Сергей Яковлевич, что иного выхода в этом вопросе нет...
Снова громыхнула крыша над головой.
И вдруг - в четком квадрате окна - метнулась тень. Тень человека. Она так и
запечатлелась в памяти: ноги и руки вразброс, потом переворот тела по часовой стрелке - и
снова чистый квадрат окна, в котором ослепительно сияет солнце.
- Что это? Не может быть...
Он прислушался. Ни крика, ни стона - только слабый шлепок донесся в тишину
кабинета. Мышецкий был взволнован, но, боясь вида крови и страдания, на улицу не спустился.
Только справился в канцелярии о дворнике: молод ли, женат ли и сколько детей.
- Головой, ваше сиятельство, - доложил Огурцов, - прямо так черепушкой и...
- Не надо, - велел Мышецкий. - Не надо подробностей! Потом он долго сидел в
одиночестве, закрыв лицо ладонями. В таком состоянии его застал Чиколини.
- Ну? - встряхнулся князь. - Что в банке?
Бруно Иванович доверительно приник к уху Мышецкого.
- Думаю, - сообщил, - что к концу недели выйдут в подпол.
- Брать будете их живыми, надеюсь?
- Желательно, ваше сиятельство. Трех городовых я уже принарядил в вицмундиры, и
они, вооруженные, дежурят в банке на всякий случай. Только - эх! - напрасно Аристид
Карпович спорил, не обираловцы это.
- Вы так уверены, Бруно Иванович?..
В конце дня явился Борисяк, очень взволнованный, и рассказал, что два молодых
гуртовщика, посаженных в карантин с признаками холеры, среди бела дня бежали из барака.
Фельдшер догнать их не сумел, и они скрылись на окраинах города.
- Сообщите в полицию, - велел Мышецкий.
- Уже сообщили...
Выяснилось, что два парня, бежав из барака, решили укрыться в одном из притонов
Петуховской слободки. Но старая ведьма-бандерша, хранительница притона, встретила их с
топором в руках: "Прочь, заразы!"
Делать было нечего, и беглецы, боясь возвращаться в город, ушли в ночную степь. Там и
нашли их через несколько дней киргизы - мертвыми, лежавшими возле погасшего костерка.
Было ясно, что эпидемия уже таится по трущобам губернии, незаметные очажки ее,
скрытые до времени завалом отбросов, скоро могут распуститься под солнцем в чудовищные
цветы...
Далее события следовали стремительно. Еще накануне полковник Сущев-Ракуса
исподтишка доложил:
- Влахопулов, боясь холеры, готовится бежать из города, и я, Сергей Яковлевич, счел
долгом предупредить вас - будьте начеку.
Губернатор действительно вызвал Мышецкого к себе и поставил в известность, что - по
случаю болезни - сдает свою должность до выздоровления вице-губернатору.
- Привыкайте, - сказал Симон Гераклович. - Все равно я скоро оставлю вас здесь
хозяином...
И в тот же день Сергей Яковлевич заступил на его пост.
Казань телеграфировала, что в субботу двинутся в путь еще два эшелона с восемью
тысячами переселенцев, среди которых имеется немало больных. Особенно - детей.
Непроверенные признаки - корь, дифтерит, дизентерия.
Мышецкий был потрясен, но сдержался.
- Река вскрылась? - спросил только.
- Нет, лед еще крепок.
- Очень хорошо, - ответил князь машинально. "Да воздастся мне!" - вдруг
вспомнилось ему.
Нервно закрестился он на купола церквей, наполненные звоном и вороньим граем.
Еще ничего не было решено. Служба начиналась.
- Господи, - молился вице-губернатор, - помоги мне с хлебом! Помоги мне, господи...
Россия бродила - закваска мятежа распирала ее изнутри, ломая ржавые обручи законов,
властных окриков и решений сената. Знаменитое "Тащи и не пущай!", долетавшее и до
Уренска, уже не сдерживало России; от нарвских закоулков Петербурга растекалась по России
- в пику гимну - озорная песня рабочих:
Боже, царя возьми:
нам он не нужен -
в лоб он контужен
японца-а-ами-и...
Ветер войны срывал с фасада империи фальшивые вывески. Благолепие царя-батюшки
теперь выглядывало из окошка "Монплезира" как явная историческая нелепость. "Война, -
писал в это время Ленин, - показывает всем агонию старой России, России, остающейся в
крепостной зависимости у полицейского правительства".
На гноище и развале самодержавия сворачивал свою карьеру Сережка Зубатов. Сто
рублей из своей кассы он платил Гапону (об этом никто не знал), а другие сто рубликов попу
платила охранка (тоже по секрету). С черного хода в кабинеты министров входил дремучий
провокатор Евно Азеф со свежей гвоздичкой в петлице безупречного фрака.
А Россию трясло в военных теплушках, она тяжко бредила в рабочих бараках. Был
великий канун - что-то должно было хрустнуть в самодержавии. Но... когда?
Дышалось в этом - 1904 - году учащенно: совсем не так, как в другие времена. "Скоро,
скоро..."
Конкордия Ивановна встала около полудня и чувствовала себя великолепно. Кофе был так
ароматен, бублики так хрустящи, уютный халат так нежно касался тела...
Она сидела перед окном и смотрела, как глухонемой дворник ловит к обеду курицу
пожирнее. На тесном дворике, огражденном высокой стеной, экономка развешивала меха,
готовые укрыться в сундуках до будущей зимы.
В доме остро припахивало нафталином...
Покончив с завтраком, Конкордия Ивановна еще раз перечла записочку, присланную
вчера вечером с доверенной монашенкой:
"Ивановна, пошто мучишь? Приезжай, свет мой. Мила ты. Вместях помолимся.
Красота писаная! Пред тобою слаб я. Укрепи меня. Ты только выдохни, а я - вдохну. Не тешь
беса - приезжай назавтрева. Ждать буду. Старец твой немощный
Мелхисидек".
"А я вот и не приеду, - сказала Монахтина про себя. - Много ты воли взял, черт
старый..."
В дверь постучали, и Конкордия Ивановна запахнула халатик на пухлых коленях. Бочком
заскочил Паскаль и часто-часто зачмокал руку Монахтиной, целуя все выше и выше, пока она
не ударила его по лбу:
- Ну, будет! Говори дело...
Осип Донатович сытым котом заходил вокруг красавицы, неслышно ступая на
полусогнутых ногах по толстому ворсу ковра.
- Сын Иконникова приезжает из-за границы, - выложил он перед Монахтиной первую
новость.
- Геннадий Лукич? - обрадовалась женщина. - О-о, как он, наверное, изменился... Что
еще?
Титулярный советник в отставке докладывал:
- Ениколопова видел... Он чем-то сильно озабочен!
- Знать бы - чем? - призадумалась Монахтина.
- Не пойму сам, но чем-то озабочен. Велел вам кланяться. И ругал князя, который,
несмотря на все его внушения, все-таки оставил Борисяка при себе.
- Так-так, - быстро прикинула Конкордия Ивановна, мечтательно прищурясь. -
Хорошо, что ты мне это сказал...
Женщина слегка прищелкнула пальчиками:
- А что делает княгиня?
- Вице-губернаторша изволит иной день выезжать в город.
- Но бывает... - подсказала Монахтина.
- ...только в Гостином, - подтвердил Паскаль. - И берет все аршинами.
- И все в долг?
- Просит записать...
- Учту, - сказала Монахтина.
- Сам же князь, - продолжал Паскаль, - пребывает в неуставной деятельности. Вчера
посещал хлебные магазины, но - вот дурак! - ему показали зерно, в котором он ничего не
смыслит. А зерно уже перегорело - сеять его нельзя...
Конкордия Ивановна облизнула сочные губки.
- Миленький, - сказала она, - о чем он думает? Казалось бы, и человек не глупый...
Аристид Карпыч знает об этом?
- Очевидно.
- Тогда вот что, - распорядилась Конкордия Ивановна. - Постарайся внушить купцам,
чтобы они еще шире открыли кредит для вице-губернаторши...
- Зачем? - удивился Паскаль. - По-моему, наоборот. Уж если скандалить, так сразу
же!
- Я знаю лучше тебя, - остановила его Монахтина. - Делай, что говорят... Далее:
приласкай тех двух немчиков, которые живут в доме князя. Они могут пригодиться. А увидишь
Ениколопова, так передай... Скажи ему, что Борисяк...
Осип Донатович вытянул шею, но Монахтина вдруг махнула ручкой:
- Нет, этот вариант мы пока прибережем. Лучше ты шепни Чиколини (он большой олух),
что Борисяк имеет какие-то шашни с этим... как его? Бородатый, что приехал в Уренск вместе с
вице-губернатором?
- Кобзев, или Криштофович, - подсказал Паскаль.
- Вот именно!
- Но Аристид Карпыч...
- Жандарму - ни звука. Пусть это дойдет до него стороной. А теперь - иди, мне
некогда!
Осип Донатович умоляюще посмотрел на женщину, и она капризно протянула ему руку:
- Боже, до чего вы мне надоели... Ну, целуй да иди!
Вслед за Паскалем пришел дворник, держа под мышкой курицу. Мычанием он попросил
проверить - сгодится ли? Конкордия Ивановна, засучив рукавчики, прощупала грудку птицы,
помяла в пальцах жирный огузок.
Жестами и криком она приказала глухонемому:
- Эту! Неси на кухню... Да крыльцо подмети! Понял?
- М-м-м... м-м-м... - мычал дворник.
- М-м-м, - передразнила в ответ Монахтина. Оставшись одна, Конкордия Ивановна в
возбуждении потерла свои ладошки, еще не мытые после сна.
- Миленький ты мой, - сладко потянулась она, - что же ты будешь без меня делать?
Ведь пропадешь без меня...
Она подошла к зеркалу, чуть-чуть припудрила правую щеку, на которой спала сегодня.
Расправила мизинцами ресницы. Выгнув спину, посмотрела на себя сзади.
- Тра-ля-ля-ля! - пропела женщина и показала язычок. - Какая я все-таки дура...
Эта прекрасная особа ни минуты не оставалась спокойной. Даже когда узнала, что на
поездах вводятся тормоза системы Вестингауза, первой мыслью ее было: "А какая мне от этого
польза?.."
Неожиданно Монахтина снова вспомнила о записочке преосвященного.
"Надо бы ехать... Но я пуста, как барабан, - верно рассудила она. - А старца следует
ошеломлять!.."
- Ну погоди, - сказала она. - Я тебе испеку... Что-нибудь да испеку! Погоди только...
В этот момент вошла горничная и доложила, что ее желает видеть вице-губернатор князь
Мышецкий.
- Кто, кто, милочка?
- Я же сказала, барыня, князь Мышецкий.
- Опомнись! - не поверила Конкордия Ивановна.
- Сергей Яковлевич, - повторила горничная равнодушно. Монахтина тихо ойкнула и
схватилась за грудь:
- Проси же... будь что будет!
Конкордия Ивановна заметалась по комнате, ничего не понимая. Что означает этот
приход? Господи, он уже внизу, а она еще не одета, не причесана...
Но, может, так-то оно и лучше?
Замерла как вкопанная посреди комнаты, погладила себя по бедрам. И вдруг (ага, верно)
метнулась к туалету. Быстро-быстро - раз, два, три, четыре - ловко продела в кольца пухлые
пальцы. Обмотать голову полотенцем было делом одной секунды.
Так, правильно! Сети были расставлены...
И, на ходу скидывая туфли, женщина кинулась в пуховую ложбинку неприбранной
постели. Закинула одеяло, наскоро обнажила плечо и отвернулась к стене.
Теперь все ясно - она... больна!
Раздались осторожные шаги, и тогда Конкордия Ивановна слабо произнесла:
- Ах это вы, князь? Я знала, что вы добрый человек, что вы придете ко мне...
...Надобно иметь немало мужества, чтобы решиться на подобный унизительный шаг.
Сергей Яковлевич все тщательно продумал, рассчитал и пришел к выводу, что от лишнего
поклона спина его не сломается.
А то, что он застал Конкордию Ивановну в постели, томной и расслабленной, сразу
развязало князю язык.
- Весьма досадую, - уверенно начал он, - за то маленькое недоразумение, которое
произошло при нашем знакомстве. Смею надеяться, что это маленькое недоразумение не
повредит нашей дружбе...
- Не надо, князь, - попросила его Монахтина. - Не надо.
- И вот, - напористо продолжал Мышецкий, - прослышав о вашей болезни, я решил
сразу же навестить вас, милая Конкордия Ивановна!
"А ты врунишка, - поймала его женщина. - А мы, оказывается, врем-то оба..."
Уренская Клеопатра легким постаныванием подтвердила, что ей действительно
неможется.
- Что с вами? - спросил Сергей Яковлевич и пересел поближе к постели.
- Ах, князь... Такая боль, так душно!
Мышецкий приложил ко лбу женщины свою узкую белую ладонь.
- О! - сказал он, словно удивляясь. - Да у вас, кажется, сильный жар.
- Да, князь. Но ваша рука так прохладна, мне сразу стало легче.
- В таком случае, - любезно предложил Мышецкий, - я готов не снимать ее до тех
пор, пока боль не пройдет вовсе...
Только что в этой комнате был один актер - женщина, теперь их было уже двое. Оба
комедианта хорошо понимали, что находятся сейчас на подмостках, и честно разыгрывали свои
роли.
Глаза женщины сияли:
- Князь... милый князь! - При этом она настойчиво соображала: "Что ему нужно?"
Мышецкий держал свою руку на голове Конкордии Ивановны, а Конкордия Ивановна
держала свою руку на руке Мышецкого.
Союз - незримый и опасный - был между ними заключен.
- Ничего, мадам, - утешал Сергей Яковлевич, - сейчас все пройдет...
Впрочем, эти подмостки им скоро надоели, нетерпение Монахтиной было слишком
велико (что хорошо понимал Мышецкий), и они оба спустились на грешную землю.
- Река еще не вскрылась, - сказал Сергей Яковлевич, - а первый эшелон уже подходит.
- И вы...
- И я не знаю, что делать!
Конкордия Ивановна скинула со лба полотенце и села в постели среди разбросанных
подушек
...Закладка в соц.сетях
