Жанр: Электронное издание
Pikul-19
...о Евдокия Яковлевна, - процедил жандарм, - будет
предупреждена мною. Никаких эксцессов противу бастующих я ей не позволю...
Имя Додо прозвучало внезапно, как выстрел из-за угла.
- Но... при чем здесь моя сестра? - похолодел Мышецкий. Аристид Карпович не спеша
дохрустел огурчик до хвостика и сделал удивленное лицо:
- Неужели вы не знаете, князь, что ваша сестрица оттеснила Бориса Николаевича на
задворки? Госпожа Попова настроена более агрессивно в своем патриотизме, что весьма
импонирует Уренскому союзу истинно русских людей...
Хмель из головы Мышецкого разом вышибло:
- Вы так думаете? - бормотнул он, становясь жалким.
Штромберг казался равнодушным, но его большой рот растянулся в мстительную улыбку.
- Женщина, - произнес он, - способна возбуждать мужское общество гораздо
энергичнее мужчины! В оценке стадной психологии профессор Сигиле отводит ей почетное
место...
"А-а... чтоб вы все провалились!" - Сергей Яковлевич решил выпутывать ноги из этого
зубатовского болота.
- Но вот... депо? - сказал он, обретая силу. - Там народ грамотный. Что там, господа?
Штромберг посмотрел на жандарма, жандарм посмотрел на Штромберга, и оба они
уставились на Мышецкого. Вице-губернатор поднялся из-за стола. Проверил, как ему стоится.
- Я поддержу вас, - закончил он, - когда рабочие депо поддержат вас! Всего
хорошего, господа...
Он вышел из ресторана на улицу. "Зажать!" - вот чего хотелось ему сейчас, стиснуть
чью-то хрипящую глотку и не разжимать пальцев до тех пор, пока не посинеет падаль...
И снова перед ним встал извечный вопрос: "Кто виноват? Почему среди умного и доброго
народа процветают дешевые демагоги, люди без совести и сердца?.."
Он решил написать Плеве: "Дорогой Вячеслав Константинович, так-то и так-то... В моей
губернии сам дьявол ногу сломает, а посему помогите разобраться". Ну, слова-то он найдет!
И суровый человек в камгаровом сюртуке, похожий обличьем на скромного сельского
пастора, не задержит с ответом.
Но 15 июля под Плеве рванули бомбу на Обводном канале, и Мышецкий заплакал, узнав
из газет подробности убийства. Сипягин - Плеве. Что-то будет? Вспомнил князь пьяную бабу
и ее проспиртованный голос "А таперича што же это и вы-ходии-ит?"
Не выдержал - заплакал, сидя над раскрытой газетой:
- Вечная память... Вечная память...
Ненароком заскочил в кабинет Борисяк, сначала испугался, увидев Мышецкого
плачущим, но потом заметил портретик Плеве в траурной рамке и, затворив двери, оставил
князя в слезливой интимности.
6
Сергей Яковлевич навестил генерал-лейтенанта Панафидина. Коротко объяснил ему суть
дела. Есть человек, в котором он-де лично заинтересован, и нельзя ли этого человека с первым
же эшелоном выпихнуть из губернии куда-нибудь подальше. Например, в Маньчжурию?
- Хорошо, - сразу понял его генерал-"сморчок". - Я как раз готовлю эшелон
запасных... Надеюсь, его можно отправить солдатом?
- Большего он и недостоин, - ответил Сергей Яковлевич. - Очень жаль честных
людей, но этому негодяю, поверьте мне, только и место в могиле.
- Обещаю вам, князь, - закрепил разговор Панафидин...
Кобзев пришел к Мышецкому с сообщением, что сегодня ночью жандармы провели у
него обыск, и снова попросил уволить его от причастия к делам губернии.
- Просто я не желаю, князь, приносить вам дальнейшие огорчения. Вы и так были
достаточно добры ко мне...
Сергей Яковлевич вздохнул и спросил о другом:
- Что Борисяк?
- Борисяк склоняется к большевизму...
- И вы его осуждаете за это? - спросил Мышецкий.
- Да.
- А вот я осуждаю вас обоих. Где же правда?
Кобзев кашлянул, оглядел стены:
- Я всегда был откровенен с вами...
- И я, - ответил Мышецкий.
- Видите ли, - заговорил Кобзев снова, - санитарный инспектор Борисяк почему-то
считает, что зубатовская пропаганда "полицейского социализма" в конечном итоге льет воду на
мельницу великих реформ будущего!
- Представьте же себе, - ответил Мышецкий, - я тоже так считаю. У лжи век
короткий... Но я же - не большевик! Вы это знаете.
Кобзев усмехнулся:
- Ничего не было бы глупее видеть вас в этой ситуации. Однако же я...
- Простите. кто это - вы? - нахмурился Мышецкий
- Социал-демократ, да будет мне позволено произнести это слово перед слугой его
величества?
- Ничего, я не сгорю со стыда! Продолжайте...
- Я, - продолжал Кобзев, - не считаю возможным для себя пользоваться услугами
некоего пройдохи Штромберга, причисляющего себя к святыне социализма.
- А пройдохе Штромбергу, - ядовито заметил Мышецкий, - вы и не нужны. Можете
не пользоваться его услугами!
Кобзев неопределенно махнул рукой:
- Борисяк глуп и не понимает. Ничего не понимает...
Мышецкий прикусил потухшую папиросу. Бить так бить: ему уже казался далеким этот
человек.
- Послушайте, Иван Степанович, - сказал Сергей Яковлевич, - а не кажется ли вам,
что вы предали своего товарища?
- Я воспитан на идеалах прошлого, - возразил Кобзев, не смутившись. - И во мне этот
недостаток не отыщется... Когда вы могли заметить мое предательство?
- Именно сейчас...
- Но вы же честный человек, князь! И вы...
- Да, пожалуй. Это-то вас и спасет. Но я не удивлюсь, если полковник Сущев-Ракуса
подсунет мне завтра ордер на ваше арестование.
- А вы его подпишите, князь. Не стоит мучиться.
- И я это сделаю... Мне плевать на все ваши партии. Я знаю только Россию и... свою
Уренскую губернию. И я... вы правы, я честный человек. Я честно вам об этом заявляю: или же
вы прекратите мутить народ - или будете арестованы!
- Естественный конец, - ответил Кобзев.
Опять заломило висок. "Неужели эта боль не случайная? Черт возьми, ведь я еще так
молод, так много сил..." Сергей Яковлевич решил избавиться от боли и позвонил в
колокольчик: на пороге выросла фигура Огурцова.
- Закройте дверь, - сказал ему Мышецкий. - На ключ!
Секретарь канцелярии исполнил приказание.
- Теперь пройдитесь, дружок, по этой половице. Огурцов кое-как прошелся.
- Зачем это вам? - спросил он с грустью. - Меня уже с детства в сторону клонит...
- Ладно, - сказал Мышецкий, пряча глаза. - Водка есть?
Огурцов долго молчал, потрясенный. Потом сказал:
- Ваше сиятельство, отвернитесь на чуток.
Мышецкий отвернулся.
- А теперь повернитесь, ваше сиятельство.
Мышецкий повернулся: перед ним стояла бутылка.
- На себе носите? Ну, так и знал.
- Полсобаки только, - вздохнул Огурцов. - Да и то на донышке. Если бы вы раньше
сказали...
- Да вы что? Не пьянствовать же я собираюсь. Вылью глоток - и все! Налейте...
Они выпили, и Огурцов вдруг заявил:
- Ваше сиятельство, вижу - добрый вы человек, но... как бы не обидеть вас?
- А что такое?
- Бегите, - прошептал Огурцов. - Бегите отсюда куда глаза глядят. Сожрут вас здесь...
Жалко мне вас - потому и говорю так-то!
Сергей Яковлевич натянул фуражку, глазами показал, чтобы Огурцов спрятал бутылку.
- Ты пьян, старик, - ответил он. - Куда бежать мне? От самого себя далеко не
убежишь.
Его опять стал призывать к себе Влахопулов, но прежде надо было выручить из беды
Борисяка. Полицмейстер уже поджидал Мышецкого; вдвоем они отправились в участковый
клоповник.
Чиколини, подобрав ключ, открыл замки камеры.
- Бруно Иванович, - попросил Мышецкий, - оставьте меня одного. И не надобно
сторожить...
Сергей Яковлевич шагнул в камеру и плотно затворил за собой двери. Граф Подгоричани
сидел на топчане. Раздутое от пьянства лицо, весь в синяках и грязи, а к плечу бывшего
кавалергарда была пришита драная подушка, какую носят биндюжники при таскании клади.
- Анатолий Николаевич, - дружелюбно сказал Мышецкий, - мне весьма прискорбно
видеть вас в этом узилище, но... Согласитесь сами: ваше легкомыслие удивительно! Зачем вы
сюда приехали?
- Нетрудно догадаться, князь, - прохрипел Подгоричани загрубевшею глоткой. - Я
приехал вслед за вашей сестрой.
- Можно подумать, что Додо обмазана медом... Но почему вы не обратились ко мне
ранее?
Подгоричани с возмущением потряс здоровенным кулаком:
- Не вы ли выпихнули меня из коляски, когда я осмелился заговорить с вами? А теперь,
когда меня спровоцировали подпалить эти вонючие салганы...
- Минутку! - осадил его Мышецкий. - Вы никогда не поджигали салганов. Будьте же
благоразумны. О вас и так говорят, что вы производите впечатление ненормального человека.
Даже под налетом грязи было видно, что Подгоричани сильно побледнел:
- То есть... как это - не поджигал? Ведь меня схватили почти что за руку. Правда, я
был немного подшофе, как и положено по доброй традиции кавалергарда, но...
- Перестаньте! - возразил Мышецкий. - Вам это только кажется. Или вы
действительно не в себе, Анатолий Николаевич? Вы никогда не поджигали никаких салганов. И
вы даже не знаете, что такое салганы...
Подгоричани уткнулся головой в колени и глухо зарыдал. Сергей Яковлевич выждал и
уверенно заговорил:
- Анатолий Николаевич, я предлагаю вам восстановить свое честное имя...
- Каким же путем, князь?
- Единственно доступным для вас - ратным...
Подгоричани крепко задумался.
- Так, - сказал он. - А сколько вы дадите мне, князь, если я избавлю вас от своей
неприятной особы?
Мышецкому стало интересно измерить степень низости, до которой может пасть этот
человек, и ответил:
- Три рубля... Вас устроит?
И три рубля исчезли в лохмотьях бывшего кавалергарда. Сергей Яковлевич встал и
повернулся к дверям, но Подгоричани вдруг задержал его:
- Постойте, князь, постойте... Мне что-то это перестает нравиться.
- Что вам угодно, граф? - спросил Мышецкий вежливо и заметил в глазах Подгоричани
какой-то настороженный блеск...
- Три рубля - и все? Да как вам не стыдно, князь! Благородный человек... Сумейте же
оценить мой подвиг! Не поджигал салганов - согласен. Но тогда подскажите, сколько и с кого
мне просить за то, что я не поджигал их.
- Что-о? - удивился Мышецкий и припечатал: - Но вы же действительно их
подожгли!..
И за три рубля Подгоричани был вывезен из губернии.
Между тем Влахопулов призывал Мышецкого на помощь. Своих сил у него уже не
осталось. Симон Гераклович собрал у себя всех лесных перекупщиков, которые уклонялись от
приобретения треповского леса.
Сергей Яковлевич оглядел свору спекулянтов, запуганных угрозами губернатора.
- Что у вас тут происходит? - спросил он.
- Вот, полюбуйтесь, - показал Влахопулов на перекупщиков. - Уперлись в тридцать
тысяч, и ни копейки больше! Сами не замечают своей выгоды... Лес-то, болваны, видели вы -
какой? Деревце к деревцу, словно сахар.
- Да не видели мы и леса, - отозвался один татарин.
- А с тобой я даже не разговариваю, - отмахнулся Симон Гераклович. - Ты совсем
дурак: недобрал на десятку... Кацкин! - выкрикнул он. - Иди сюда, жидовская образина!
Вышел еврей Кацкин, поклонился.
- Бери лес, - велел ему губернатор. - Благодарить еще меня будешь.
- Я и так буду всегда благодарить вас, ваше превосходительство. Но... не могу. Тридцать
тысяч. Ай-ай, такие деньги!
Влахопулов взял колокольчик, звонил до тех пор, пока на пороге не показался пристав,
ожидавший за дверью приказов.
- В холодную их, - велел губернатор. - От своего счастья отказываются. Посидят -
поймут, что я им добра желаю...
Спекулянтов выгнали из кабинета, потащили через весь город в холодную.
Симон Гераклович с надеждой взирал на Мышецкого:
- Ну, что же делать-то, князь? Ведь Дмитрий Федорович денег ждет. Обещал же я!
Пятьдесят тысяч: как ни крутись!
Мышецкий пораскинул умом:
- А вы, Симон Гераклович, не пытались предложить лес нашей Конкордии Ивановне?
- Боюсь, - признался Влахопулов. - Солдат, а не баба/ С ней из-за пушки
разговаривать надо...
- Ну, это вы преувеличиваете! - сказал Мышецкий. - По-моему, вы зашли в этой
сделке столь далеко, что можно предложить товар хоть черту. Только бы он купил...
Влахопулов снял с мундира Мышецкого пылинку:
- Поговорите, голубчик... а? Все-таки вы молодой, красивый. Язык подвешен... Не
откажите старику! Ведь пропал, совсем пропадаю. Без ножа режут. Жиды проклятые...
- Ладно, - сказал Мышецкий. - Попробую, Симон Гераклович.
...Конкордия Ивановна, при появлении его, отложила в сторону томик графа Салиаса,
потянулась в кресле так, что с треском отскочила пуговка на лифе, и она торопливо прикрыла
грудь ладонью:
- Ой, князь! Толстею... Трещит все на мне.
Мышецкий был несколько шокирован подобным признанием, но решил даже немного
подсластить:
- Что вы, Конкордия Ивановна! Вам еще позавидует любая гимназистка. Напротив, все
хорошеете.
- А я не верю вам, князь. С хорошенькой женщиной так не обращаются... Ну, что у вас?
Опять дело?
- Дело, - вздохнул Сергей Яковлевич.
Монахтина погрозила ему пальчиком:
- А без меня-то вы не можете, князь!
- Не могу, - сознался Мышецкий.
Он вкратце изложил ей суть своего прихода. Конкордия Ивановна этот лес хорошо знала
- он стоял неподалеку от ее именьица.
- Сколько же дают за него? - спросила она, проглотив зевочек. - Ах, только тридцать?
Да-а... Ведь он и больше стоит.
- Может, купите, - предложил Мышецкий.
- Ну что вы, князь! Откуда у меня такие деньги...
Она скинула туфельки и, совсем не стесняясь, по-домашнему залезла в кресло с ногами.
Стиснулась в эдакий пухлый комочек, посверкивала оттуда глазками, словно звереныш,
которого надо ласкать и ласкать.
- Мне одной не купить, - досказала она.
Как бы ни была очаровательна эта женщина, но наглость ее могла заглушить любые к ней
чувства. Мышецкий возмущенно осадил свою "подругу":
- Голубушка, пора бы вам и постыдиться! Не вы ли получили недавно громадную
страховую премию за эти вонючие сараи?
- Ах, князь, всего какие-то сорок тысяч...
- Говорят, даже больше!
- Мало ли что обо мне говорят. Мне даже приписывают поджог этих салганов. А разве я
виновата, что какой-то дурак взял и поджег их... Не оставаться же мне в разорении!
Мышецкий прикусил язык. Плетью обуха не перешибешь. И то правда: он - дурак, а она
- умница. Он закрыл глаза и потер вновь заломивший висок.
- Мне одной не купить, - повторила Монахтина. - Давайте купим этот лесок сообща.
Вы и я. Будем добрыми соседями!
- Помилуйте, - удивился Сергей Яковлевич. - Но у меня-то совсем нет денег.
- Я знаю об этом, - ответила женщина. - И внесу свои. Пора уже вам, князь,
становиться уренским помещиком...
Мышецкий долго ничего не отвечал:
- И сколько же вы согласны внести за этот лесок, если Трепову он запродан за
пятьдесят?
- Ну, допустим, тридцать...
- Мало!
- ...две. Тридцать две, - договорила она. - Только, чтобы не обидеть Симона
Геракловича! Шестнадцать я, а шестнадцать вы, милый князь...
Сергей Яковлевич неожиданно подумал, что, став хозяином этого леса, он спасет его от
порубки, северные уезды не заполнят пески, и это сразу выпрямило его мысли.
"Но денег нет. Опять надо теребить бедного Петю".
- Вы не шутите? - спросил он. - Но мне, как исполняющему должность, это не совсем
удобно.
- Я и сама хотела предупредить вас об этом, - напомнила Монахтина. - Мы это
сделаем через подставных лиц.
- Удобно ли? - засомневался Мышецкий.
- Удобнее просто не придумать. Смотрите, как удачно я эксплуатировала салганы через
подставных лиц.
Сергей Яковлевич вдруг вспомнил: летит мужик мимо окна, в полной тишине, летит
навстречу смерти. "Интересно, часто ли бывал вот в этих комнатах мой предшественник?"
- Кого же вы предлагаете выдвинуть в подставное лицо?
- Пусть это вас не тревожит, князь. Вы должны беречь себя исключительно для высших
принципов...
Сергей Яковлевич вернулся к Влахопулову.
- Тридцать две, - сказал он.
Симон Гераклович велел пригнать из "холодной" лесных перекупщиков.
- Последнее ваше слово! - зарычал он. - Пятьдесят, и ни копейки меньше... Ну,
болваны, дерзайте!
- Двадцать, - загалдели спекулянты, - восемнадцать... двадцать семь. Шалишь!
- Тридцать, - отдельно от других закрепил Кацкин. Влахопулов выставил их за двери,
задумался:
"Ладно. Пусть берет Конкордия Ивановна... Надо срочно доставать где-то еще
восемнадцать. От этого быть мне или не быть!"
Мышецкого навестил Сущев-Ракуса, держа в руках какой-то ключик. Повертел он этот
ключик на пальце, сказал, не без яда:
- Старик-то наш, его превосходительство, кажется, в лужу сел? Не знает, как выбраться.
- Да, - согласился Мышецкий, - сейчас ему не позавидуешь. Положение истинно хуже
губернаторского!
Аристид Карпович присел на краешек стула, боком-боком повел под сурдинку:
- Сергей Яковлевич, а какова же действительная стоимость треповского леса?
- Думаю, полковник, что гораздо выше. Трепову из Петербурга не видать, и он истинной
цены, конечно, не знает.
Полковник обнаружил на паркете чернильное пятно и трижды стукнул в него концом
своей шашки, размышляя.
- Сергей Яковлевич, буду откровенен...
- Только рад, Аристид Карпович!
- Влахопулову здесь больше нечего делать...
- Объясните!
- Пора ему сенатствовать. А останься мы с вами в губернии одни - все переиначим на
свой лад! А потому...
- Да, полковник, я слушаю, - напомнил Мышецкий.
- А потому надо помочь старику.
- Каким образом?
- Соберем ему эти деньги.
- Что вы задумали, Аристид Карпович?
- Освободить для вас место губернатора.
- Постойте! Я без вашей помощи успешно продвигаюсь по служебной лестнице.
Сущев-Ракуса уже натягивал фуражку.
- Вы только продвигались, - сказал он. - А теперь вы по ней поскачете!..
В дальнейших событиях Мышецкий не участвовал. Дремлюга - по указке полковника -
собрал у себя губернских раввинов и повелел им представить восемнадцать тысяч.
- Где вы их возьмете - меня не касается, - объявил капитан. - Если же денег на бочку
не свалите, то вам предстоит на своей шкуре испытать, на что способен господин Атрыганьев и
его веселая компания...
То есть Дремлюга попросту поставил евреев перед угрозой погрома. Еврейская община
имела некоторый опыт в таких случаях. Как всегда, был объявлен постный "херем", евреи
перешли на хлеб и воду. Стали вносить в общую кассу деньги, которые обычно тратились на
еду.
Через два дня было собрано тринадцать тысяч.
- "Херем" еще на пять, - велел Дремлюга раввинам.
- Хороший жандарм, - взмолились евреи, - нельзя так... У нас дети не пьют молока,
мужчины перестали курить, женщины забыли вкус курочки...
- Гони "херем" дальше! - приказал Дремлюга. Одновременно с этим Аристид Карпович
стороною нажал и на Паскаля, чтобы тот заготовил пять тысяч. Осип Донатович заметно
приуныл, но жандарм дал ему понюхать свой кулак, бронзовый от загара:
- Вот ты у меня где! Только сок брызнет...
Осип Донатович поститься не стал. Он был ученик другой школы. Быстро собрал в свою
колымагу двадцать четыре разрозненных тома законов Российской империи и выехал из города
в уезды.
Действовал он вдохновенно - по наитию.
Вкатит на площадь села, велит созвать народ. Сбегутся с полей мужики и бабы, и Паскаль
командует:
- Ну, православные, вставай колесом!
Встанут люди "колесом": в центре - телега с законами, а посередке осью торчит
титулярный советник в отставке.
- Ну, мужики, могу вас порадовать, - говорит Осип Донатович. - Вышел такой указ,
чтобы научить вас русским законам. Плачетесь вот вы, что чиновники вас обижают. И будут
обижать, коли вы закона не знаете...
Паскаль зовет к себе старосту:
- Атаман! А-а, это вы, Петр Иванович... Ну-ка, вот тебе первый том. Вишь, какой
тяжеленный! Закон, брат. В нем - сила! Дуй по порядку...
Староста читает с первой страницы:
- "Свод законов Российской империи. Издание 1857 года..."
- Стой, Петр Иванович! Вы, мужики, все поняли?
- Да быдто понимаем...
Паскаль быстро ищет в толпе морду поглупее:
- А ну-ка вот ты, паря, повтори.
- Расея... она, значица... Вот и выходит, что закон, стало быть... Оно и есть! Потому
как...
- Дурак! Читай, Петр Иванович, снова, пока не изучат как следует. Ну и возни же мне с
вами...
Глянут мужики в телегу, а там еще двадцать три книжищи валяются. И одна другой шире.
Страх один, да и только. Мать пресвятая богородица! Спаси нас, грешных...
- Видать, - рассуждают мужики, - надоть ему отвалить по полтине с рыла. Отдай и не
греши. Замает с эфтими законами. А тут косить бы, милок...
Поверив на слово, что мужики будут изучать законы самостоятельно, Осип Донатович
огреб с уездов богатую дань. Пять тысяч он передал жандарму, три оставил себе. Дремлюга
получил пять тысяч и от евреев. Тоже передал Сущеву-Ракусе. Таким образом, в обиде никто не
остался.
Но больше всех радовался Влахопулов, даже всплакнул:
- Голубчики, век не забуду! Ну удружили...
Сергей Яковлевич снова повидался с Монахтиной.
- Конкордия Ивановна, - заметил он, - надеюсь, мы будем добрыми соседями и
продавать лес не станем?
Короткое раздумье на лице женщины, и решительный ответ:
- Что вы, князь! Лес нам еще пригодится...
На тесном перекрестке Пушкинской и Темниковской улиц сцепились колесами две
коляски - Мышецкого и генерала Панафидина. Генерал-"сморчок", щурясь желтым лицом,
мимоходом крикнул:
- Слушайте, князь, что за сокровище вы мне подсунули?
- А что, ваше превосходительство?
- Да он же - граф... Вы знали об этом?
- Знал, - ответил Мышецкий.
На этот раз граф Подгоричани только подпалил Уренск с одного конца. Придет время - и
он взорвет его!
Было воскресенье, и с утра в доме появилась Додо - хорошо выспавшаяся, чистенькая и
какая-то просветлевшая. Часто подходила к брату и любовно разглаживала ему волосы на
висках.
Совсем неожиданно прозвучал ее вопрос:
- Как ты думаешь, Сергей, кого назначат вместо Плеве?
- Говорят - Штюрмера, того, что разогнал тверское земство... Но пока что там
выжидают.
- Выжидают... чего?
- Догадайся: чем закончится дело под Ляояном. Ежели Куропаткин снова отпустит, то
Штюрмеру министром не бывать. Он одного поля ягода с покойным Вячеславом
Константиновичем. А тут, если последует поражение, необходим человек иных взглядов, иных
методов. Помягче. Без ежовых рукавиц, а в лайковых перчатках...
Сестра раскурила папиросу и сощурилась - то ли от дыма, то ли просто так - от
женской хитрости:
- Скажи, Сергей, только честно скажи...
- Ну?
- А что предпочитаешь ты - рукавицы или перчатки?
- Видишь ли, моя дорогая, я предпочитаю просто чистые руки... Чистые! - подчеркнул
он, вставая...
Вот уж не думал Мышецкий, что первую политическую речь он услышит в Уренском
соборе - от самого архиепископа Мелхисидека. С первых же слов владыки Сергей Яковлевич
понял, что жандарм, несомненно, устроил встречу Штромбергу с бесноватым старцем, который
давно уже обратил свой амвон в трибуну для обсуждения различных сплетен.
Некоторые выражения проповеди были явно заимствованы из речей зубатовского
"социалиста". Только говорил владыка проще: про амебу уже ни слова, ее заменила лягушка,
которой - по утверждению Мелхисидека - оторви одну лапу, другая вырастет.
- Доколе же терпеть-то станем? - выкрикнул владыка звеняще и коршуном налетел на
владельцев бастующих предприятий.
- Вон, нечестивцы! - закончил он свой разгром. - По примеру ветхозаветному изгоним
из нашего храма ликующих от покупающа и продающа! Изыдите...
Толпа расступилась, и все эти затюканные со всех сторон, сбитые с толку господа
Будищевы, Троицыны и Веденяпины были изгнаны из церкви, к великому удовольствию
православных. Сергей Яковлевич досмотрел эту комедию до конца и понял, что дальше идти
некуда, круг замкнулся: "социалист" Штромберг - жандарм Сущев-Ракуса - архиепископ
Мелхисидек.
На паперти собора Мышецкий встретился с Атрыганьевым, оделяющим нищих.
Предводитель сильно сдал за последнее время, выглядел невесело.
- Не нужна ли вам моя помощь, князь? - предложил он.
- Благодарю. Не нуждаетесь ли в моей?
Атрыганьев посмотрел на вице-губернатора как-то бестолково; взгляд его в этот момент
напоминал взгляд Огурцова под вечер.
- Заходите в цирк, - неожиданно предложил он. - Сесьете неплохо идет. Акробатки
родили на днях, и вид вполне презентабельный! Фигуры и все такое...
"И всюду эта пошлость. От нее никуда не укрыться. Стоит человек - предводитель
дворянства, и несет чепуху: "Фигуры и все такое..." Да что вы, спятили, господа? Земля ведь
дрожит под ногами. Разве можно забыть Свищево поле? Или вы, пардон, там и не были? Ну, так
я помню. До сих пор бродят по свалкам дети с губами, измазанными землей..."
Сергей Яковлевич зябко вздрогнул, приподнял цилиндр.
- Извините, Борис Николаевич, мне уже подали лошадей, - торопливо раскланялся он с
предводителем дворянства и черной сотни...
Дома открыла ему двери Сана, чем-то недовольная, и он дружески тронул ее за
подбородок.
- Ну же! - сказал он кормилице. - Что ты злая?
- А я вот удивляюсь, с чего это вы такой добрый...
Из верхнего зала доносились звуки рояля, и чей-то молодой голос старательно пел.
Полно прясть, о сагаmia,
Отложи веретено,
В Сан-Луиджи прозвонило
"AveMaria" давно...
- Кажется, у нас господин Иконников? - спросил он и вдруг подумал: "Если у них
роман, то какой же он банальный... Перед кем они притворяются?"
Сергей Яковлевич решил не мешать им и прошествовал прямо к себе. Однако из-за дверей
убежища близнецов фон Гувениусов послышался голос Павлуши:
- Он кровавый русский, и его жена публичная женщина!
Толкнул двери:
- Ты это о ком так?
- О вас, - смутился Павел Иванович.
Только сейчас князь заметил, что в прокуренной комнате полно каких-то вертких
молодых людей неопределенного чина и свойства. Все они кланялись, и пришлось объяснить:
- Извините, господа. Павлуша плохо говорит по-русски, но он хотел сказать, что я
чистокровный русский, а моя супруга светская женщина...
Потом он намекнул гостям, что сегодня хорошая погода и лучше им побыть на улице. А
затем - раз, два - влепил каждому близнецу по хорошей оплеухе со звучанием.
- Сукины дети, - сказал он. - Я уже света белого не взвидел, а вы... Мало того, что без
сигар меня оставили, так еще и... Дай сюда, мерзавец!
Вырвал изо рта "саранчового" фон Гувениуса сигару, и тот горько расплакался. Захныкал
и второй фон Гувениус - тот, что пока не был устроен на службу.
- За что вы нас так не любите? Что мы вам плохого сделали? Мы свои курим сигары...
Верно: он курил фасон "Лил
...Закладка в соц.сетях
