Жанр: Электронное издание
Pikul-19
... убил, Тепляков, а меня-то за што?
- Красавчик, золотко, угости папироской...
- Когда прокурор приедет, сволочи?
- Сударь, а сударь! Вы же интеллигентный человек...
Мышецкий подошел к одному старику:
- Давно сидите, отец?
- С осени самой, мил-человек, как замкнули здесь.
- За что вас?
- Не знаю, голубь.
- Но судить-то вас за что хотят?
- Слово какое-то - не сказать мне...
Они снова спустились на двор, и Мышецкий спросил:
- И много у вас, капитан, здесь таких... с осени?
- Хватает, - отозвался смотритель.
- Политических преступников нет?
- Сейчас нету, а скоро пригонят партию. С ними, ваше сиятельство, тоже хлопот полон
рот. Больно уж господистые, слова им не скажи... Паразиты проклятые!
Шестаков подвел его к частоколу - показал на сгнившие бревна, шатко сидящие в
подталой земле:
- Вот, ваше сиятельство, хоть к самому господу богу пиши: никому и дела нет до
ремонта! А ведь весна грянет, так опять "сыр давить" будут...
- Давить... сыр? - не понял Мышецкий. - Что сие значит?
- А вот соберутся всем скопом, на забор навалятся, сомнут его к черту набок и
разбегутся куда глаза глядят. Долго ли и повалить гнилушку!
- А..., часовые? - спросил Мышецкий.
- Эх, ваше сиятельство, что часовые! - сокрушенно вздохнул тюремщик. - Они же
ведь тоже люди, жить хотят. У каждого в городе - детишки, огород, баба, гармошка, машинка
швейная... Стреляют - верно! Да только поверх котелков...
- Не целясь?
- Какое там... Попробуй стрельни в туза, так из-за угла пришьют ножиком!
Сергей Яковлевич невольно улыбнулся.
- Если мне, - сказал он, - суждено когда-либо сесть в тюрьму, то я, капитан, хотел бы
сидеть именно в вашей!
Шестаков не понял иронии:
- Боже вас сохрани и помилуй... Я-то уж насмотрелся! Мышецкий принюхался к
сковородному дыму:
- Блины пекут... А сколько числится у вас, капитан, арестантов на сегодня?
- Утром было сто шестьдесят пять.
- Постройте их...
С криками и матерщиной, размахивая "хурдой" и дожевывая куски, арестанты нехотя
вытянулись колонной вдоль двора. Солдаты пересчитали их, шпыняя в бока прикладами.
- Ну, сколько? - спросил Мышецкий. Шестаков стыдливо признался:
- Да неувязочка вышла... провались оно всё!
- Сбежали?
- Сто девяносто восемь... три десятка лишних! Сергей Яковлевич в удивлении поднял
плечи:
- Что-то я не понимаю вас, капитан. Насколько мне известно, из тюрем обычно убегают.
А у вас наоборот - в тюрьму вбегают. Что-либо одно из двух: или очень хорошо в тюрьме, или
очень плохо на свободе?
Шестаков не стерпел выговора. В отчаянии разбежался вдоль частокола и начал крушить
базарные ряды, поддавал ногой кипящие самовары, разносил напрочь острожную галантерею.
- Передавлю всех! - орал он, беснуясь. - Тетка Матрена, ты опять к своему татарину
пришла? Забирай блины свои... Акулька? А ты за каким хреном приволоклась? Залечи сначала
свой триппер... Знаю я вас, таких паскудов!
Арестанты весело хохотали. Мышецкий тоже посмеивался. Разгромив торговлю,
Шестаков оправдывался:
- Ваше сиятельство, рази же с этим народом сладишь? Бывает, и жалко их, стервов, а
бывает, и зло берет... Рази же это люди? Матрена, я кому сказал - выставляйся отседа!..
Сергей Яковлевич заметил девочку, вертевшуюся между ног арестантов. Поймал ее и
вытянул из рядов - вертлявую, как угорь, и кусачую. Дал ей хорошего шлепка под зад, велел
солдату выставить за ворота.
- А ты как сюда попала? Ну, марш отсюда...
- Пусти, черт! - вырывалась девочка. - Пусти меня, дрянь ты худая, вот я мамке
скажу... Она тебе... Мамка-а!
Басом завопила из колонны и "мамка" - отвратная баба: - Не трожь мое дите, мое
ридное!
Шестаков коршуном накинулся на бабу, звякнул ее по морде связкой ключей:
- Молчи, лярва. На тебе, на... на еще! Сама сгнила здесь и девку сгноишь... Его
сиятельство добра тебе желает.
Мышецкий направился к выходу. Прощаясь с капитаном, он сказал ему:
- Завтра я пришлю прокурора. Здесь притон, рассадник заразы, а не исправительное
заведение. Половину разогнать надобно...
Очутившись на улице, князь пошатнулся. Увиденное потрясло его. Особенно - девочка, с
ребячьих губ которой срывались чудовищные матерные ругательства.
- Ах, - сказал он, морщась, - когда же будет на Руси порядок?..
Покатил далее, внимательно присматриваясь. Тщетно силился разгадать хаотичную
планировку города. Кое-как начал ориентироваться по куполам церквей. Повсюду встречались
несуразные вывески: "Венский шик мадам Отребуховой" или "Готовая платья из Парижу г-на
Селедкина" (написанное дополнялось красочным изображением последних мод Парижа -
тулупа и кучерской поддевки).
Пережидая, пока протащится мимо конка, Мышецкий обратил внимание на театральную
тумбу с обрывками афиш.
- Кому принадлежит театр? - спросил он писаря.
- Господину Атрыганьеву.
- Это, кажется, предводитель дворянства?
- Губернский, - подчеркнул попутчик.
Старенький чиновник почтового ведомства читал возле тумбы афиши и ел из кулечка,
между делом, сухие снетки. Прошли мимо два офицерика, один сказал другому весело:
- Моншер, разорвем шпацкого?
- Разорвем, юноша, - согласился второй...
Мышецкий и ахнуть не успел, как офицеры схватили старика за полы шинельки снизу,
рванули ее от хлястика до затылка. Только пыль посыпалась! Беспомощно закружился старик
вокруг тумбы, рассыпал серебристые снетки, жалко плакал...
- Стойте! - кричал Мышецкий. - Стойте, негодяи... Именем чести - стойте!
Но офицерики уже скрылись в подворотне. Сергея Яковлевича трясло от негодования, но
догонять этих мерзавцев он не решился. Тем более что воинство скрылось в доме, из окон
которого выглядывали опухшие спросонья "рабыни веселья".
Взятый "напрокат" до вечера писарь давал по дороге необходимые пояснения. С его
помощью Мышецкий узнал, что в Уренске множество мелких фабричных заведений. Варят
мыло, льют свечи и стекло, на речных затонах выминают юфть босоногие кожемяки. Развита
выделка овчин, седел и сбруи; сукновальни братьев Будищевых дают в сутки свыше пятисот
аршин грубого сукна, сбитого из киргизской шерсти "джебага" (это сукно пользовалось тогда
широким спросом в Сибири).
- А боен много? - спросил Мышецкий.
Боен было немало и в городе, и особенно - на окраинах. На выезде в степь стояли,
просвистанные ветром, вонючие "салганы", где скотину били, зверея от крови, простейшим
способом - кувалдой в лоб и ножом вдоль горла. По дороге на "Меновой двор" (это наследие
древнейшей торговой культуры Востока) мостовая противно скрипела под колесами
расквашенной серой солью.
- Зачем здесь соль? - присмотрелся через пенсне Мышецкий.
- А как же! - пояснил писарь. - Скотина походя соли нажрется, потом ее к реке
спустят, ваше сиятельство. Кажинный бык полбочки в себя да примет - все тяжельше. Тут его
и на весы ведут... Без убытку торгуют!
Сергей Яковлевич думал об Атрыганьеве. Губернский предводитель - лицо
значительное, и хотелось бы знать о нем побольше. Оказывается, Атрыганьев содержит здание
театра. "Но для этого, - решил Мышецкий, - тоже нужны деньги. Одни букетики, бенефисы
да ужины с актрисами чего стоят... Тут пахнет доходами немалыми!"
И он спросил:
- Господин Атрыганьев живет с имений или дело имеет?
Выяснилось, что у предводителя была еще и стеклоделательная фабричка, дававшая в год
восемьсот ящиков листового стекла и более шестидесяти тысяч бутылок под розлив пива. Но
сейчас Атрыганьев запродал свое дело франко-бельгийской фирме по производству зеркал,
разменяв прямые доходы на акции.
- Песок издалека возят? - полюбопытствовал Мышецкий.
- Песку хватает, ваше сиятельство. Французы-то электричеством пущать грозятся. Дело
миллионное!
- Не думаю... А где же будут брать лес?
- Да в Запереченском уезде еще не все вырубили, - пояснил писарь. - Сплавят...
Мышецкому не совсем-то понравилось это сообщение о лесе, который "не весь
вырубили", но тут кучер стал боязливо сдерживать лошадей и креститься. Полицейский
служитель тоже присмирел, втянул голову в воротник мундира.
- Вот ёна... Обираловка, - возвестил кучер. - Ехать дале некуда. Прикажите
заворачивать!
Прямо перед ними, тихо курясь дымами, лежала преступная слободка Обираловка -
жуткое скопище лачуг и землянок, из щелей которых выползали по ночам подонки и
забулдыги. Кастет и нож гуляли по улицам Уренска с темноты до рассвета. Обираловка
дуванила добычу, а утром погружалась в непробудный хмельной сон, чтобы снова восстать с
потемками.
- Поезжай прямо! - велел Сергей Яковлевич.
- Нет, - ответил кучер. - Хошь медаль на шею мне вешайте, а я не поеду...
Мышецкий заметил, что трущобы кончались вдалеке как-то сразу, будто обрываясь в
реку, и чиновник подтвердил, что в конце Обираловки неприступно высится овражный унос -
прямо в речные заводи.
- Порт-Артур, да и только! - сказал он, гыгыкнув. - Быдто в крепости, ничем не
выкуришь... Хоть японца зови!
- А выкуривать пробовали? - спросил вице-губернатор.
Конечно же - нет, полиция Уренска боялась показаться на этой окраине, сама бежала от
обираловцев как черт от ладана, и Мышецкий выскочил из коляски.
- Ваше сиятельство, - заголосил кучер, - куцы же вы? Уедем... от греха подале!
Прыгая среди шпал, разбросанных по грязи, Сергей Яковлевич уже вступил на просторы
сонной Обираловки. Было удивительно пустынно здесь, в нагромождении досок, фанеры и
жести, под которыми затаилась до вечера лютая жизнь этого преступного царства.
И совсем неожиданно выступил откуда-то чернявый мужик в рубахе горошком навыпуск,
улыбнулся князю Мышецкому.
- Ай потерял что, барин? - спросил заинтересованно. - Чиркнуть-то серника у тебя
сыщется?
Мышецкий ловко сбил у него шапку. Ну конечно, этого и следовало ожидать: половина
головы мужика еще не успела обрасти волосами. Однако беглый каторжник не смутился.
Поднял с земли шапочку, с достоинством обколотил ее о колено:
- Кабы не смелость твоя... А ну - скокни взад! Шустряк нашелся! Не то причешу тебя
на все шашнадцать с полтинкой - жена не узнает...
Бледный, закусив губу, Сергей Яковлевич вернулся в коляску, со злостью решил:
"Чиколини - трус. Даю слово, что к осени здесь будет бульвар... посажу деревья!"
Кучер перебрал в руках вожжи:
- Куды теперича, ваше сиятельство?..
4
- Смотритель дома призрения, коллежский секретарь Сютаев, Хрисанф Ульянович!
Честь имею...
Перед Мышецким стояла, переломленная в низком поклоне, фигура чиновника, и князь
смотрел на его бурую шею, покрытую следами незаживавших чирьев. Сергей Яковлевич долго
молчал, испытывая терпение Сютаева, но тот все кланялся и кланялся.
Наконец Мышецкому это надоело, и он прикрикнул:
- Ну, хватит! Где у вас тут нужник?
Сютаев оторопел от неожиданного вопроса.
- Нужник, нужник, - повторил князь.
Остерегаясь забегать впереди высокого гостя, с шипящей вежливостью ему показали
нужник. Извинились за то, что еще не убрано. Стали звать какого-то Митрофана:
- Митрофа-ан! Где он, проклятый?.. Чего же он не убрал?
- Сютаев, - позвал Сергей Яковлевич спокойно.
- Туточки, ваше сиятельство.
- Ну, Сютаев, скажите честно: продолжать мне осмотр богадельни или ограничиться
выводом на основании той мрази, которую я наблюдал в нужнике?
Снова стали звать легендарного Митрофана:
- Митрофан, Митрофа-анушко! Иди сюда, милок... Где же он? Без ножа режет...
Мышецкий остановил ретивость чиновника:
- Митрофан здесь ни при чем. Ладно, так и быть, проведите по комнатам...
Сютаев рассыпался мелким бесом, запричитал речитативом:
- Извольте, князь, извольте. Ваше высокое посещение... Мышецкий шел по лестнице, а
его бережно придерживали за локотки.
- Сюда, сюда, ваше сиятельство! В этой комнатке старушки. Есть и дворянки.
Благородные люди-с...
Вице-губернатор осмотрел убогий уют жалкого старушечьего мирка, в котором скорбно
увядали напоминания о прошлом - высохшие цветы, семейные альбомчики. Быстро сновали
спицы в руках старух, довязывая последнюю пряжу в жизни. Сергей Яковлевич старался
смотреть поверх старушечьих голов, чтобы не встречаться с ними глазами, и заметил щели в
стенах, залепленные жеваным хлебом.
- Клопы? - спросил он, не желая уйти отсюда молча.
- Что вы, - ворковал Сютаев, - у нас клопов не полагается... Потому как мы строгие.
Увидим - и давим-с!..
В следующей палате ютились мужчины. Сютаев сразу разлетелся к одному старому
солдату на костылях.
- Ваше сиятельство, извольте обратить внимание... Заслуженный ветеран! Еще при
Паскевиче, так сказать, пострадал за отечество. Покажи, Степаныч, покажи сиятельству,
сколько ты крестов от царя заслужил!
Старик поднялся с койки, уперся в костыли.
- Зачем, - сказал он горько, - зачем кресты мои барину? У него, видать, и своих
хватает!
- А ты покажи, покажи, - канючил Сютаев. - Ну, достань свою шинельку из
сундучка... Тебя его сиятельство, глядишь, и отблагодарит чем-нибудь!
Он кинулся к сундучку, чтобы извлечь оттуда шинель с крестами, но старый ветеран
прижал костылем крышку:
- Вот заслужи свои кресты, тогда и показывай... Чего ты ко мне липнешь-то?
Мышецкий раскрыл портсигар и протянул его инвалиду:
- Берите, отец... Как вы живете здесь? Мягко ли спится? Вот я смотрю - костыли у вас
уж больно старые. Проволочкой-то вы их сами перевязали?
- Будут костыльки новые, будут, - не унимался Сютаев. Старик вдруг махнул на него:
- Отойди ты от меня... гнида! В кои веки человек зашел поговорить со мною. Двадцать
три года сиротствую здесь и впервой слово людское услышал...
Закончив осмотр "призреваемых по ведомству императрицы Марии Федоровны", князь
Мышецкий, почти уже от самого крыльца, вдруг резко повернул обратно - на кухню.
- Стоп! - схитрил он. - А ну-ка, пройдем...
Следом за ним вприпрыжку бежал Сютаев:
- Ваше сиятельство, ваше... позволю заметить...
Животом, не совсем вежливо, он пытался оттереть князя от дверей, откуда парило
разварным духом пшенной каши.
- Кухонька, - убеждал он, - так себе. А вот здесь, ваше сиятельство, прошу
покорнейше... Музей у нас! Ничто выдающееся не пропало... Ложки резные, иконки,
крестики...
Но Мышецкий уже распахнул дверь и шагнул на кухню. Возле громадной печи, в которую
были вмазаны котлы, возился повар с дерюжинкой на поясе. Сергей Яковлевич успел заметить,
что повар растерян, но тут подскочил Сютаев:
- А ты - мешай, мешай кашу-то... Ведь густа небось и подгореть может!
- Ой, не провернуть... - крякнул повар.
"Что они, - подумал Мышецкий, - за дурака меня, что ли, принимают?.."
- А что у вас здесь варится?
Сергей Яковлевич подошел к другому котлу и с грохотом отворил дощатую крышку. В
пустом котле, свернувшись клубком, сидел на поджаренных пятках какой-то благородный
старец. Сидел он там, и - ни гу-гу!
- Это и есть ваш Митрофан? - сказал Мышецкий. Сютаев открыл рот, даже язык выпал.
Со лба повара скатилась в кашу капля пота.
Мышецкий снял пенсне и отчетливо произнес:
- Сезам, отворись!
Старик пробкой выскочил из котла и кинулся бежать, роняя из-под зипуна тяжелые
свертки. Но его все-таки поймали и вернули обратно (вместе с куском сала фунтов на пять,
головой сахара и чулочком с сечкой).
- Кто вы, сударь? - спросил Сергей Яковлевич помягче.
Старик взмолился:
- Отпустите с миром... На што я вам?
- Эй, - распорядился Мышецкий, - зовите сюда полицейского чиновника... Он сидит
в моей коляске!
Старик бухнулся в ноги, сложил перед Сютаевым ладони:
- Сынок, скажи...
Мышецкий уставился на Сютаева:
- О чем он просит вас?
- Вот крест святой - не знаю...
- Кто вы? - спросил Сергей Яковлевич.
- Да я ж отец его... отец родной!
Сютаев замахал руками, подмигивая рыбьим глазом:
- Что вы, папаша, говорите такое? Какой же отец вы мне?
- Это правда? - спросил Мышецкий.
- Да у меня и отца нет, - возмутился Сютаев. Старик, не вставая с колен, заплакал:
- Да я же вскормил тебя, вспоил. В люди вывел...
- Ваш отец? - строго спросил Мышецкий. Сютаев пожал плечами.
- Впервые вижу, - сказал он.
- Признай! - вопил старик. - Не позорь меня... Господин хороший, - хватал он
Мышецкого за полы одежды, - смилуйтесь! Ну, семья... ну, сахарок! Ну, сальца шматочек...
- Вывести его надоть, - засуетился Сютаев. - Где же Митрофан?.. Эй, зовите
Митрофана!
- Да оставьте вы своего Митрофана в покое! - взбеленился Сергей Яковлевич.
Теперь он вцепился взглядом в повара:
- Ну, говори!
- Да уж что греха таить... Точно, ихний папашка!
Теперь и Сютаев бухнулся в нога:
- Ваше сиятельство, не погубите. Христом-богом прошу. Два годочка осталось до
пенсии... пять дочек на выданье. Кормилец вы наш! Сорок два года служу-у-у...
Старик (отец его) поднялся.
- А-а, шукин шын, - прошипел он злорадно. - Зажгло тебе! То-то! Господин хороший,
плюйте в рожу ему... Доставьте мне удовольствие: плюйте, я один буду в ответе!
Мышецкий поднял ногу и с силой погрузил каблук в дряблое, как тесто, лицо Сютаева.
Потом, испытывая почти блаженство, он стучал и стучал каблуком в эту отвратительную
мякоть чужого лица, пока на нем совсем не потухли бесстыжие воровские глаза.
- Сорок два года, - сказал, задыхаясь. - Ну и хватит с тебя. Сегодня же - по
"третьему пункту". Без прошения!
И - вышел, так что разлетелись полы крылатки. "Семья... пять дочерей на выданье", -
машинально пожалел он, но того ветерана на костылях, обвешанного крестами, ему было жаль
во сто крат больше...
Не оглядываясь, пригнув голову, он шагал к лошадям.
Губернская больница поразила его видом величественного здания - роскошный
полупортик, колоннада с капителями, широкая мраморная лестница. На фронтоне, обсиженная
голубями, была вылеплена латинская формула:
"БОГАМИ СМЕРТИ ВХОД ВОСПРЕЩЕН"
В гипсовых барельефах чеканно выступали почтенные профили - от курчавого
Гиппократа до лысенького Пирогова. Не хватало только сказочных герольдов, которые выйдут
сейчас из дверей и, вскинув горны, торжественно протрубят о полном исцелении уренских
обывателей.
- Даже не верится, - признался Мышецкий.
Однако с парадного подъезда Сергея Яковлевича - увы - не пропустили. Оказывается,
двери были заколочены и приперты для вящей внушительности еще ломом.
Какой-то служитель, неслышно разевая рот, долго объяснял князю дорогу. Но и во
флигелях двери были забиты досками - крест-накрест. Пришлось обогнуть всю больницу.
Среди помойных отбросов, телег с больными мужиками, поленниц дров князь едва отыскал
лазейку.
- Что же вы закрыли парадный ход? - спросил недовольно.
- А на што? - рассудил сторож. - Оно же и больным здесь больше нравится. Потому
как с параду они не привыкшие - и пужаются!..
Изнанка больницы не имела ничего общего с ее фасадом (так и С.-Петербург, во всю
красу и мощь развернутый перед Европой, отличался от своего испода - Уренской губернии).
Сергея Яковлевича ошеломили битком набитые палаты, в гулких коридорах болящие лежали на
полу, в проходах, на примитивных топчанах. А одна старуха, свернувшись в калачик, лежала
даже на круглом "пятачке" стола.
Вот к ней-то и направил свои стопы князь Мышецкий:
- Чем болеешь, старая?
- А лист у меня, родимый, лист завелся... Одного, кашись, вышибли, а второй, бают, сам
должон выйтить! Вот и жду... С самого вербного воскресения листа жду, мил человек.
- Как же тебя кормят здесь?
- А как кормят?.. Перво в десятом часу чай, а потом обед в чашку штей да яблочное
драчёно. Хлебца по косячку малому и прибавки нетути. А по закат солнышка - чай
вдругорядь. И сахарку дадут. А шти-то больше с собачкой варят...
- Как это - с собачкой? - удивился Мышецкий.
- А так, родимый, - поставь миску штей перед собакой, она себя в ней разглядит и
жрать не станет...
Сергей Яковлевич попросил сестру, сопровождавшую его по палатам, провести его к
главному врачу. Сестра была особа странная: куколь с крестиком до самых бровей, глаза -
иголками, а рот сцепила в тонкую нитку - вся замкнулась, словно похоронила себя навеки
где-то внутри.
- Главного врача, - ответила резко, - вы найдете в Гостином дворе. Он больше занят
лавками... Если угодно, князь, я проведу вас к хирургу Ениколопову: он как раз заканчивает
операцию.
- Хорошо, - согласился Мышецкий, - ведите к хирургу!..
Ждать пришлось недолго: вошел крупный красивый мужчина и стянул скрипящую резину
перчаток таким жестом, что Мышецкий сразу определил в нем барина. Не обращая вроде
никакого внимания на вице-губернатора, Вадим Аркадьевич Ениколопов повелительно
крикнул:
- Даша! Где мое зеленое мыло?
Засученные до локтей руки его были мускулисты, чем-то приятны (даже для мужского
глаза); из-под халата выглядывал краешек ослепительного воротничка. Отбросив от себя
полотенце, Ениколопов прошел за стол, уселся напротив князя.
Спросил независимо:
- Как вам понравилась наша губерния?
- Боюсь, - ответил Мышецкий, - что здесь мне придется быть не столько
губернатором, сколько командиром арестантских рот!
Задрав халат, Ениколопов извлек из панталон изящный золотой портсигар, в крышку
которого был вправлен изумруд в виде подковы. Протянул его через стол Мышецкому:
- Что вас больше всего поразило?
- Даже не люди... Но эта ужасная грязь, эти нечистоты! О чем думает санитарный
инспектор?
Ениколопов покопался в столе, достал какую-то бумажку:
- Санитарный инспектор Борисяк... Он попал в инспекторы согласно вот этому
диплому! Удостоверьтесь...
Мышецкий с удивлением прочел, усеянный значками вопроса, документ - шедевр
безграмотности:
"...был адъюнкт-профессором материи, по увольнении же был переименован из студентов
в лекари, откуда и поступил в штат полиции Бердичева, после чего получить степень доктора,
но вскорости был отставлен за нетрезвость".
Вадим Аркадьевич с явным удовольствием проследил за впечатлением, произведенным на
вице-губернатора этим "дипломом", и сразу же заговорил - с апломбом, напористо,
авторитетно:
- Прежде ведь - как? Врач был для мужика вроде карателя: приедет к больному,
высечет его, даст лекарство и потребует денег за лечение. Теперь же мы - просто рядовые
убийцы великой армии Медицины, но уже облеченные доверием общественности...
- Я не совсем понимаю вас, - прервал его Мышецкий.
- Объясню! - четко выговорил Ениколопов. - Лечение человека - это когда врач
использовал все достижения медицины, идущей ноздря в ноздрю с другими науками... Мало
того! Ужас врачевания в том, что от больных нет отбою, а я трачу на каждого не более десяти
минут. Я выписываю рецепт, заведомо зная, что нужного лекарства в аптеке все равно не
имеется! Так скажите же мне - разве я не убийца?
- Каков же выход? - спросил Сергей Яковлевич.
- Выход? А кто вам сказал, что медицина область чисто научная?.. Нет, князь, эта
область не столько научная, сколько социальная.
- Я с вами не согласен, - ответил Мышецкий.
- А я вас заставлю согласиться... Вы мне сейчас сказали, что вас поразил вид нечистот и
грязи. У меня уже стены в больнице пропитаны миазмами. Это, наверное, и есть тот сказочный
русский дух, которому так умиляются чистоплюи и про который в народе говорят: "Ну, братцы,
хоть топор вешай!"
Мышецкий невольно рассмеялся:
- Остро, остро... Прошу вас, продолжайте!
- Я повторяю, - заключил Ениколопов, - что медицина наука социальная, ибо она
пытается излечить не болезни, - нет! Она лечит лишь последствия нищеты, дурной пищи,
издевательского отношения к людям и той кубатуры жилья, когда человек только единожды в
жизни может растянуться свободно, да и то - в гробу!
Ениколопов с треском положил на стол браунинг.
- Вот, - добавил он внушительно, - без этой погремушки я не смею входить в
холерный барак. Ибо на меня, на врачевателя, смотрят как на заведомого убийцу, которого
хлебом не корми - только дай поковыряться в кишках. Будто бы мне это столь интересно! Вот
плоды нашей культуры. Почему на просвещенном Западе...
- Ну, то Европа, - отмахнулся Мышецкий, улыбаясь.
- В Европе, - ответил Ениколопов, - и самое слово "Европа" рифмуется иначе. А у
нас, князь, к нему найдена очень точная рифма, что хорошо заметил даже стыдливый
Тургенев...
Они помолчали. Ениколопов остыл - убрал со стола оружие. Сунул его куда-то, но куда
- Мышецкий так и не заметил.
- Вы зарегистрировали браунинг в полиции?
Ениколопов резко ответил:
- Я и сам хорошо известен русской полиции...
- А что главный врач? - уклонился в сторону Сергей Яковлевич. - Я слышал, он
держит лавку?
- Его винить нельзя, - ответил Ениколопов. - Не дают лечить людей, так лучше
аршинить ситцы!
Мышецкий поднялся:
- Хорошо. Вы были столь энергичны в критике губернской медицины, что, надеюсь, у
вас хватит энергии и на то, чтобы навести порядок в своей больнице.
- Э, князь! Дело не в том, чтобы покрасить стены.
- Что же касается санитарного инспектора... Как его?
- Борисяк, - подсказал врач охотно. - Савва Кириллович!
- Да, вот именно! Борисяку более не служить вместе с нами. Найдем другого. В губернии
должен быть отменный дух...
- Дух я вам обещаю. Вот наступит весна, подпалит солнце, прибудут "самоходы", как их
называют, и дух будет крепкий!
- Ничего, Вадим Аркадьевич, мы еще молоды...
- И, выходит, у нас впереди много времени, чтобы успеть принюхаться?
Сергей Яковлевич тихонько постучал пальцем по темлячку своей шпаги.
- Не надо дерзить мне, - попросил он мягко. - Я, как и вы, Вадим Аркадьевич,
принадлежу к числу людей, настроенных прогрессивно... Сейчас в Москве, если не ошибаюсь,
готовится очередной съезд врачей по вопросам гигиены, - вы не желали бы на нем
присутствовать?
- Я слышал об этом, князь, - почтительно ответил Ениколопов. - Но, к сожалению,
въезд в столичные города мне воспрещен
- Как?
- Видите ли (Ениколопов смотрел на Мышецкого, не мигая), я член
социал-революционной партии...
- За что же вы сосланы?
- А разве этого недостаточно?
- Но...
- Да, - подхватил Ениколопов, - были и причины! Я принимал участие в покушении
на витебского губернатора.
Сергей Яковлевич закинул руки назад, покачался с носков на пятки, вздернул подбородок.
- Вот как?
Почему-то он даже не был удивлен; ему только не нравилась улыбка на лице Ениколопова
- почти издевательская, с наглецою в глазах.
- Именно, князь, - продолжал эсер (
...Закладка в соц.сетях
