Жанр: Электронное издание
Pikul-19
... -
ей-ей, бабец того долга стоит. К тому же - княжна, в Бархатную книгу записана.
Сумасшедшая, правда, да зато... зверь, а не женщина! Конкордию перешибет. У меня уже сил
на нее не стало - хоть дворника зови на помощь. Только мигни - она сразу к тебе
перепрыгнет!
Молодой миллионер на подобную сделку не был способен.
- А ты - циник, брат Вадим, - ответил он. - Только извини, мой любезный Брут: моя
скромная фирма не желает прогореть на черносотенных акциях. А долг... (Иконников стыдливо
покраснел.) Бог с ним, забудем о нем!
- Ладно, - сказал Ениколопов, не благодаря. - Когда случится революция, я тебе этот
долг отдам!..
В таком-то вот сумбуре впечатлений Геннадий Лукич и навестил Алису Готлибовну,
которая всегда невольно радовалась его появлению. Но сегодня молодая княгиня была чем-то
явно встревожена, от Иконникова не ускользнула и беглость взгляда, и рассеянность речи
женщины.
Словно разгоняя сомнения, первогильдеец быстро заговорил, подводя Алису к окну:
- Взгляните, на чем я приехал... Вам это нравится? К сожалению, для наших дорог
больше подходит берлинский "пипп", но он очень груб и шумлив, как прусский офицер...
Возле дома стоял новенький автомобиль "ландолле", сверкая застекленной кабиной.
Иконников тут же напомнил Алисе, что русские кучера (которых она почему-то боялась)
отныне ей не грозят.
- Сколько же стоит это "ландолле"? - спросила женщина, слегка нахмурясь и
сосредоточенно смотря на улицу.
- Всего двенадцать тысяч франков, - небрежно пояснил Геннадий Лукич. - И восемь
тысяч дорожные расходы... Вы будете первая амазонка в Уренске, которая рискнет испытать
наши чудовищные дороги...
Роль первой амазонки оказалась заманчивой. На сумасшедшей скорости (двадцать пять
верст в час) Иконников пролетел по Садовой улице и спустился к реке. Позади остался
городовой, громко чихающий в клубах газолиновой копоти. Разбежались, как от черта, мужики
на переправе, закрестились бабы, только собаки, сатанея от ярости, не уставали облаивать эту
незнакомую еще им телегу...
- Как вы себя чувствуете? - осведомился Иконников.
- Благодарю вас. Меня это развлекает...
Алиса Готлибовна то принималась болтать о пустяках, то вдруг удрученно замолкала.
Совсем неожиданно прозвучал ее наивный вопрос:
- Эта замечательная госпожа, о которой вы вспоминали с моим мужем... Как вы
называли ее?
- Ивонна Бурже, мадам.
- Да, Ивонна Бурже... Она что, и правда так красива?
- Ее красота вымышлена нами - мужчинами. Но вымысел всегда прекраснее хлеба
насущного!
- И так богата эта... дама?
- Несомненно, мадам. Она скупила уже несколько райских островов в Средиземном
море. Построила там виллы, как в сказке. Ее окружает пение птиц и восторженный ропот
поэтов...
Алиса Готлибовна попросила остановить "ландолле" на бульваре: ей вдруг захотелось
пить. Иконников провел княгиню под сверкающий навес летнего буфета. Здесь было пустынно,
лишь возле самого обрыва к реке сидели два собутыльника - капитан парохода и
офицер-нижегородец в чине капитана.
- Щенок ты, - говорил офицер пароходчику. - Какой же ты капитан? До заморозков
только. А я, брат, и в крещенские морозы состою при собственном чине!
- Россия имеет свои особенности, - извинительно заметил Иконников перед Алисой. -
Чувствую я, что гнетет вас что-то, и мучаюсь вместе с вами... Я не ошибся?
Женщина слегка кивнула ему, не подымая глаз.
- Не могу ли я помочь вам?
На глазах Алисы Готлибовны вдруг выступили слезы. Геннадий Лукич был растроган, но
в этот момент за соседним столом разразился скандал: подошел купец-баржевик и шмякнул
перед капитаном-нижегородцем сторублевую бумажку.
- Эвона! - сказал он щедро. - Чичас жертвую на мир, штобы, значит, не было у нас
эфтих офицеров. Не будь офицеров - и воевать николи не станут!
Офицер, который оставался при своем чине и в крещенские морозы, треснул амфитриона
бутылкой по голове. И тут же - только блеснули его шпоры - был спущен под обрыв.
Геннадий Лукич взял Алису за руку, они пересели в глубь навеса.
Но теперь офицер лез наверх, хватаясь за кусты.
- А - Россия? - продолжал он спорить, крича из оврага. - Кто Россию от врагов
внешних и внутренних... Ты, што ли, гнида суконная?
- Не будем обращать внимания, - предложил Иконников.
Алиса Готлибовна попыталась улыбнуться. В этот момент ей было очень жалко себя. Она
ехала сюда, в Уренскую губернию, как в собственный наследный майорат, представляя себя в
роли этакой Ивонны Бурже, где она будет только повелевать, а все вокруг будут ловить каждый
ее вздох и восхищаться ею.
А вместо наслаждений в садах Семирамиды - скучная жизнь в громоздком доме, плохо
отремонтированном, вечное отсутствие мужа, недобрые взгляды уренских дам. В довершение
всех бед вчера ей предъявили неоплаченные счета, и несли эти счета, словно сговорившись, с
утра до позднего вечера.
И теперь, когда ридикюль княгини разбух от страшных чеков, Алиса Готлибовна поняла,
что случилось нечто непоправимое, бедный Serge никогда не простит этого расточительства,
если узнает...
И молодая княгиня призналась:
- Геннадий Лукич, помогите мне... Я знаю, вы добры.
- Ради бога! Что вам угодно, княгиня?
В ответ прозвучала жалостливая просьба княгини Мышецкой, урожденной баронессы
Гюне фон Гойнинген:
- Дайте мне денег. Пожалуйста...
Иконников медленно опустил бокал. Губы его, мокрые от лимонада, были розовые -
словно подкрашенные. Он смотрел на Алису Готлибовну, всхлипывающую перед ним, как
ребенок, и вдруг ему стало безумно хорошо, - так еще не было в жизни.
"Да, да, - закружились мысли. - Как же я раньше не подумал об этом? Ведь она, бедная,
здесь совсем одна-одинешенька. Все ей чуждо, все непонятно в нашем волчьем Уренске..."
Иконников тоже ощущал себя в родном городе отрезанным ломтем, и его потянуло к этой
женщине со всем пылом молодости.
- Алиса Готлибовна, - прошептал он, испытывая почти блаженство, - на сегодня мое
дело стоит в России около двенадцати миллионов. Скажите только слово, и я...
Женщина торопливо раскрыла перед ним ридикюль. На стол посыпались скомканные
счета. Ядовито синели химические карандаши, обслюненные на языках гостинодворцев.
- Вот и все, - сказала молодая княгиня.
Геннадий Лукич обалдело смотрел на эти шпаргалки чеков и вдруг стал хохотать -
неудержимо и яростно.
- И это все? - спрашивал он, недоумевая. - И это все?.. Нет, вы скажите, княгиня:
это... все?
- Все, - еле слышно ответила Алиса.
Иконников смял чеки в тугой комок, получился шарик, и он спрятал этот шарик в карман.
Рука женщины, безвольно брошенная на стол, лежала перед ним - кверху ладонью, раскрытая,
как лепесток.
Геннадий Лукич сдержался, чтобы не поцеловать ее.
- Об этом будем знать, - сказал он, - только вы и я...
Они допили лимонад и поехали дальше. Иконников увеличил скорость - теперь они
летели в "ландолле" как на крыльях.
А на следующий день Осип Донатович Паскаль доложил Монахтиной, что по счетам
губернаторши расплатился доверенный человек фирмы Иконниковых.
- Вот и хорошо! - сказала Монахтина. - А то придумал... князю отдать. Это - грубо!
Она поманила его к себе и раскрыла перед ним коробку, на дне которой пакостно
шевелились желтые червяки, усеянные противными бородавками; червяки ползали один по
другому, перепутанные волосами.
Паскаля так и отшибло от коробки.
- Фу! - сказал он. - Ну и гадость!
- Гадость? А ты попробуй, дружок, достать эту гадость. С ног сбилась, пока нашла. Пять
рублей заплатила...
- Что хоть это такое? Зачем?
- Шелкопряд, - пояснила Монахтина обиженно. - Вот ты, мой друг, и поезжай сейчас
в треповский лес. Распусти ее по деревьям, эту гадость... К осени-то, глядишь, и топор
понадобится!
Паскаль восторженно раскрыл рот, упал на колени и подполз к женщине, восклицая:
- Конкордия Ивановна, слов нет... Вы - богиня, царица души моей... Вы - гений!
- Дурачок ты, Еська, - ответила Монахтина и залепила ему щелчок по лбу. - На
еще! - И второй добавила, побольнее...
В губернии все было спокойно. Кочевое племя киргизов пока не двигалось с места, разбив
кибитки вдали от города. Еще ничего не было решено, но скоро уже решится.
3
В сражении под Ляояном русские войска вновь понесли стыдное поражение, и теперь
царю пришлось круто сменить курс: на место убитого Плеве был назначен министром
внутренних дел князь П. Д. Святополк-Мирский - человек честный, либеральный, но слабый.
До Уренска докатились слухи, что новый министр выдвигает в основу своего правления
принцип "доверия к обществу".
- Ну вот, - обрадовался Мышецкий при встрече с жандармом. - Видите, полковник,
чем запахло? А вы еще утверждали, что в России нет и не может быть никакого общества!
- Бог с ним, с обществом, - отмахнулся жандарм. Сущев-Ракуса был мрачен, как
осенняя туча.
- Что с вами, полковник? - спросил его Мышецкий.
Жандарм ответил не сразу - с какой-то натугой:
- Да Витька Штромберг, подлец, куда-то пропал. В гостинице говорят, что и дома не
ночевал.
- Ну и что же? Или он вам очень нужен?
Аристид Карпович, стоя напротив окна, развел руками, и вспомнился Мышецкому тот
мужик, что пролетел когда-то мимо в полной тишине - навстречу гибели.
- Да, - сказал жандарм удрученно, - видит бог, как я старался. Все сделал... Но что-то
хрустнуло у меня. Сбил я этих остолопов в кучу, создал организацию. Даже знамя выдал -
знамя экономической борьбы.
- Так что же тревожит вас?
- Знаменосец мой, Витька Штромберг, куда-то провалился...
- Ну и плюньте на этого знаменосца. Союз взаимопомощи ведь остается, головка
организации - в целости.
- Головка... - произнес жандарм, расхаживая. - Вам легко говорить, князь, коли вы
всего не знаете. А в губернии появились уже первые лозунги. И - не экономические, а -
политические... Головка-то в башку вырастает!
Сергей Яковлевич подумал и заговорил убежденно:
- Что ж, этого следовало ожидать... Ваш демагогический эксперимент, Аристид
Карпович, даже в такой смелой форме (в смелости я вам не отказываю), с опорой
исключительно на народные массы, все равно невозможен...
- Но почему? - выкрикнул жандарм.
- В силу самой исторической природы полицейского абсолютизма. И вы не учли,
дорогой полковник, что наряду с вашей экономической организацией существуют в стране
политические силы. Они взаимно соприкасаются... Я предупреждал вас об этом!
Аристид Карпович поставил перед собой стул и сел на него, как на коня, сложив грубые
красные руки на спинку стула.
- Сергей Яковлевич, - сказал он, - а ведь мы с вами неплохо служили. Верно?
- Верно. За вами я был как за каменной стеной. И вы мне нравитесь, полковник.
- Сергей Яковлевич, - продолжал Сущев-Ракуса, - не скрою от вас правды: дела мои
скверные. Какая-то сволочь копает под меня. И сильно копает. Вы должны помочь мне.
Мышецкий пораскинул умом - сказать или промолчать? И решил не таить: надо
выручать жандарма, он человек полезный, действительно, с таким оборотнем, как за спиною у
покойного Плеве, не страшно.
И князь Мышецкий выложил начистоту:
- А вы знаете, полковник, что капитан Дремлюга совсем не разделяет ваших методов и
считает вас прямо опасным на должности, которую вы занимаете?
- Сукин сын! - выругался полковник. - Я же его и в люди вывел. Кем он был бы без
меня?.. Живодер он, зубодробитель! Если бы не я, так он так и сидел бы в своем Задрищенске.
Я вытащил его из грязи, научил тонкой работе... Теперь он пенки захотел снять? Здесь, в
Уренске, все создано моими руками! Голое место было - пустыня, на филеров пальцем
показывали, в глаза смеялись. А в участке только одно знали - зубы выбить!
Аристид Карпович встал и неожиданно попросил:
- Князь, вы должны отдать мне... Кобзева!
Нависло тягостное молчание.
- Я понимаю, - продолжал полковник, - вам это нелегко. Но Кобзев человек
беспокойный, в каждую дырку лезет затычкой. Мне это надоело...
- Не кажется ли вам, Аристид Карпович, что вы придаете господину Кобзеву то
значение, какого он в действительности иметь не может?
- Даже и так, - будто согласился жандарм. - Но мне нужна жертва, чтобы
умилостивить богов. Повторяю: мои дела сейчас неважные... Арест Кобзева я использую в
целях создания нужной для меня ситуации.
- Но ведь я привез его сюда в губернию! - возмутился Мышецкий. - Это нечестно и
неблагородно... Привезти и спрятать за решетку! Он болен, не забывайте об этом.
- Я знаю, - ответил жандарм. - При участке хороший сад. Я обещаю вам, князь, что
готов носить ему обеды из "Аквариума". Дам хорошего врача. Вино, фрукты, прогулки! У меня
библиотека запрещенной литературы, пусть читает. Только дайте мне Кобзева, если не хотите
остаться с Дремлюгой!
Сергей Яковлевич выставил руки, словно отпихиваясь.
- Вы измеряете мою совесть сильно уменьшенным аршином, - сказал он. - Но у меня
есть принципы, которых я придерживаюсь и которые для меня дороги, как и в дни моей
юности!
Жандарм совсем раскис и опустился в кресло.
- Я не отстану, князь, - произнес он. - Один только раз в жизни я стоял на коленях, да
и то перед женщиной. Неужели вы желаете, чтобы я встал перед вами? Поймите, арест Кобзева
мне нужен ради вас: или - я, или - Дремлюга!
Мышецкий чуть было не крикнул: "Да при чем здесь этот Кобзев? Хватайте уж тогда
Борисяка...", но вовремя сдержался и дал согласие на арест Кобзева, хотя и взял слово с
жандарма, что ни сегодня, ни завтра Иван Степанович арестован не будет. Это подло, это
бесчеловечно требовать от него подобных жертв. Но он поставлен перед неразрешимой
дилеммой: Кобзев - для совести, а жандарм - для управления губернией.
- Милый князь, - ответил Сущев-Ракуса, сворачивая ордер, - я никогда не
злоупотреблял вашей добротой. И я не намерен хватать Кобзева сразу же. Просто ваша подпись
сообщит мне уверенность в своей власти! Позвольте мне пожать вам руку за ваше гражданское
мужество?..
Полковник ушел, и снова висок прорезала боль. Сергей Яковлевич достал из шкафа
огурцовские полсобаки, выпил "монопольки". Присел обратно к столу. И - совсем некстати -
появился на пороге предводитель Атрыганьев (номинально заступивший на должность
вице-губернатора). Встреча с этим господином была Сергею Яковлевичу особенно неприятна
из-за той роли, которую играла Додо в его "патриотической" организации.
Первым делом предводитель напомнил, что у него в цирке появился новый клоун -
"превеликая бестия"; губернаторская ложа к услугам Мышецкого и всего его семейства.
- Итак, Борис Николаевич, чем могу быть полезен?
- Кажется, - со значением ответил предводитель, - на этот раз буду полезен вам я.
- Коим образом, Борис Николаевич?
Атрыганьев не совсем-то вежливо положил на стол губернатора свою толстую палку.
- Вы же знаете, - подсказал он, - что в городе появились первые политические
лозунги. Они идут от депо - это ясно, как божий день. И мои ребята готовы выступить по
первому же сигналу. Одно ваше слово!
- Выступить... куда и зачем? - спросил Мышецкий, растирая висок. - В городе
усилилось пьянство. А где пьянство - там и помрачение разума. Вы ничего не сможете
сделать, когда полетят стекла!
- Это намек? - недовольно спросил Атрыганьев (только сейчас Мышецкий вспомнил,
что предводитель владеет стекольной фабрикой). - Стекла можно вставить. Лучше битые
стекла, нежели этот кавардак в губернии! И я, как исполняющий должность вице-губернатора
по совместительству с высоким...
- Постойте! - властно обрезал его Мышецкий. - Если вы имеете в виду исключительно
волнения рабочих, то обращайтесь по этим вопросам к Аристиду Карповичу... В данном случае
это как раз его стихия!
- Жандарм сошел с ума, - возразил Атрыганьев.
- Вот уж не думаю, - ответил Сергей Яковлевич. - Жандарм умнее нас с вами. А
деятельность Зубатова была в свое время одобрена свыше. Наш долг не чинить препятствий
этой странной разновидности "социализма".
- Но немчура-то...
- Немцы здесь ни при чем!
- Но жиды-то...
- И евреи ни сбоку припека!
Атрыганьев вздохнул и забрал со стола свою палку.
- Я могу быть свободен? - спросил он, багровея.
- А я никогда и не связывал вас ничем...
Направляясь к дверям, предводитель все-таки не сдержался и выговорил с наслаждением:
- Сочту своим долгом честного столбового дворянина предупредить вас, князь, что вы
опасно либеральничаете. В городе уже известно о том спиче, какой вы закатили на поминках по
Симону Геракловичу.
- Что же вам не понравилось в этом "спиче"?
- Я понимаю, - намекнул Атрыганьев, - вы были несколько не в себе. Марсала-то
крепкая! Но... нельзя же, князь, вот так, среди бела дня, призывать конституцию!
- Кому что нравится, Борис Николаевич: один любит арбуз, а другой - свиной хрящик.
- Позвольте откланяться? - сказал предводитель.
Сергей Яковлевич не пошевелился.
- Князь! - возвысил голос Атрыганьев. - Я вам кланяюсь. Мышецкий смотрел куда-то
мимо него.
- Без працы не бенды кололацы, - сказал он, и Атрыганьев выскочил за двери.
Тогда он позвал Огурцова, велел закрыть кабинет.
- Всю жизнь я презирал пьяниц, - сказал Мышецкий и разлил водку по стаканам. -
Средство простонародное, но зато безотказное... Вот за этим окном пролетел однажды мужик.
Взял вот так - и пролетел! А куда он делся потом - не знаю.
- Умер, - сказал Огурцов.
- Что?
- Умер, говорю. Пятеро детишек - мал мала меньше...
Сергей Яковлевич быстро опьянел от крепкой "монопольки".
- Ну и ладно! - сказал он. - Я тоже вот вскоре... полечу. Только раздуются фалды
моего фрака да посыплется из карманов мелочь. Кто-нибудь подберет... Выпьем! Паскудно все
и проклято - все, чего ни коснешься!
- А вы-то меня, - вдруг закусил губу Огурцов, - как собаку худую, шпыняли. Сколько
вы меня по этой половице гоняли... Стыдно, сударь! Я ведь в отцы вам гожусь...
Мышецкий положил руку на плечо старого чиновника:
- Простите... прости!
- Маленький я человечек. Вот такой крохотный, - Огурцов показал свой ноготь. - А
мне ведь тоже, как и вам, желательно себя человеком чувствовать! Прилетели вот вы сюда к
нам, наорали на всех, распихали по "третьему пункту". А чего вы добились-то? Взяток - не
брать. Да мы и без вас хорошо знаем, что - грех это! Не для этого вас из Петербурга прислали.
- Огурцов, брат мой, о чем ты?
- Выпили мы полсобаки, и ладно! Могу еще сбегать за половиной... Что вы так на меня
смотрите, князь? Думаете, я не беру? Эва, с чего бы пил тогда я? У нашего брата, чиновника,
своя статья. Рабочий - бунтует, потому что ему взять-то - негде! А мы и не бунтуем, потому
что... берем!
Мышецкий поднялся из-за стола, покачнулся.
- Что же ты раньше молчал? - спросил он. - Тихий был?
- А и молчал, сие верно... Ждал, когда вы сломаетесь. Аукнулось, князь! Теперь-то вы
меня слушать будете. Маленький я человек, да от земли-то мне, с низов самых, хорошо все
видится, что наверху творится...
Огурцов уложил губернатора на диван, стащил с него ботинки и закрыл снаружи двери
кабинета, обещав разбудить к вечеру, что он и сделал.
Вечером Сергей Яковлевич побрел домой, где его встретила Сана.
- Никак вы хмельной? - спросила кормилица. - В губернии эвон что творится, а вы...
эдак-то! Нехорошо, князь.
Только сейчас Мышецкий заметил, что Сана увязывает узлы, кладет поверх них свою
гитару.
- Сана, неужели ты уходишь от нас?
- Ухожу, Сергей Яковлевич, не взыщите. Надоело все!
- Разве плохо тебе у нас? Или обидели?
- Спасибо вам, - ответила женщина, - что вы ко мне по-людски относились. Если бы
не вы - так я бы и одного часу в вашем семействе служить не осталась.
- Чего же так, Сана?
- Ай, Сергей Яковлевич, свои глаза нужно иметь. Неглупый вы человек, а посмотришь
на вас - так сущий младенец!..
На столе, среди свежей почты, его ожидало грязное письмишко от черносотенцев.
"Не пытайтесь, - угрожали ему, - рядиться в маску страдальца за народ. Вы
довольно-таки ловко прикидываетесь верным слугою царя, но этот номер вам не пройдет. Для
нас, истинных патриотов, вы всегда останетесь только краснозадой сволочью, и мы прихлопнем
вашу лавочку. Одумайтесь, пока не поздно!.."
- Конечно, - сказал Сергей Яковлевич, - что они могут знать обо мне, эти господа? Но
в одном они правы: мне следует одуматься. Или - или...
Собственно, что ему делать? Хорошо вот Пете: разбирает свои гравюрки, воркует над
"великими мужами" и - все тут. "Стоило мне соваться в этот навоз. Я же не Столыпин,
который смело пройдется по черепам. Я тоже маленький человечек, как и Огурцов, только не
беру взяток.
Может, пойти к Кобзеву? Сказать ему - так и так, мол. Спокойствие губернии и прочее.
Историческая необходимость. Лес рубят - щепки летят. Простите, но вы понимаете, что я был
вынужден сделать это. У меня колокольня не своя, а - государственная. Интересы отечества...
Нет уж, конечно, в таких делах лучше быть Столыпиным!"
Сергей Яковлевич привел себя в порядок и направился к Кобзеву. На улицах города все
пребывало в отменном спокойствии - просто не верилось, что внутри губернии клокочут
какие-то подземные силы. Обыватели мирно сидели по домам, гоняли чаи из пузатых
самоваров и дышали тем воздухом, который в неограниченных дозах отпускало им начальство,
снисходя к человеческой слабости...
- Идет, - сказал чей-то голос. - Гляди, какой!
Возле кабака, темно и гадливо, копошился народец. Прямо скажем - никудышный
народец, большей частью из просивушенных агентов Штромберга.
- Очки нацепил, - бросил кто-то по адресу Мышецкого.
- Паразит проклятый! Все они хороши с жандармом...
И вдруг соскочил с крыльца какой-то хилый мастеровой, уже старик, рвань и голь, заплата
на заплате: затряс перед губернатором зажвяканными в труде кулаками:
- У-у, кровопийца! Душегуб! Палач царский! Погоди - ужо вот придет наше
времечко...
Мышецкий остановился, поправил пенсне.
- Послушайте, - сказал он, - как вам не стыдно? Пожилой человек, а говорите
глупости. Где и когда я пил вашу кровь и душегубничал?
Откуда-то из темноты выступила знакомая фигура Борисяка. Санитарный инспектор
подошел к "орателю" и, стиснув ему руку, заставил выпустить камень. Потом Борисяк треснул
мужика коленом под щуплый зад, втолкнув его в двери трактира.
- Иди вот! - сказал спокойно. - Допивай, что не допил...
Они пошли рядом, и Борисяк не сразу заговорил:
- Вы не должны, Сергей Яковлевич, по одному этому дураку судить вообще о рабочих.
Это же явный зубатовец, но скоро они прозреют. А некоторые уже прозрели.
- Но это же просто нападение! Это... черт знает что!
- Да, они сильно возбуждены, - отозвался инспектор. - У них сейчас в союзе какие-то
нелады. Вот и бесятся...
Они еще долго шагали молча, потом Мышецкий рассказал о письме черносотенцев,
сопоставил его с угрозами этого жалкого мастерового. Где смысл?
- Да, - согласился Борисяк, - ваше положение сейчас действительно хуже
губернаторского.
- Я не шучу, - продолжал Мышецкий. - Вот уже с весны как я приехал сюда, я
болтаюсь здесь между левыми мнениями и правыми. Причем левые считают меня правым (и я
не возражаю), а правые облаивают меня за левизну (и мне трудно возразить им тоже).
Согласитесь, Савва Кириллович, что это ужасно!
- Примкните к берегу, - посоветовал Борисяк.
- К какому?
- В природе имеются только два: левый и правый. Сергей Яковлевич слегка улыбнулся:
- Но я предпочитаю плыть далее по самой середине - там, где поглубже.
- Не захлебнитесь, - тихо предупредил Борисяк.
- Я хочу повидать Ивана Степановича, - поделился Мышецкий. - Мне хотелось бы
предостеречь его...
Борисяк так и замер на месте:
- А разве вы не знаете, что Кобзев арестован?
- Как?
- Вот так, - ответил Аристид Карпович.
Он сидел в кресле, одетый в бухарский халат с разводами, над головой жандарма висела
клетка, и в ней распевал щегол.
- К сожалению, - договорил полковник, - обстоятельства сложились таким образом,
что я был вынужден ускорить арестование вашего подопечного статистика. Дело в том, что
Витька Штромберг...
- Ах, оставьте! Мне нет никакого дела до вашего Витьки!
- Но вы должны меня выслушать, князь.
- Ну?
- Этот подлец действительно удрал из губернии...
- Туда ему и дорога!
- Но он не просто удрал - он утащил с собой всю рабочую кассу Уренского союза
взаимопомощи.
- Но при чем здесь Кобзев?
- Не горячитесь, князь! При данной ситуации Кобзев тем более опасен для спокойствия
губернии. Выходит, что теперь он оказался прав перед рабочими, а я, полковник Сущев-Ракуса,
оказался в дураках... Нет уж, дудки!
Сергей Яковлевич сунул руки в карманы, выпрямился:
- Полковник, вы мне обещали недавно великие события, не так ли?.. Скажите, что
следует подразумевать под этими великими событиями? Обогащение вашего Витьки за счет
рабочих копеек? Или же мы с вами тоже должны будем прихватить что-нибудь подороже и
убежать из Уренска?
- Погодите креститься - гром еще не грянул. Мы с вами умные люди, князь!
Как-нибудь выкарабкаемся...
- Благодарю, - ответил Мышецкий, - я постараюсь выкарабкаться один.
- Один вы ничего не сделаете. Ваша жизнь в опасности. И вы сами не пожелаете
разделить судьбу Влахопулова. Вот, полюбуйтесь, князь!..
Сущев-Ракуса перекинул ему чей-то анонимный донос:
"Имею честь донести, что в Осиновой роще завтра, во вторник, в доме мещанки
Багреевой, ровно в десять часов вечера, состоится подпольное собрание ультра-анархистов,
злейших врагов ныне существующей власти. Готовится новое злодеяние. Ваш верный
доброжелатель".
- А это очень серьезно, князь, - напомнил Сущев-Ракуса.
Мышецкий верил и не верил.
- Хорошо, - сказал он. - Я пойду вместе с вами. Мне надоели эти неясности...
...Что же случилось в Уренской губернии с насаждением "полицейского социализма"?
Почему именно Кобзев, давно скатившийся в межпартийное "болото", вдруг оказался
арестованным? Ответ прост: он слишком больно наступил на любимый мозоль жандарма - на
его союз взаимопомощи. Это и погубило Кобзева!
Борисяк же поступил умнее. Выжидая, он сберегал силы своей организации для борьбы на
будущее. Штромберг ведь, худо-бедно, но сбивал людей в организацию тоже. Причем -
протестующую, а такая толпа сама по себе уже становится революционной.
Борисяк в этом вопросе
...Закладка в соц.сетях
