Жанр: Электронное издание
Pikul-19
...жением. С черного хода потекли на имя Саны подношения: куски шелка, кульки с
изюмом, дешевые украшения.
Сана оказалась порядочной женщиной: сама рассказала Мышецкому, что о ней стали
думать, и предъявила набор подарков, при виде которых князя бросило в дрожь.
- Ну, милая Сана, - сказал он, - ты тогда хорошо прокатилась... А я здорово
пролиберальничал!
Вскоре при встрече с Конкордией Ивановной Мышецкий почувствовал какое-то
недовольство, выраженное на скупо поджатых губках уренской красавицы. На прощание
Монахтина погрозила ему пальчиком:
- А вы озорник, князь. Шалите?
Потом появилась Додо и с лихвой добавила в эту глупую историю перцу.
- Сережка, - выговорила она по-родственному, - ты ведешь себя неприлично. Зачем
ты выставил напоказ свою связь с этой деревенской бабой?
- Опомнись, Додо! - убеждал ее Сергей Яковлевич, клятвенно складывая руки. -
Какая баба? У меня и помыслов нет о Сане.
- Ну, не знаю, - отозвалась сестра задумчиво. - Неужели ты весь в меня? Мог бы
ограничиться и госпожой Монахтиной!
- Да о чем ты? - затравленно огляделся Мышецкий. - Почему я должен следовать этой
скотской традиции? Я не имею с Конкордией Ивановной никаких отношений!
- Но ты же бываешь у нее? Так кто же тебе поверит? Эта дама состоит при губернском
управлении для вполне определенных обязанностей...
Сергей Яковлевич стал мучиться - тяжело, без лишних слов, безысходно. Сидел в
кресле, обхватив голову, и качался.
- Какая подлость, - стонал он, - какая грязь... И меня уже в нее обмакнули. А что
будет, если дойдет до Алисы?
- Не торопись, - утешила Додо. - Жена всегда узнает последней...
Кое-как собрался Мышецкий с силами, пошел на службу. Увидел Сущева-Ракусу и
подумал: "Боже, до чего мне все надоело... В отставку подать, что ли?"
- Ну, как? - спросил машинально. - Его превосходительство подписал?
Грозно ответил полковник:
- Подпишет... Я спущу на него такого кобеля с цепи, что он не отвертится. Мне это
надоело.
- Кого же именно? - полюбопытствовал Мышецкий.
- Вам скажу, - признался Сущев-Ракуса. - Одному только вам. По дружбе... Сейчас
еду к Конкордии Ивановне, она уже науськанная. Дело знает!
- Желаю успеха, - отозвался Сергей Яковлевич равнодушно.
Вечером видели Монахтину, которая проезжала по городу со скорбным лицом, одетая во
все черное; в руке она держала, выставив напоказ, молитвенник в роскошном переплете.
Лошади развернули фаэтон на углу Пушкинской и покатили в сторону монастырского
подворья.
- Все ясно, - догадался Мышецкий. - Поехала снимать цепь с кобеля...
На следующий день он спросил жандарма:
- Скажите, полковник, сколько вы ей дали?
Аристид Карпович крутанул смоляной кончик уса:
- Что вы, князь! Такая дама деньгами не берет...
В присутствии вдруг сразу все стихло, и в этой тишине отчетливо простучала клюка
преосвященного.
- Явился, - шепнул жандарм, начиная креститься.
Мелхисидек выражений в своем гневе выбирать не любил.
- Нечестивец! - раздалось его рычание. - Крррамолу греешь, яко змия на сосцах
своих?.. Тррепещи! Аспид ты, скнипа из волосьев Иродовых! Бога, бога-то - помнишь ли?
Кто-то из догадливых подбежал и в страхе захлопнул губернаторские двери. Стало совсем
тихо. Чиновники передвигались меж столов на цыпочках, не смели подойти к звенящему
телефону, пьяненький Огурцов затеплил лампадку в канцелярии.
Аристид Карпович еще раз широко перекрестился в угол - на карту Уренской губернии:
- Пойдемте, князь. Кажется, уговорили...
Навстречу им уже шел Мелхисидек, тряся бородищей, сверля все живое огненными
глазами. Завидев Мышецкого, он вдруг остановился, полусогнутый от дряхлости, ни с того ни с
сего крикнул:
- И ты, бес?
Постучал клюкой дальше. Сущев-Ракуса взял Мышецкого за локоть:
- Не придавайте значения. Он и меня костит почем зря... За длинным столом, как сырое
тесто, расплылся губернатор Влахопулов, посрамленный и жалкий.
- Давайте сюда, - пролепетал он, - будь по-вашему...
Сущев-Ракуса подал приговор для подписи, обмакнул в чернила перо, протянул его
Влахопулову. Сам же взялся за пресс-папье.
Симон Гераклович впервые тускло глянул на приговор:
- Сколько же лет ему, паршивцу?
- Девятнадцать.
- Эх, люди! - вздохнул старик. - Нет у вас сердца... А вы, полковник (он посмотрел на
пресс-папье, нависавшее над ним), чего это кувалду надо мной держите?
- Вы подпишите, - сказал жандарм.
- Ну, подпишу...
- А я промакну.
- И без вас высохнет!
Влахопулов поманил к себе Мышецкого.
- Может - вы, князь?
Сущев-Ракуса не совсем-то вежливо наступил Мышецкому на ногу:
- Сергей Яковлевич надобен для другого...
- Ладно! Масоны, всюду масоны...
Симон Гераклович поводил рукою, примериваясь, как бы половчее, и косо черкнул пером
- "Влах..."
- Берите, - сказал он. - Видать, вы умнее!
- Благодарю, ваше превосходительство, - сказал Аристид Карпович и пришлепнул
подпись губернатора промокашкой.
Повернулся к Мышецкому - не мог скрыть радости.
- Завтра, - отрывисто сказал жандарм, - на рассвете. Около пяти часов. Будет
прокурорский надзор от губернии, полицмейстер от города и... вы, ваше сиятельство!
Сергей Яковлевич стрельнул глазами из-под очков:
- Я... Но вы-то будете тоже?
Жандарм вздохнул - вроде с огорчением:
- Вот меня-то как раз и не будет!
Влахопулов буркнул:
- Мудрецы...
А жандарм продолжал упоенно:
- Что поделаешь, Сергей Яковлевич! Наверное, становлюсь стар. Вот уже и людишек
жалеть начал. Вы думаете - не жалко? Девятнадцать-то лет...
Влахопулов вылез из-за стола. Долго тыкал занемевшими руками, силясь попасть в рукава
шинели.
- Куда вы, ваше превосходительство?
- На телеграф, - ответил старик. - Быть или не быть...
Конец этого дня, накануне казни, был проведен в раздумьях. Глупо, но так: один только
Влахопулов нашел в себе мужество выдержать перекрестный огонь жандарма. Сущев-Ракуса,
Конкордия Ивановна и он сам, князь Мышецкий, наследили вокруг этого приговора. Только
великий русский бог сразил старого упрямца...
"Но что это?" - раздумывал Сергей Яковлевич.
Аналогии, самые удивительные, приходили ему на память: развал великой Римской
империи и хаос при Капетах во Франции. Вот так, наверное, рушился Вавилон. И даже рука
женщины, изнеженная, вся в кольцах и браслетах, она тоже погрелась около чужой крови.
Всю ночь тлетворный запах обоняли ноздри.
"Разложение... разврат... кровосмесительство!"
- Спать! - сказал он себе под утро. - Без працы не бенды кололацы...
7
Сущев-Ракуса вместо себя прислал капитана Дремлюгу, который и встретился
Мышецкому первым в это прохладное утро.
- Ваше сиятельство, вы на меня не сердитесь?
- Милостивый государь, впредь извольте не забываться...
Они прошли через тюремный садик. Сергей Яковлевич захватил из дому две сигары и
одну из них протянул капитану. Дремлюга с наслаждением закурил, сделался доверчив.
- Князь, - спросил он вкрадчиво, - не кажется ли вам, что политическая ситуация в
губернии складывается в нежелательном соотношении?
- Я не думал об этом. И ситуация зависит не от нас - ее диктуют условия
действительности. Будем полагаться на опыт и разумность Аристида Карповича...
Дремлюга ответил так:
- Вот и напрасно... Полковник, при всем моем уважении к нему, все-таки человек
опасный...
Он осекся и под взглядом Мышецкого закончил:
- Либерал!.. А надо бы - вот так! - И пальцы жандарма медленно стянулись в жесткую
пястку. - Не разжимать, - закончил Дремлюга.
Мышецкий сказал - с язвой:
- Надеюсь, вы не будете возражать, если ваше высокое мнение я передам Аристиду
Карповичу?
- Ну зачем же так сразу? - смутился Дремлюга. - Аристиду Карповичу это может
показаться неприятным.
- Вот и я так думаю... Ладно. Кстати, где это ваше "дитя природы"?
Палача только что разбудили. Это был огромный мужик лет сорока пяти, костистый,
худой, с явными признаками нездоровья, точившего его изнутри. В камере его было настоящее
свинство: портянки вперемешку с бутылками, гитара закрывала на столе разбросанные
объедки.
- Шампуза дайте, - потребовал Шурка. - Душа горит...
- Дело сделай, - ответил Дремлюга, - потом хоть лопни, красавец!
- Жмоты, - огрызнулся Шурка и натянул красную рубаху. Сергей Яковлевич сразу же
вспомнил императора в "Монплезире" - его величество тоже был тогда в красной рубахе,
только не в ситцевой, а шелковой.
- Шевелись, Шурка, - торопил палача Дремлюга. - Мы тебе и билет обратный купили.
Хватит уже - попил на наш счет...
Шурка втиснул ногу в сапог, тонко заскулил:
- Ы-ы-ы... Мозоли проклятые! Житья моего не стало...
Пришел заспанный Чиколини, за ним плелся представитель прокурорского надзора с
портфелем под локтем.
- День добрый, ваше сиятельство.
- Да что вы, Бруно Иванович, - огорчился Мышецкий. - Какой же он к черту добрый.
- Так говорится. А уж какой он будет - не наше дело...
Шурка начал просить об яичнице с колбасой. Дремлюга схватил палача за шкирку и
выставил прочь из камеры:
- Не кобенься! Ты не барин... И натощак повесишь!
Палач лениво цыкнул плевком в угол:
- Ладно-кось. Шиш вот теперича к вам приеду! Пошли уж...
Смотритель Шестаков закричал ему в спину:
- Гроб! Гроб-то прихвати, душегуб!
- А што я вам - лакей? - усмехнулся палач. - Сами таскайте. Я человек казенный...
Меня беречь надобно!
Два стражника с матюгами взвалили на себя гробовину, наскоро сколоченную из плохо
оструганных досок. Впереди них, отломив по дороге ветку черемухи, вышагивал сам Шурка
Чесноков в лакированных сапогах со скрипом на московском ранту.
- Пошли и мы, господа, - предложил Чиколини.
Все стали креститься и тронулись в конец двора, где стояла, слезясь смолою, свежесбитая
виселица. Сергей Яковлевич поймал себя на том, что страха не ощущает. Обыкновенное, как
всегда, утро. Скрипят по улицам водовозы, от реки деловито гудит пароход.
"Только бы поскорее", - думал он.
- Ведут, - сказал Дремлюга, подняв перчатку.
В конце двора, с другой стороны его, показался священник, на плече которого почти
повис приговоренный к смерти. Священник что-то быстро-быстро говорил юноше на ухо, а тот
кивал головою, словно соглашаясь.
На преступнике была та же куртка семинариста, в которой он и был схвачен при
экспроприации в банке. Мышецкий заметил, что одна нога Никитенко была отставлена вперед
и не гнулась.
"Били?" - подумал Мышецкий, поворачиваясь к Дремлюге, который поспешно
докуривал сигару.
- Капитан, а что у него с ногою?
- Да не знаю, - увильнул тот.
Сергей Яковлевич подошел к полицейскому врачу:
- Запротоколируйте, что казненный был повешен с сильно поврежденной ногой.
- Зачем это вам, ваше сиятельство? Ему все равно.
- Ему все равно, но мне-то не все равно!
Священник подвел Никитенко к виселице. Шурка взял семинариста за локти, как ребенка,
и с неожиданной силой поставил его на помост эшафота.
- Оп-пля! - сказал он, играючи.
Никитенко осмотрелся с высоты, задержав свой взгляд на Мышецком. Очевидно, он
подсознательно вспомнил его. Сергей Яковлевич подошел к нему и спросил:
- Что у вас с ногою?
- Это безразлично, - ответил семинарист.
Сзади мгновенно вырос Дремлюга:
- Ваше сиятельство (и жандарм отвел Мышецкого в сторону), не будем портить ему
последние минуты. Обычно в подобные моменты преступник любит заглянуть внутрь себя.
Священник - это еще куда ни шло...
Все замолкли. Началось чтение приговора. Налетел с реки ветер и качнул над забором
черемуху. Вспорхнула птица. Никитенко долго следил за ее полетом, пока она не растаяла в
синеве неба.
Представитель прокурорского надзора шагнул к эшафоту.
- Что вы имеете сказать перед смертью? - спросил он.
Никитенко молчал. Шурка тронул его за плечо:
- Ну скажи, сладкий!
Никитенко снова обвел глазами людей, столпившихся вокруг, и опять задержал свой
взгляд на Мышецком. С издевкой он сказал ему по-латыни:
- Авэ Цезарь! Моритури тэ салютант... Мышецкий вздрогнул и пожал плечами.
- Дюра лэкс, сэд лэкс! - оправдался он.
Снова подскочил Дремлюга:
- Это по-каковски, ваше сиятельство! Что он сказал? А вы что сказали?
Врать было нечего, и Сергей Яковлевич перевел жандарму с латыни на русский ,
Дремлюга, очевидно, усомнился.
- Еще раз, - выкрикнул он, - ваше последнее слово!
Никитенко вдруг плюнул на него с высоты эшафота:
- Не крутись ты здесь! Падаль...
Прокурор из надзора повернулся к секретарю:
- Милейший! Занесите в протокол, что казнимый не выразил перед смертью никаких
пожеланий и оставил последнее слово за собой.
- Я приду за ним! - крикнул Никитенко. - Я приду за своим последним словом!..
Мышецкий глянул сбоку на Чиколини: полицмейстер стоял серый, как тюремный забор,
его пошатывало. Шурка сделал петлю пошире.
- Сладкий мой, - сказал он, - ты воротничок-то сыми... Так тебе поспособнее будет!
- Кончай измываться, - сказал Чиколини. - Вешай...
Шурка связал руки семинариста, качнул доску.
- Оп-пля, - произнес он.
Со скрипом натянулась веревка, хрустнула поперечина виселицы. Никитенко повис и два
раза перевернулся вокруг, дрыгнув поочередно ногами, словно отталкиваясь: левой, правой.
- Смири! - велел Дремлюга. - Не видишь, что ли?
Шурка обхватил ноги висельника и потянул его вниз. Тот перестал дергаться, задрал лицо
кверху. На черемуху снова уселась птица, запела в душных благоуханных зарослях.
- Отметьте время, - распорядился Дремлюга. Прокурор из надзора щелкнул крышкой
часов:
- Пять часов двадцать семь минут...
- В протокол!
- Отмечаю, - бойко ответил писарь.
Бруно Иванович Чиколини, озлобясь, саданул палача по ногам концом задранных от пояса
ножен:
- Да отпусти его, клещ худой! Что ты его обнимаешь?
- Нельзя-с, - ответил Шурка с улыбкой. - Они еще доходят.
- Врача! - позвал Дремлюга.
Мелкими шажками приблизился врач. Мышецкий задержал его перед виселицей:
- Так не забудьте записать о повреждении ноги.
Он подхватил Чиколини за рукав и повлек к выходу:
- Идите, Бруно Иванович, долг исполнен.
Чиколини через плечо свое еще долго кричал палачу
- Да отпусти ты его... Слышишь? Отпусти...
На выходе со двора полицмейстер метнулся за угол, и его тут же жестоко вырвало. Он
вернулся обратно, жалкий и растрепанный.
- Не могу я, - признался он, страдая.
- Эх, Бруно Иваныч! Как же вы оказались в полиции?
Сергей Яковлевич подсадил его - расслабшего - в коляску:
- Садитесь... совсем раскисли!
Лошади тронули легкой рысью.
- Да я же рассказывал... Был я в Липецке! Хороший, доложу я вам, городок. Обыватели
- чистое золото...
Мышецкий почти не слушал. Он был поражен, что убийство человека не произвело на
него должного впечатления. Это открытие было для него отчасти неприятно. Страдания
Чиколини казались естественнее для здорового человека...
"Впрочем, - оправдывал он себя, - здесь виновно мое воспитание в буквенном духе
исполнения законности..."
- Хороший городок, говорите? - переспросил он.
- Куда тут нашему Уренску!
Россия того времени повально страдала эпидемией собирания денег - по копеечке, по
копеечке, все собирали да собирали, благодарили подаятелей - устно и печатно, сугубо и
трегубо.
Публика уже привыкла жертвовать, втянулась в это, как в повинность: то мужики
голодают, то авиатор опять разбился, то глухонемых некуда пристроить, то - вот ужас! - в
Эфиопии плохо обстоит дело с народной грамотностью.
Однажды в Никитинском цирке акробат поднялся под самый купол, отцепил себя от
лонжи и честно заявил с высоты, что ему позарез нужно сто четырнадцать рублей, иначе... - и
он показал рукой вниз: просто и понятно. Нужные сто четырнадцать рублей тут же собрали,
пустив шапку по кругу, после чего акробат счастливо завертелся под куполом шапито.
Уренские дворяне выколотили из мужиков губернии немалую толику для украшения
портретной галереи персоной князя Мышецкого. В один из дней дворяне собрались на дому у
предводителя, чтобы обсудить творческий замысел. Здесь были: сам Атрыганьев, Боровитинов,
Алымов, Петрищев, Каськов, Батманов, князь Тенишев, Отребухов, Уваров и прочие.
- Итак, господа, - начал Атрыганьев, - в нашей кассе имеется две тысячи сто восемь
рублей. Из названной суммы и следует исходить в выборе талантливого живописца. Бесспорно,
каждый из нас понимает, что лицом в грязь наша Уренская губерния не ударит... Выберем так
выберем!
Все притихли, словно завороженные.
- Так сколько там всего? - спросил Боровитинов.
- Две тысячи сто восемь, - повторил предводитель.
- С такими-то деньгами... - вздохнул Алымов.
И опять долго молчали, прицениваясь к наличности.
- Ну, господа, - напомнил Атрыганьев, - приступим к выборам русского Рафаэля...
Прошу назвать, кого вы знаете из великих мастеров кисти в России?
- Две тысячи, - повторил Алымов, - мать честная!
- Петр Алексеевич, не отвлекайтесь, - внушал ему предводитель. - Итак, господа...
прошу!
- Айвазовский, - подсказал Уваров.
- Покойник. Да и не то: состоял по морскому ведомству.
Батманов откинулся в кресле и уверенно начал:
- А я, господа, Бабакая Наврузовича видел... Дворянство оживилось:
- А что он? Говорят, повара из Нижнего вызвал?
- Да хвастал, подлый, что ему двух осетров из Астрахани привезли...
Атрыганьев призвал собрание к порядку:
- Господа, господа! Не следует отвлекаться... Давайте сначала изберем художника.
- Худого не надобно, - предложил Каськов.
- Репина! - подсказал Отребухов.
- Это какой же Репин? - спросил Алымов.
Каськов возмущенно фыркнул:
- Да тот, который траву жрет. Стыдно не знать, батенька!
Алымов смущенно покраснел:
- А-а... А то ведь со мною в лейб-гвардии Финляндском служил один Репин. Да только
- нет, шалишь! Его, брат, травкою не прокормишь...
Нервный князь Тенишев сверкнул черными глазами:
- Какие вы глупости говорите, господа! Разве же поедет Репин, профессор Академии,
чуть ли не тайный советник, почти генерал, сюда к нам - в Уренскую губернию?
- А почему же не поедет? - возмутился Уваров. - Сам щи лаптем хлебал, а мы,
столбовые, зовем его да еще и деньги платить собираемся.
- И немалые деньги, - снова опечалился Алымов. - Дай их мне, так я бы... без кумы
обошелся!
Атрыганьев опять стал призывать собрание к порядку:
- Господа, так мы не решим вопроса... Вносите дельные предложения.
Петрищев робко спросил:
- Простите, Борис Николаич, а сколько там собрано?
- Повторяю: две тысячи сто восемь... Решайте, господа!
Батманов вытащил свое грузное тело из кресла.
- Вот что я скажу! - заявил он решительно. - Ежели ехать, так ехать надо сейчас...
Потому как уха из осетров бывает хороша только с пылу да с жару!
- Слов нет, - загалдели дворяне, - в "Аквариум"... Чего там? Бабакай ждет... По
дороге обсудим!
Князь Тенишев рассудил за верное прихватить с собой и всю кассу для написания
портрета.
- Репин, - нервно заявил он, - все равно к нам не поедет. А другие берут и дешевле...
- Вы думаете, князь?
- Клянусь! Едем, господа...
Поехали. Взяли отдельный кабинет, уютно расположились. Бабакай Наврузович быстро
распорядился. Шампанское потекло рекою. Поговорили еще немного о художниках.
Пришли к общему убеждению, что хороших живописцев на Руси не стало.
- Упадок, господа, упадок! - горячо толковал князь Тенишев. - Мы живем в эпоху
упадка святого искусства...
Отребухов прослезился и вынес предложение, что по случаю упадка не мешает позвать
арфисток. И арфисток позвали. Одна из них, оказывается, была близка к художникам.
- Вот-вот, - обрадовался Каськов, - а мы как раз этим и занимаемся...
Выяснилось, что арфистка позировала самому Семирадскому. После чего Батманов
попросил ее раздеться.
- Эка! - ответила та басом. - Да мне Генрих Ипполитович по сотенной платил за
раздевание.
За этим дело не стало: Атрыганьев выложил сто рублей, не прекословя. Другие арфистки
тоже оказались близки к русской живописи. Но им дали только по четвертной.
- Извините, - сказал Отребухов, - но нам еще портрет писать надобно... А так берут,
так берут!
Всю ночь в "Аквариуме" играл румынский оркестр и навзрыд плакали скрипки. А когда
над Уренском всходило солнце, дворянский комитет разбредался по домам, чтобы встретиться
завтра снова.
- Семирадского! - решили на прощание. - Семирадского, и дело с концом...
На следующий день Атрыганьев в комитет не явился и передал кассу Боровитинову.
Князь Тенишев, Батманов и Уваров тоже блистали отсутствием.
Остались мелкотравчатые.
- Итак, господа, - скромно начал Боровитинов, - в активе у нас числится пятьсот
шестьдесят рублей...
Алымов сказал:
- Это все князь Тенишев - он первый начал. А уж как мне Репина-то хотелось...
- Репина, - кашлянул Боровитинов, - мы, конечно, вызывать не будем. Говорят, он
зазнался. Что же касается Семирадского, господа, то инспектор женской гимназии Бобр
сообщил мне, что Семирадский волею божией недавно помер.
- Не повезло, - взгрустнул Петрищев.
- А потому, - продолжал Боровитинов, - надо исходить из реальных возможностей...
Прошу, господа!
- Тогда... в "Лондон"? - сказал Каськов.
- Ну-у, - протянул Алымов. - Нашли, куда ехать!
- Почему? Там ведь кулебяки неплохие бывают...
Боровитинов затряс колокольчик:
- Помилуйте! А на что же портрет писать?
Петрищев возмутился:
- Разврат один! Вот читал я в "Вестнике знаний", какие дачи художники строят...
Зажрались, супостаты! Не след, господа, поощрять их! И за две красненьких намалюют. Не
посмеют отказать, потому как мы - дворянство...
Поехали в "Лондон" и ели кулебяки. Строго осудили современное искусство.
- Нет, понимаете, нету, - говорил Петрищев, волнуясь. - Вот смотрю, бывает, и
думаю: "Нет того, что было на полотнах прошлого. Исчезла красота, совсем исчезла..."
На следующее собрание Петрищев уже не явился и кассы от "заболевшего" Боровитинова
не принял. Деньги перешли к Алымову.
Он пересчитал их и заявил, честно глядя правде в глаза:
- Осталось сто восемнадцать. Так дальше не пойдет, господа! Отложим сразу полсотни,
чтобы не истратить, и даже брать их с собою не будем. А остальные...
- Теперь, - взбодрился Отребухов, - только "Дивертисмент" остался. Ладно уж,
как-нибудь. Соляночку закажем. Коньячком согрешим по бедности нашей!
И - поехали. Соляночкой не ограничились, послали на вокзал за устрицами. Об
искусстве в этот вечер уже старались не говорить.
- Ну его к бесу! Не дай-то бог...
- А коньячок - гадость, - жаловался Алымов. - Да и ладно. Перегорит до завтра.
Дышать буду от жены к стенке...
Назавтра пришли в комитет только двое - Отребухов и Василий Иванович Куцый
(дворянство последнего доказано не было и шестнадцатый год разбиралось в герольдии).
Отребухов пересчитал кассу.
- Ну что, Василий Иванович? - спросил он мрачно после похмелья. - Куда мы с тобою
двинем?
- А много ли там? - полюбопытствовал Куцый.
- Да вот... С четвертную будет!
Куцый крепко задумался.
- Ежели, скажем, дворника послать? - предложил он.
- На предмет чего?
- Да он полсобаки из трактира притащит.
- И то дело, - согласился Отребухов. - У меня как раз огурчики есть. Пикулечки с
укропцем... Не пропадать же нам в одиночестве!
Дворник слетал мигом. Полсобаки распили, послали еще за половиною. Дворника
угостили тоже. Он был парень на ногу легкий: так и летал, так и порхал всю ночь от дома
Отребухова до трактира.
Василий Иванович Куцый даже к жене не пошел - здесь же и выспался.
Наутро он проснулся, показал остатние семь рублей и два рубля тут же отбавил.
- Это на пиво, - сказал он. - Ничто так не споспешествует облегчению, как пиво.
Разбудили дворника и послали его за пивом.
- Как быть-то? - спросил Отребухов, сдувая пену. - Нехорошо получается... Это все
князь Тенишев начал!
- А вы насчет живописца не волнуйтесь, - сказал Василий Иванович. - Есть у меня
один на примете. Он по церквам ходит. Больше "ревы небесные" пишет... С лица тоже умеет!
И в один из дней Сергей Яковлевич застал в своем кабинете косоглазого парня. Тот не
спеша устанавливал перед князем холстинку.
- Это еще зачем? - удивился Мышецкий.
- Да вы же сами и просили, ваше сиятельство! Не извольте сомнения иметь: распишу в
самой скорости...
- Я не настолько глуп, как эти господа во главе с предводителем... Чтобы и духу вашего
не было. Мне сейчас не до святого искусства!..
А нищие мужики Уренской губернии еще долго чесали себе в затылках:
- Слышь-ка, Петра! Кажись, новый налог поклали...
- Эва, окстись. Куды же?
- Да патреты теперича пишут. Так собирают, ездют... К волнухинским уже исправник
приезжал. Гляди, как и к нам нагрянет?
- Бяда, да и только!
Несло от салганов на город такой вонью - хоть топор вешай. Огурцов палил в
канцелярии ароматные свечи. Сергей Яковлевич, однако, пребывал в хорошем настроении:
деньги из "Александровского фонда", предназначенные на строительство церквей для
переселенцев, он все-таки выцарапал. А вместе с ними - и стандартный план архитектурного
проекта Соловьева, утвержденный Святейшим Синодом.
- Ну, Иван Степанович, - сказал он Кобзеву, потирая руки, - на ловца и зверь бежит.
Вот вам лес, а что касается остального...
И он позвал Огурцова: велел принести клей и ножницы.
- Смотрите сюда внимательно. Любой проект церкви можно переделать в мужицкое
палаццо...
Раз-раз - ножницами, и купола не стало. Обстругал проект с боков - убрались паперти.
Кобзев внимательно следил за его действиями.
- Упростите крыльцо - и можно строить. За фасад я ручаюсь. А для духовных нужд мы
подгоним в степь церковный вагон. И овцы целы, и волки сыты... Вот так и стройте!
- Извините, князь, - возразил Кобзев, - но на подобный фокус я не согласен. И
мужики тоже не согласятся...
Мышецкий стриганул ножницами воздух перед собой:
- Да как вам не стыдно? Вы же знаете, что это единственная возможность обеспечить
людей жильем! Лишнего лесу в губернии не водится... Иди вы боитесь?
- Согласен, что лесу нет, - ответил Кобзев. - Но быть под судом за кощунство я не
желаю. И вам не советую...
Он ушел, а Мышецкий в растерянности оглядел свой стол, на котором валялись обрезки
церковного проекта. В этот момент ему казалось, что он предан. Медленно собрал он клочки
чертежа, скомкал их и швырнул под сто
...Закладка в соц.сетях
