Жанр: Электронное издание
Pikul-19
... 1 Сергей Яковлевич присел, подставляя плечо, и гроб с телом губернатора сразу же
навалился на него - даже хрустнуло что-то в ключице. Лицо невольно перекосилось от боли, и
Мышецкий заметил в толпе испуганные глаза Алисы.
Слева от него занял почетное место предводитель дворянства, и Мышецкий шепнул ему:
- Заносите, Борис Николаевич, свой край... Вот так!
Молодой Иконников подскочил сбоку, чтобы помочь, Сергей Яковлевич сказал ему:
- Уже легче... Спасибо, Геннадий Лукич!
Полицмейстер выбивал каблуком защелки в дверях, чтобы расширить парадный выход. С
улицы наплывала музыка траурного марша.
- Господа, господа, - суетился Чиколини. - Дорогу... я пра-ашу вас!
Гроб вынесли из дверей Дворянского собрания. В последний раз вышел Симон
Гераклович из этого дома, где столько им было съедено, выпито, сыграно и станцовано. На
солнце, среди цветов, блестела томпаковая голова покойного, вся в порезах от осколков бомбы;
глазные впадины Влахопулова залепили пластырем. Обезображенные взрывом руки были
обмотаны бинтами.
- Пра-ашу, господа... пра-ашу! - Бруно Иванович, орудуя концами ножен, раздвигал
толпу, стоявшую возле крыльца.
Мышецкий в свободной руке нес шляпу, перевитую траурной лентой. Нащупывал ногой
ступеньки подъезда. Прямо в лицо ему ударило вспышками магния, и уренские фотографы
спешно убрали перед процессией треноги с аппаратами.
Зазвенели колокола, соборный архидиакон распахнул волосатую пасть, в которой ярко
вспыхивал на солнце золотой зуб:
- При-и-ити има-ать сын человеческий!..
Казаки на лошадях замкнули кортеж в кольцо, блестели трубы военного оркестра,
выдувавшие в пыльное небо печальные завывания смерти.
- Кто назначен в герольды? - суетился Чиколини. - Господа герольды - вперед!
Впереди процессии выстроились "герольды", чтобы нести ордена покойного,
возложенные на черные бархатные подушки. Боровитинов гордо пронес перед толпой знаки
Анны второй степени. Отребухов - Владимира с бантами. Тенишев - орден Белого орла.
Замыкал эту цепочку Василий Иванович Куцый, удостоенный чести прошествовать со значком
"XXX лет беспорочной службы".
Гроб установили на траурной колеснице, и она тронулась в путь, ведомая
шталмейстерами, избранными из купеческой курии. Сущев-Ракуса пристроился возле
Мышецкого, вытер глаза платочком.
- Горе-то какое, - сказал он, - горе... Будь я тогда в городе, и они, уверяю вас, князь,
не осмелились бы на это безмерное злодейство!
Он сунул в руку Мышецкому свежую листовку в четвертушку бумажного листа,
отпечатанную на гектографе - с тусклым оттиском, - видно, под конец тиража. Сергей
Яковлевич прочел:
"Уренская организация большевиков сим объявляет, что она не имеет никакого
отношения к неоправданно жестокому и подлому убийству из-за угла губернатора статского
советника С. Влахопулова. Это дело рук отщепенцев Революции Грядущего, политических
недоучек и обанкротившихся авантюристов. Большевики изберут для себя разумный способ
борьбы для обретения прав трудящихся".
- Не будем выискивать виноватых, - сказал Сергей Яковлевич. - Покойный (вы сами
знаете) менее всех нас заслужил такую смерть. Мы с вами, полковник, более его повинны в
подписании того приговора...
Всю дорогу до кладбища гроб с телом Влахопулова провожали обыватели: торговцы,
нищие, мясники, солдаты, кожемяки, дворники, булочники. Многие даже плакали, и
Мышецкий вдруг подумал, что Симон Гераклович - не в пример ему - был отлично хорош
для этих мещан: он никогда не мешался в их сытенькую, гаденькую жизнь - оттого-то и не мог
быть плохим...
Сергей Яковлевич отыскал Алису в толпе, стиснул руку жены в своей руке.
- Уедем отсюда, - попросила она его.
- Некуда, дорогая, - ответил Мышецкий. - Теперь в России всюду одинаково, моя
любовь...
Активного участия в погребении он не принимал. Велел только выгнать из могилы
лягушек и отошел к ограде, тихо заплакав. Запомнились ему эти лягушки да полковник
Сущев-Ракуса - с гвоздями в зубах и с молотком в руке. Словно не доверяя никому,
губернский жандарм самолично заколотил гвозди в крышку губернаторского гроба, махнул
могильщикам:
- С богом... опускайте! - И тоже отошел в сторонку...
Стал накрапывать дождь. Торжественная церемония была скомкана. С кладбища многие
вернулись в Дворянское собрание, где был накрыт стол для поминок. Смотрели со стен
почерневшие от старости лики былых уренских губернаторов.
Сергей Яковлевич глотал рюмку за рюмкой, и скоро - в его пьяном представлении -
предшественники выступили из бронзовых рам, что-то знакомое просветлело в древности
красок, и совсем неожиданно прозвучал над столом тризны смешок Мышецкого.
"Да это же - Баклан Иван Матвеич, что переломлен был пополам во время бури. А вот
тот - головастик в паричке набок? Ба, да это же сам Брудастый, который привел недоимки в
порядок. А вот и князь Микеладзе, Ксаверий Георгиевич, столь охочий до женского полу, что
увеличил население Уренской губернии почти вдвое. Рядом с ним - Беневоленский, товарищ
Сперанского, переводчик Фомы Кемпийского, который ввел в употребление, яко полезные,
горчицу и лавровый лист. И, наконец, Угрюм-Бурчеев, прохвост бывый, разрушил старый
Уренск и построил его на новом месте!"
Ожили его предтечи, залоснились щеками, запахло от них ламушем и прованским маслом,
зашелестели листы недоимок, собранных на буженину и гуся с капустой.
"А где же я сам?.. Меня пока здесь еще нет. Но тоже б уду!.."
- Буду, - хихикнул князь.
- Воздержитесь, - шепнули ему доброжелательно.
А за столом говорили глупости. И распинался Атрыганьев.
- Смерть вырвала из рядов российского дворянства верного слугу царя и народа!
Ему тоже предложили сказать что-либо в память покойного, и Сергей Яковлевич
поднялся над столом, оглядел чавкающие сладкую кутью лица.
- Господа, - начал он, - мне думается, что Россия устала жертвовать. Я не говорю уже
об этой глупой войне, уносящей тысячи жизней... Сегодня в скорбный синодик имен, павших
на кровавом пиру общественных раздоров, вписано еще одно имя - имя нашего незабвенного
Симона Геракловича!
Мышецкий и не заметил, как его пьяно повело в сторону. Конкордия Ивановна осторожно
поддержала его по старой дружбе:
- Что вы, князь!
Но говорил Сергей Яковлевич гладко:
- Скажите, есть ли предел злодейству? Доколе же, господа, несчастную Россию будут
потрясать взрывы и выстрелы? Кровь разлагает вширь и вглубь. Вчера в Одессе гимназист
Гольштейн подорвал бомбой учителя латыни, который поставил ему двойку. Агонизировать
далее - преступно... Пора уже нашему правительству одуматься! Пора дать права
конституции, которая очистит нас от дурной крови... Которая примирит вековечную вражду
между обществом и правительством!
Кто-то сильно дернул его за фалду фрака, но Мышецкий даже не обернулся, чтобы
посмотреть на дерзкого.
- Конституция! - выкрикнул он, расплескивая вино. - Вот, господа, единственная
панацея ото всех бед России - страны, народ которой заслуживает лучшей доли!.. Прости нас,
дорогой Симон Гераклович, мы склоняем свои головы над твоим прахом.
Это была первая политическая речь, которую он произнес в своей жизни. Мышецкий
снова заплакал, и Сущев-Ракуса вытащил его из-за стола, как неисправимого ребенка, опять
напакостившего в присутствии гостей.
- Пойдемте, князь, - дружески уговаривал его жандарм. - Нехорошо получается. И не
надо пить больше... А то ведь вы уже до конституции договорились! Слава богу, что люди-то
мы все свои, да и я вас знаю. Не дам в обиду... А случись здесь капитан Дремлюга - так
ходить бы вам, князь, в красных либералах!..
В парадном зале стоял под хорами подтянутый, как солдат, Ениколопов, дымил в
одиночестве папиросой. И спьяна Мышецкого сразу же понесло.
- А-а, - закричал он, - и вы здесь?! Не ваших ли рук это черное дело? Как вы
осмелились явиться сюда, на эту скорбную тризну?
Ениколопов выступил вперед - из тени под хорами:
- Я дворянин, как и вы, князь! Извольте не забываться...
Сущев-Ракуса встал между ними, раскинув руки:
- Господа, прошу вас - без скандала... Вадим Аркадьевич, вы мне очень нужны:
пройдите в боскетную! Сергей Яковлевич, а вы лишку выпили... Нельзя же так, господа!
Полковник провел Мышецкого в читальную комнату, где не было ни души. Бережно
усадил князя на диванчик, откупорил перед ним бутылку зельтерской, выгнал из бокала сонную
муху...
- Отдохните, - сказал жандарм. - Я навещу вас...
Между тем Ениколопов прошел в боскетную, со злостью растер в пепельнице окурок.
Вынув браунинг из заднего кармана, он переложил его в карман наружный, потом отодвинул
защелку на окне, перекинул ноги через подоконник и спрыгнул в сад.
Затрещали раздвигаемые кусты, и перед Ениколоповым выросла массивная фигура
Дремлюга.
- Какая приятная встреча, Вадим Аркадьевич! - расцвел в улыбке жандарм. - Куда это
вы так спешите?.. Нехорошо, нехорошо! Аристид Карпыч ведь ждет вас...
Ениколопов метнулся к дверям, но Дремлюга уничтожил его словами:
- Нет, нет, Вадим Аркадьевич, окно еще открыто. Если угодно, я вас подсажу...
Униженный донельзя, Ениколопов с руганью влез обратно в окно. Сущев-Ракуса уже
поджидал его, сидя за круглым столиком для шахмат, и выговорил с неудовольствием:
- Вадим Аркадьевич, что вы школьничаете? Казалось бы - серьезный человек...
Ай-я-яй! Да вот, кстати, оружие - на стол, - тихо, но грозно закончил полковник.
Браунинг тупо ткнулся в шахматную доску. Тогда Аристид Карпович брякнул с ним
рядом свой здоровенный "бульдог" медвежьего калибра. Но оружие недолго лежало между
ними. Один замах руки - и "бульдог", и браунинг полетели в угол, кувыркаясь по полу.
- Вот так, - сказал жандарм. - Садитесь напротив меня. Будем говорить начистоту, как
молочные братья.
Ениколопов сел - он медленно покрывался холодным потом.
- Это не мы убили Влахопулова, - заговорил он первым, не выдержав такой гонки
событий.
- А я, голубчик, знаю, что не вы... Но - кто?
- Мы... - затравленно огляделся эсер. - Мы... не мы...
Жандарм раскурил папиросу и дал спичке сгореть до конца:
- Пардон, но кто же это - "вы"?
- Вы, полковник, знаете, что я социалист-революционер.
- Допустим. Так. Дальше.
- Мы, эсеры, все-таки достаточно разумны...
- Да не топчитесь! Дальше.
- И мы не рубим сучья налево и направо...
- Кто убил Влахопулова? - повторил Сущев-Ракуса.
- Только не мы...
Аристид Карпович встал, перегнулся через стол и влепил эсеру звонкую пощечину:
- Дворянину тамбовскому - от дворянина виленского!
Ениколопов густо покраснел вспылил.
- Свинья ты! - сказал он. - Свинья... Погоди: еще придет день...
- Верно, - улыбнулся жандарм. - В прошлом году в Чернигове завелась одна свинья,
которая провалила боевую организацию эсеров. Я даже знаком с этой свиньей, которую
сослали в Уренск под мой надзор... Дальше!
Ениколопов посмотрел в угол, где валялись револьверы.
- Ладно, - вдруг выпрямился он. - Мне их беречь нечего. А вам жрать тоже ведь
надобно, я понимаю...
- Дальше!
- Ну и жрите себе на здоровье, - заключил Ениколопов. - Бомбу подкинули ультра...
- Какие?
- Ультраанархисты. Мы программы этой не признаем, и мне их не жалко. Они только
путаются под ногами...
- Однако угрозы исходили от вашей уважаемой партии?
- Липа! - ответил Ениколопов. - Мы тоже не дураки, чтобы рвать бомбу под
каждым... Что вы так смотрите на меня? - выкрикнул эсер. - Я тоже могу ответить на
пощечину!
- Смотрю... верно! А ты здесь зажрался, Вадим Аркадьевич. Неплохо тебе в нашем
Уренске... А?
Ениколопов двумя нервными щелчками пальцев убрал под рукава белоснежные манжеты,
гремящие от крахмала:
- Слушайте, Аристид Карпович, что вам угодно?
- Давай вываливай, - грубо ответил Сущев-Ракуса. - Я тебя слишком хорошо знаю...
Ультра, говоришь? Ну черт с ними, пусть ультраанархисты! Не скажешь - я тебе устрою
барскую жизнь.
- Бездоказательно, - огрызнулся Ениколопов...
- Что? - засмеялся жандарм. - Ты не финти... Отправлю вот прямо из этой комнаты!
Топай...
- Не посмеете, - возразил Ениколопов.
Аристид Карпович прижал его своим тяжелым взглядом.
- Слушай! - сказал он. - Я закую тебя в кандалы на пять... Нет, даже на четыре звена!
Ты пройдешь у меня по этапу до самой Вологды шажками мелкими-мелкими... А в Вологде у
меня старый друг, жандармский полковник Уланов, черкну ему словечко - и тебя погонят до
Красноярска. А из Красноярска я выпишу тебя обратно в Уренск... Вот будет прогулочка!
Заодно посмотришь, чем живет и дышит вольнолюбивая Россия...
- Отстань ты от меня, - не выдержал Ениколопов. - Что тебе надо... сволочь? Чего
пристал, голубая шкура?
- Листок бумаги, - велел жандарм. - У тебя найдется?
Врач достал из нагрудного карманчика рецептурную книжицу, вырвал чистый бланк.
Швырнул его жандарму.
- Давай, - сказал полковник. - Быстренько... А потом пойдем вместе на поминки и
напьемся, как старые добрые свиньи!
- Но я могу быть уверен...
- Да хватит уже! - ответил жандарм. - Что ты гувернантку-то из себя строишь? Будто
я тебя не знаю... Или тебе пилу напомнить?
- Но вы обещаете мне...
- Ничего я тебе не обещал и не обещаю! Вот назови сначала бомбистов, а потом проси,
что хочешь... Или - в четыре звена, подкандальник в правую ручку, и - пошел по канату!
- Мерзость! - выругался Ениколопов. - Ладно, пиши... Пиши, мне их не жалко. Я не
могу разделять их программы... Совсем осатанели! Им бы рвануть сначала тебя, а потом уже
Влахопулова. Дураки, молокососы!
- Время не ждет, - торопил жандарм. - Да и выпить хочется. Давай...
- Пиши: Остапчук Герасим, без определенных занятий, проживает в номерах вдовы
Супляковой...
- Валяй дальше, - подстегнул жандарм, наслаждаясь.
- Зудельман Исайка, портной, свое дело на Пушкинской...
- Давно догадываюсь. Дальше!
- Гимназист Борис Ляцкий, сын инспектора...
- Сопляк, - заметил жандарм. - Отца жалко, уважаемый человек. Мать достойная
женщина... Все?
В лице Ениколопова что-то изменилось:
- Нет, еще один.
- Кто?
- Санитарный инспектор... Борисяк!
Аристид Карпович отбросил от себя карандашик.
- А вот это уже неблагородно, - сказал он с упреком. - Чтобы разрешить партийные
разногласия и убрать своего противника, совсем незачем прибегать к помощи корпуса
жандармов его императорского величества. Борисяк со своими марксистскими кружками
далеко от меня не ускачет. Придет время! Но сейчас-то он - тихий. Книжки читает...
Стыдитесь, дорогой Вадим Аркадьевич! Нехорошо-с. Все-таки - дворянин...
Они снова перешли на "вы".
Ениколопов поднял с пола оружие, уверенно сунул в карман свой браунинг.
- Обычно, господин полковник, - сказал он с усмешкой, - такие вещи оплачиваются.
И - неплохо!
- Идите вы, сударь, к такой-то матери, - ответил жандарм вежливо. - Есть люди,
которых я покупаю за кусок хлеба Ну а вы-то и так хорошо живете!..
Мышецкий успел уже вздремнуть, когда чья-то прохладная рука легла на его воспаленный
лоб. Он поднял голову - перед ним стояла Конкордия Ивановна (тоже не последнее лицо в
этой картине "глуповского междоусобия").
- Что вам, дорогая? - тихо спросил Мышецкий.
- Вы уже вступили, князь, в новую должность?
- Да, вступил. Временно.
- А кто же теперь будет "вице"?
- Атрыганьев. Тоже - временно.
- Все временные. Одна я здесь - вечная, - ответила женщина и, нагнувшись,
поцеловала его долгим, стонущим поцелуем...
Разморенный от вина и слез, Сергей Яковлевич даже не заметил, как Монахтина
удалилась. А когда снова открыл глаза - перед ним сидел уже Сущев-Ракуса. Жандарм был
пьян в стельку, но язык у него был подвязан по-прежнему крепко.
- Ениколопов-то, - сказал он, - отомстить мне возжаждал за что-то. Решил споить
меня! Бутылки по четыре вылили. Теперь он там под столом валяется, как свинья, а я здесь,
дорогой князь, перед вами... Аки голубь!
Он набулькал себе зельтерской, посмотрел на бегущие со дна бокала веселые пузырьки.
- А здорово бабахнуло! - вдруг сказал полковник. - В целом квартале - стекол как не
бывало... Это не динамит и не "гремучка". Видать, немецкая химия... Дремлюга-то здорово
прокакал!.. Вы, князь, протрезвели, душа моя?
- Да, ничего. Но что мог сделать ваш Дремлюга?
- Что? Да он, подлец, никого вдогонку не послал.
Сергей Яковлевич посмотрел на жандарма с удивлением:
- А разве...
- Только так, - опередил его жандарм. - Вы думаете, князь, за вами никто не едет?
Оглянитесь!
- Ну, я оборачивался! И не один раз.
- И никого не видели?
- Никого.
- Вот и отлично. Значит, ваш покорный слуга наладил охрану, которой вы даже не
замечаете...
Аристид Карпович отхлебнул зельтерской, замурлыкал:
Эта песня без конца,
начинай сначала:
лавров ждешь ты для венца.
Лавры - в суп,
тебе - мочала...
Сергей Яковлевич окончательно протрезвел:
- Хватит, полковник. Лучше скажите, что будет дальше?
- Дальше? Смею заверить ваше сиятельство, что впереди нас ожидают великие
события!..
2
Жандарм не обманул молодого губернатора: в ту же ночь были арестованы участники
покушения на Влахопулова (двое из них оказали вооруженное сопротивление, и портной
Зудельман погиб в перестрелке).
Одновременно вторично провели обыск у Ивана Степановича Кобзева: этот человек
сделался за последнее время чуть ли не личным врагом Сущева-Ракусы, ибо вставлял палки в
колеса "полицейского социализма".
Вслед за тем Аристид Карпович начал планомерный промышленный террор. Он
подкладывал под конторы частников, как гремучую петарду, своего "социалиста" Виктора
Штромберга, и Уренскую губернию - раз за разом - потрясали короткие взрывы стачек с
копеечными требованиями.
- А вы не боитесь пересолить, полковник? - спросил Сергей Яковлевич у жандарма.
- Нет, князь. Грядущее уступит предо мною...
Уренских капиталистов лихорадило в пугливом ознобе. Они боялись обращаться за
помощью к правительству, так как между ними и правительством вдруг выросла полицейская
стена.
В городе, как следствие уступок бастующим, открылись чайные и читальни, образовалось
общество трезвости. Учитель гимназии Бобр читал рабочим лекции по экономике, оперируя
выкладками из Струве; мясники послали письмо Льву Толстому с просьбой объяснить им - в
чем смысл жизни?
Сам же полковник, оставаясь в тени, развернул пропаганду "копейки". Началось
постепенное разложение необразованного пролетария. Из рабочих слободок все чаще
слышалась полюбившаяся песня:
Всюду деньги, деньги, деньги,
всюду деньги - господа!
А без денег жизнь плохая -
не годится никуда...
Императрица - наконец-то, с помощью Серафима Саровского, - родила наследника
престола, и уши уренских обывателей несколько дней ломило от благовеста церковных
колоколов. Во время торжественного богослужения, где возглашалось многолетие, Мышецкий
совсем неожиданно встретился с Ениколоповым:
- А вас амнистия не коснулась?
- Пока вы губернатор, - был едко-вежливый ответ, - меня трудно выжить из палестин
уренских...
Мышецкий посторонился эсера, но Ениколопов шагнул следом за ним, доверительно
шепнул в ухо:
- Царствование будет воистину кровавым, князь...
Сергея Яковлевича передернуло: терпеть не мог когда шептали на ухо.
- Оставьте, - сказал он. - Шутки неуместны...
- Но я не шучу, - наседал эсер. - Наследник наверняка болен гемофилией. Брат и дядя
нашей императрицы умерли от несворачивания крови, гемофилией страдают и все ее
племянники...
Мышецкий почему-то вспомнил Додо. "Всюду кровь, кровь, кровь", - часто говорила
сестра. "Откуда это у нее?" И Сергей Яковлевич вдруг с ужасом подумал: "Да ведь не она же
это придумала... Подслушала! Еще там, во фрейлинской... Да, да! Именно так любила говорить
сама императрица, Алиса Гессенская, - кровь, кровь, кровь!"
Аристид Карпович эти дни ходил сияющий, и Мышецкий решил капнуть в душу
жандарма, источающую мед, одну капельку черного дегтя.
- А что там - в депо? - спросил вроде равнодушно. И мед сразу же оказался испорчен.
- Забольшевичились, сволочи, - ответил жандарм, невольно гримасничая. - Мой
Витька Штромберг в лепешку разбился, и - хоть бы что! Хорошо, что ваш Кобзев отстранился
от деповских, а то бы давно спал на нарах в участке! Просто удивительно, до чего упрямые
эти... марксята!
Мышецкий внимательно посмотрел из-под пенсне.
- Послушайте меня, Аристид Карпович, - решился высказать он честно свои
давнишние соображения, которые до этого момента хранил втуне, в потемках сердца. - Отчего
это вы с таким пренебрежением говорите о марксистах? Ведь я все-таки изучал статистику,
знаю экономику капитала... И, - заключил Мышецкий, - если рабочие сумеют проникнуться
доктриной Маркса, то, уверяю вас, это будет грозная сила!
Сущев-Ракуса решил не уступать в этом споре.
- Да что, князь, - ответил он, - мало еще каши ели, чтобы... "проникнуться"! Пока
народ сер, он сможет понимать лишь простые истины: копейка... селедка... городовой...
самовар... Ну и - баба! А вы говорите - Маркс, доктрина. Где уж тут с нашим российским
плюгавством!
- А вам, Аристид Карпович, - намекнул Мышецкий, - и по долгу службы не мешало
бы прочитать Карла Маркса.
Уренский жандарм беззаботно рассмеялся:
- Вот потому и не боюсь этих марксят, что богато их главного читал я библию. И
ортодоксальных читал, вроде Ульянова-Ленина, и ревизионистов листал, вроде Бернштейна...
Тощища такая, что сыпью покрылся. Пока наш Ванька Машкин разберется, что делать надо, так
не меньше ста лет пройдет. Да и семь ден в неделе, один свободный, так не станет он его на
Маркса тратить. Лучше дровишек поколет, на гармошке игранет да в питейную сходит.
- Не ошибитесь, - осторожно заметил Мышецкий, и на этом разговор их закончился.
В этот день на пороге жандармского управления появился Иконников-младший,
негодующий и раздраженный. Все последнее время Геннадий Лукич жил беспокойной, до
предела насыщенной жизнью. Потешив блудного беса с неистовой в постельных делах
Монахтиной, пока им это не надоело обоим, Иконников случайно остановил любопытный взор
на вице-губернаторше. Потом началась эта "зубатово-штромберговщина".
Стоило немалых трудов, чтобы отвадить от своей фирмы просивушенных агентов,
крикливых и неумных орателей. Что они могли сказать ему? "Исплуататор", и только, да и то
едва не сломали себе язык.
Папеньку своего, живущего старыми понятиями, Геннадий Лукич и вовсе отстранил от
этого дела. Он откупился от требований зубатовцев сверхобильным угощением, на котором и
высидел сам, с брезгливостью слушая хвастливые речи.
- Рассуди, паря, - говорили ему агенты Штромберга, - мы таперича - сила. Во! Ты
кормись, милок, кормись. Мотор вот везешь из Хранции - катайся. Рази мы против? Но не все
тебе, шалишь! Ты и нас пользуй, потому как мы - класс!..
Закончился "банкет" - по славному русскому обычаю - колоссальной дракой. После
чего, разогнув своих гостей с помощью городовых, Геннадий Лукич и нагрянул в жандармское
управление, где с почтением был принят Аристидом Карповичем.
- Полковник, - начал Иконников, не церемонясь, - когда вы пресечете подобное
безобразие? Мне, поверьте, не жалко этих трех копеек, но ваши эксперименты в духе Зубатова
могут обернуться революцией...
Сущев-Ракуса обласкал молодого первогильдейца, предложил ему чаю ("Ваш чаек пью...
хорош!"), забрал у него из рук трость и шляпу.
- Садитесь, милый Геннадий Лукич, лимончик кладите. А, может, ромцу плеснуть?
Потом жандарм заточил карандаш, как шило, и нарисовал роскошную цифру "3" - всю в
кренделях и завитушках.
- Образованный человек, - сказал полковник, - даже Сорбонну окончили, а такой
ерунды понять не можете. Да вы руки целовать мне должны - вы, Будищевы, Троицыны и
Веденяпины! А не лаять меня по задворкам... Вдумайтесь же, юноша: рабочий класс в России
стал таким мощным, что одними репрессиями здесь не справишься. Ну выбью я зубы одному,
второму, третьему, а - толку-то что?.. Никогда еще - ни декабристы, ни петрашевцы, ни
народовольцы, - никто, Геннадий Лукич, не имел под рукой такого добротного материала для
революции, как сейчас! Если мы не примирим рабочего с царем через уступки в копейку - все
затрещит в России, и нас с вами завалит обломками...
- Но нам-то, - возразил Иконников, - каково от этой демагогии? Не ошибаетесь ли вы,
Аристид Карпович?.. Допустив рабочего к легальной антикапиталистической пропаганде, не
забывайте, что мы, представители частного капитала, шагаем в ногу с самодержавием. Сейчас
они ругают меня "исплутатором", а завтра они будут ругать правительство!
Аристид Карпович ответил так:
- Вот в том-то и дело, чтобы взнуздать эту пропаганду! Зубатов - человек неглупый, в
прошлом и сам революционер, и он хорошо понимает, что у социалистов надобно отнять
взрывчатый материал - массу. И направить силу взрыва - на копейку! Пусть думают о
большом куске мяса, только не о политике. Согласитесь: лучше дать три, пять, десять, двадцать
копеек, чем потерять свою голову!
Геннадий Лукич вынужден был согласиться, что в этой комбинации, конечно, есть нечто
и выгодное. Выгодное, хотя и опасное, - но, в общем, он согласен.
- Давно бы этак-то! - говорил Сущев-Ракуса. - А то разлетелись кандибобером:
безобразие, эксперименты, революция! Думать надо, молодой человек... Про-ни-кать!
И, прощаясь с Иконниковым, жандарм предупредил:
- А вы, юноша, с Ениколоповым-то - поосторожнее. Знаю: дружите вы. Знаю!
Неглупый эсерище. Да, неглупый... Но, как сына, остерегаю - подальше от него, подальше!
- От чего же, полковник, - спросил первогильдеец, - вы желаете предостеречь меня?
- Ну, мало ли чего не бывает... - увильнул жандарм.
Намек полковника угодил точно в цель. Действительно, последние дни Геннадий Лукич
переживал некоторые осложнения в дружбе с врачом-эсером. Без денег и здесь, конечно, не
обошлось. Иконников никогда не стеснял себя в средствах и любил одаривать каждого, кто ему
чем-то нравился. Ениколопов завязил свой нос в долгах, доходов от практики ему не хватало, и
теперь он страстно желал освободиться от зависимости перед богатым другом.
И, чтобы расплатиться с Иконниковым, он предложил ему не что иное, как... княжну
Додо.
- Поверь, братец, - расхваливал Ениколопов женщину, как товарную наличность,
...Закладка в соц.сетях
