Жанр: Электронное издание
Orl-gay6
...вует, но я знал о восточных, и хотя никогда не занимался, но усвоил
главное: там все на скорости, на опережении противника. Нет пользы от страшных
убийственных ударов, если приходятся по воздуху, они хороши только в случае, когда два
драчуна придерживаются той же боевой системы.
Сигурд де Фоссэ начал шататься, двигался все медленнее, я наконец рассмотрел, что лицо
его распухло, из разбитого носа течет кровь, сочится из рассеченных бровей. Однако, не желая
терять уважение соратников, Сигурд ринулся из последних сил, но я уже не отступал, бил и
бил, вкладывая всю силу в удары. Он зашатался, я изо всех сил ударил в зубы, там чвакнуло,
брызнула кровь из размозженных губ, а зубы провалились в глотку.
Закачавшись, он рухнул на колени. Воспользовавшись моментом, ведь лежачего бить уже
нельзя, я с размаха ударил сапогом в лицо. Его швырнуло на спину, на землю грохнулся, подняв
желтую пыль, и распластался там, как раздавленная жаба. Лицо превратилось в кровавую
маску, в которой булькает, клокочет, струйки текут даже из ушей, вокруг головы начала
образовываться лужа.
Я постоял минуту, переводя дыхание, всадники молчат, лица злые. Я сказал хрипло:
- Я не хотел его убивать, потому просто отделал... Но, видит Бог, если вы еще мечтаете,
что меня можно вот так просто взять и повесить... что ж, попытайтесь!
То ли голос мой прозвучал очень уверенно и многозначительно, то ли еще что, но они
помолчали, переглянулись, один сказал наконец:
- Мы делаем то, что нам говорят. Когда очнется... и если скажет, чтобы мы вас догнали
и порубили, мы это сделаем.
Я кивнул:
- Хорошо. А пока забирайте. Все же посоветуйте в следующий раз не искушать судьбу...
в моем облагороженном облике. Я только с утра бываю такой добрейший, когда птички поют и
рак на горе...
Быстро позавтракав остатками зайца - птиц тоже пожарили и съели, сейчас уже
неважно, какой они породы, - повскакивали на коней, ни один за это время не захромал,
только у Ревеля сбил копыто, пришлось пересесть на заводную, остальные же шли за нами
весело, радуясь не слишком обременительным седельным мешкам.
Земля время от времени начинала бугриться пологими холмами, словно из глубин
поднимались огромные пузыри, а когда громоздились друг на друга, получались горы, но такие
же пологие, густо заросшие лесами до самых вершин.
Очень редко горы выглядели как горы, пусть и старые, вот сейчас гора, мимо которой
едем, в былые времена, чувствуется, была одним монолитом, чем и гордилась, нынче же время
и дожди исхлестали до трещин, мол, капля в самом деле любой камень точит. В эти щели
вцепились корнями кривые, ужасно жилистые деревья, и корни у них тоже жилистые, толстые,
похожие на удавов, заползающие в любую щель, не то разрушающие камни, не то скрепляющие
всю эту массу глыб в единое целое, подобие рыцарского замка одинокого и очень гордого
барона.
Налетел ветер, деревца тут же пригнулись, спрятались за камнями, привычные бояться и
ветра, и снега, и зноя, и друг друга, хотя одно другое постоянно теснит, выталкивает,
сбрасывает слабейшее с этой каменной горы вниз, в выжженное дно бездны, куда вот уже не
одну тысячу лет отпускает в дивный полет семена с хитрыми хвостиками для долгого полета.
Места здесь крайне дикие, словно пробираемся по глухой сибирской тайге, где не ступала
нога человека: дремучий лес, валежины, гниющие пни, нелепые среди леса громадные
округлые камни, словно бы миллионы лет из угловатых глыб обтачиваемые морскими волнами
до формы бильярдных шаров, но теперь покрытые толстым слоем зеленого мха... И дико и
странно, как громкий крик в церкви, выглядели ярко сверкающие проплешины на таких шарах,
где или птица сорвала когтями клок мха, или упавшее дерево оголило блестящую лысину
камня.
- Да что же он за адиёт? - спросил я, не выдержав. - Сам прет в такие места - не
жалко дурака! Но он ведь и женщину с собой тащит!
- Куда иголка, - сказал Ревель лицемерно и почему-то посмотрел на Альдера, - туда и
нитка.
Альдер вспыхнул, сказал сердито:
- У леди Женевьевы нет выбора!
- Она могла бы теперь улизнуть и от Грубера, - предположил Ревель.
Клотар фыркнул над нелепым предложением, а я подумал, что какой-то смысл в этом
есть, если красотка помешана именно на несокрушимости Грубера-героя, а сейчас, когда он
постоянно удирает, как побитый пес, она может потихоньку и разочаровываться. А известно,
что, когда женщина разочаровывается, она опускает тебя с высот намного ниже того места, где
ты в реале.
Я, взяв на себя заботу о снабжении отряда свежим мясом, время от времени вытаскивал
лук, если замечал стадо оленей или диких свиней, а моя команда, обнаглев, начала
подсказывать, что вот того не стоит, да и этого не нужно, а лучше во-о-о-он того дальнего,
молодой и жирный...
Кто бы спорил, но не я, сам избалован покупками в "Стокманне", там всегда свежайшее и
нежнейшее мясо, так что вскоре у седла Альдера, Ревеля, а потом и Клотара уже появились
подстреленные зайцы, молодые олени и сочные гуси. Когда сделали остановку в полдень,
чтобы дать отдохнуть коням и перекусить самим, я сказал, чтобы разожгли костер и начали
свежевать дичь, а я пока взгляну, что лежит впереди, больно лес какой-то странный, лучше бы
его обойти...
Псу заданий давать не нужно, сразу же с готовностью пошел впереди Зайчика, но когда
натыкался на мой строгий взгляд, виновато вилял хвостом и мчался рядом со стременем.
Деревья высокие, стройные, тянущиеся к небу изо всех сил, потому ветки собраны на
верхушках, странно оранжевые, пурпурные, багровые, желтые, все цвета золотой осени, хотя
окрестные леса покрыты зеленью, как пруды ряской. И вот там среди ярко-красных вершинок
проглянул остроконечный шпиль древнего здания, который показался очень знакомым.
Бездумно я пустил Зайчика в ту сторону, в этом лесу все деревья смотрят в небо, как
сосны, под ногами ровная земля, похожа на утоптанную, ни травы, ни кустов, а вдали каменные
стены. Конь бодро шел к строению, мне показалось, что если бы сейчас нас попытались сбить с
пути, он все равно бы пришел к тому месту, которое зафиксировал в своем лошажьем мозгу как
цель.
Удивительно знакомо, потому что это костел, обыкновенный костел, только почему-то
среди дремучего леса, где нет и следов жилья, а лес тянется... далековато. Костел же такой, что
ему бы стоять в центре большого города. Понятно, разрушен и заброшен, трава проросла между
каменными плитами, стены оплетает плющ, вгоняя в щели цепкие усики и расшатывая камни.
Вход зияет точно таким же черным провалом, как храм давно позабытого бога. Или неведомых
богов, если то не музей, конечно. Под ногами на каменных плитах ржавые пятна, видно,
некогда ворота истлели и рухнули, а железные засовы на этих камнях непотревожено
превратились в ржавчину, которую развеял ветер и смыли дожди.
Уже и не понять теперь, был ли он прекрасен, как подсознательно хочется, ведь красота и
безобразие одинаково исчезают под морщинами старости: красота деформируется, а
безобразие прячется. Я попытался представить, сколько же потребовалось времени, чтобы вот
так - даже металл в едва заметное ржавое пятно, но с математикой у меня всегда проблемы,
оставил коня и пешком вошел вовнутрь. Странное ощущение безбожника, когда вот так
входишь в святая святых для многих человеков и не можешь понять, в чем же дело, чего они тут
расшибают лбы, как им не стыдно выпрашивать у Бога милости, как будто тому больше делать
нечего, как чиновнику распределять льготы... И в то же время непривычное ощущение
святости, величия, ведь они же верили, а вера, даже глупая, может двигать горами. Как раз
дураку, как мне кажется, проще двигать горами, чем умному, тот пуп надорвет, но не сдвинет
даже щепку.
Ноги несли меня к аналою. Непонятное чувство зародилось в груди и крепло, незнакомое
и щемящее, что-то вроде, как сказал величайший из поэтов: как будто к старой-старой бабушке
я приехал в гости в Киев...
Тревога тукнула в груди, я насторожился раньше, чем понял, что здесь не так. Взгляд упал
на распятие, где изображен, по-моему глубокому убеждению, человек, проявивший
самую-самую великую, просто величайшую гордыню на земле, а это, кстати, первый смертный
грех. С моей точки зрения, попытка искупить своей жизнью грехи всего человечества - такое
сверхсамомнение, такая гордыня, что просто даже не знаю... это вне любого понимания, тем
более - осуждения. Наверное, остается только принять.
Я подходил ближе, всматривался, наконец холодок прокатился по спине: распятие
повешено вверх ногами. Я судорожно оглянулся, хватаясь за меч. По всем канонам
христианства - совершено святотатство. Это намного хуже, чем расписать стены в подъезде и
лифте матюгами, это что-то вроде топтания государственного флага, плевания на герб и
распевания гимна, заменив высокие слова похабщиной.
Послышался тихий смешок. Слегка приоткрылась дверь исповедальни, я рассмотрел в
щель темную фигуру. Спустя минуту дверь открылась, он вышел спокойный, насмешливый, с
живым юмором в глазах.
- Не хотите ли исповедаться, сэр Ричард?
Я буркнул:
- Только не вам. Неужели это было обязательно?
Он проследил за моим взглядом, пожал плечами.
- Шалости местных придурков... Кто поклонялся не по вере, а по принуждению.
Исчезла власть, вот и ломают. Хотя, конечно, признаю, это мне облегчает вхождение в новые
земли... Как вы знаете, сэр Ричард, я не могу приходить к тем, кто меня не пускает. Если двери
закрыты, то закрыты.
Я обвел взглядом разгромленную церковь, сказал горько:
- Да, сюда впустили... Уж точно впустили.
Он слегка усмехнулся:
- Я сам осуждаю эти эксцессы. Зачем мне тень на моей репутации? Понимаете, сэр
Ричард, вовсе не нужно творить все эти непотребства, чтобы открыть мне дорогу! Я - дух
сомнения, вы знаете. Как только человек начинает подвергать сомнению догматы веры, он...
нет, еще не мой, но я уже могу говорить с ним, убеждать, склонять на свою сторону. Однажды
мне удалось внедрить в среду умных, но недостаточно морально устойчивых людей такое
кредо: подвергай все сомнению! Это звучит красиво, многозначительно, как бы подчеркивая
высокий умственный уровень говорящего, который отбрасывает все подпорки как ненужную
шелуху... Мне этого достаточно. Дух сомнения подтачивает любую твердыню.
Я обвел взглядом разгромленную церковь:
- И все-таки вы это одобряете.
Он поморщился:
- Сэр Ричард, зачем лицемерить? Труп врага хорошо пахнет. А церковь - враг. В любой
армии, как вы знаете, есть рыцари, есть ландскнехты, есть набранное ополчение, а есть и
просто примкнувшие пограбить. Все они приносят какую-то пользу... Уверяю вас, да вы и сами
понимаете, что мои рыцари с этой церковью поступили бы куда гуманнее. А это вот безобразие
сотворили любители пограбить, поглумиться, понасиловать. Повторяю, это не мой стиль. Я
предпочитаю побеждать, а не убивать.
Я подумал, кивнул.
- Да, убить противника - это не значит победить.
- Я рад, что вы замечаете разницу, сэр Ричард. Это лишний раз говорит о вашей высокой
организации. И тем приятнее иметь с вами дело.
Он остановился, всматриваясь пытливо, не скажу ли, что не желаю иметь с ним никакого
дела, но я смолчал. Дело не в том даже, что в моем мире даже самые что ни есть чистейшие
голуби спокойно вступают в переговоры с террористами, убийцами, похитителями, я просто не
могу ответить грубо человеку... ну, пусть даже и нечеловеку, если говорит вежливо, с
искренним участием. А если принять во внимание, что его слова звучат куда более здраво, чем
плакатные и насквозь фальшивые лозунги правозащитника, рвущегося в Думу, то мне совсем
трудно нагрубить или оборвать разговор.
- Спасибо, - пробормотал я. - Мне тоже... интересно. Но все-таки, оглядываясь на
общественное мнение, я предпочитаю с вами общаться вот так... без лишних глаз.
Он рассмеялся, показывая исключительно белые зубы, безукоризненно ровные, с острыми
кромками, шикарные, как у эстрадного певца.
- Я все понимаю. И ни разу не заговорил с вами, когда вы были не один. Разве это не
честно?
Я сказал с неловкостью:
- Не знаю. Честность, это когда думаешь сказать одно, а говоришь правду. Да что там
говоришь - брякаешь! Ладно, это слишком сложный вопрос. Что-то типа вечного: как жить -
по правде или по совести?
Он покачал головой, в глазах укоризна. На этот раз у него темно-карие глаза такого
теплого оттенка, располагающие к задушевности, открытости, общению.
- Дорогой Ричард, вы же сами понимаете, что для нормального человека мешок денег
предпочтительнее, чем два мешка совести. И вообще совесть - хорошая штука, когда она у
других. Мы ведь реалисты, верно?
- Верно, - согласился я.
- А сами бы вы решились изменить мир?
- Конечно, - ответил я, не задумываясь. - Но Бог не дает мне исходники!
- А без разрешения Бога?
- В смысле мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем?..
Хотелось бы, но слишком часто видел, как обламывались...
Он сказал с некоторой настойчивостью:
- Но кто не идет вперед, тот идет назад: стоячего положения нет.
- Верно, - согласился я, - но Церковь тоже идет. Только намного медленнее...
- Вот видите! А разве не лучше идти быстро?
- Не знаю, - ответил я в сомнении. - Я молод, а это значит, что должен стремиться все
делать быстро. Но в моей стране молодые читают и старые книги... А там для доступности на
пальцах доказано, что преобразовывать природу проще, чем человека. Если идти быстро, то
атомная бомба и крылатые ракеты окажутся в руках обезьян... это такие очень-очень могучие
мечи. А обезьяны - это...
- Я знаю, - прервал он, - это меня обвиняют, что я их создал, когда тоже пытался
сотворить человека.
- Брехня? - спросил я сочувствующе.
- Конечно, - ответил он с внутренним напором. - Он и обезьян сотворил, когда
подбирался к человеку! Думаете, вот так сразу тяп-ляп и слепил из глины?
- Да нет, - ответил я несколько ошарашено. - У меня несколько иное представление.
Но насчет обезьян верю, Ему нужны были пробные варианты, черновики, рабочие копии...
Он смотрел с интересом, я то и дело отводил взгляд, не люблю чувствовать себя
микробом, которого рассматривают в микроскоп, но здесь именно так, оглянулся на
чернеющий вход, где конь с жутким скрежетом грыз камень.
- Торопитесь, сэр Ричард?
- Да, пока мои ребята заняты делом, спешу осмотреться.
- Похвальное занятие, а вот местные люди ленятся взгляд оторвать от земли, посмотреть
на небо. Вы не такой, вам особенно интересно будет побывать на Юге. Настоятельно
рекомендую принять участие в турнире!
Я спросил как можно небрежнее:
- Но Каталаун не на Юге?
- Южнее этих земель, это уже немало. К тому же приедут многие знатные особы с
земель, что лежат отсюда к югу. Вы все еще хотите побывать на Юге?
- Да, конечно.
- На турнире вы получите эту возможность, - пообещал он.
Я вскарабкался на Зайчика и пустился обратно шагом. На языке почему-то вертелся
вопрос насчет ведьмы из Беркли, но так и не задал. Теперь понимаю почему. Не могу
представить, что этот утонченный господин, прекрасно разбирающийся в искусстве,
философии, тонко чувствующий нюансы и оттенки чувств, ломился бы в церковь, чтобы
утащить в ад нагрешившую бабу. И если бы я задал такой вопрос, то не только оскорбил бы
сатану, но и, что намного хуже, выставил бы себя полнейшим идиотом.
Но если это не он, то кто тогда тот краснокожий гигант, выломавший дверь и
осквернивший церковь нечистым духом? Все в замке единодушно утверждают, что то и был сам
дьявол, именно дьявол, не кто иной, как дьявол. И все признаки, собственно, дьявола, как то:
серный дух, запах смолы, языки адского огня. Даже я не стал бы спорить. Но все-таки тот
дьявол и этот... гм... две большие разницы.
Под стук копыт образ дьявола медленно трансформировался, обретал добавочные штрихи.
Теперь это уже не единая особь, как вот я, царь природы и мелкий феодал, а некий организм,
чем-то похожий на муравейник, ибо муравей - не отдельная особь, как думают некоторые, а
часть единого организма муравейника. У муравьев даже желудок один на всех, в одиночестве
муравей умирает от голода, он не в состоянии сам переваривать пищу. Так и дьявол существует
во множестве тел, самых разных. Как у муравьев, где есть крупные и широкоголовые солдаты,
мелкие суетливые няньки, крупнолапые строители, быстроногие фуражиры, смотрители за
подземными гидропонными садами, никогда не видящие света, охотники и множество других
классов, так и дьявол может появляться в образе хоть пьяного моряка, хоть принца, хоть
пожилой или молодой женщины.
У муравьев один разум на всех, а сами по себе муравьи очень простенькие и глупые
насекомые, но как муравейник - они превосходят даже умнейших млекопитающих. Во всяком
случае, никто, кроме муравьев, не додумался до развитой системы земледелия, до
селекционной работы с растениями и животными, до сложнейших гидропонных огородов с
богатейшим содержанием белка, так и дьявол, обретаясь во множестве тел, приобретает их
опыт и благодаря смене этих оболочек практически бессмертен - накапливает знания, опыт,
умеет планировать и предвидеть события с потрясающей точностью.
Это страшновато, но, разложив все по полочкам, объяснив с позиций моих превосходящих
знаний, сразу ощутил себя лучше, бодрее, увереннее. И только одно портило общую картину: я
не в классическом Средневековье, в котором все знал бы наперед, а в Средневековье, что
развилось на развалинах некогда могучей и даже сверхмогучей технологической цивилизации.
И та сверхмощь, которой владели люди, в руках одичавших полузверей на дымящихся
развалинах трансформировалась в магию и черт знает что еще, все знания потеряны,
катастрофы и катаклизмы так часто перетряхивали мир, что уже и не угадать, каких высот
тогда достигли, побывали на звездах или нет, раскрыли тайну бессмертия или не успели. Одно
ясно: успели овладеть энергиями, перед которыми атомная бомба что спичка перед атомной
бомбой, ибо человеку в первую очередь надо именно ощущение силы, мощи.
Если гоблинов, троллей и прочих эльфов могу объяснить последствиями радиации, то как
появились призраки, Санегерийя, да и тот же дьявол? Или это в самом деле было изначально, а
теперь вошло в наш мир?
Глава 9
Пес несся впереди громадными прыжками, веселый и беспечный, однако в какой-то
момент прямо в прыжке превратился из беспечного щенка в то ли охотничьего зверя, то ли в
сторожевого: грянулся на землю и застыл как изваяние, уставившись в плотную стену леса,
мимо которой сейчас поедем.
Я насторожился и сам начал всматриваться, почти в тот же миг в мозгу что-то тенькнуло,
смутно различился за толщей ветвей силуэт человека, затаившегося с арбалетом в руках. Зайчик
с галопа перешел на осторожный шаг, а я с трудом заставил себя повернуть голову и смотреть
на дорогу впереди. Странное ощущение, однако я все еще видел внутренним взором силуэт
этого человека! Правда, в черно-белом варианте, словно во сне, цветных снов не бывает, у
спящего цветные колбочки в глазу просто не включаются, так вот и сейчас вижу в черно-белом,
вернее, сером, как человек привстает, поднимает к плечу арбалет...
Я кулем свалился с седла, едва успев выдернуть ноги из стремян. Над головой вжикнула
тяжелая стрела. Я перекатился, вскочил и бросился в сторону кустов, где сидит этот гад,
надеясь, что не успеет перезарядить арбалет.
Возможно, успел бы, но струсил, видя, как я пру в его сторону, топча кусты, как траву.
Держа взглядом даже через заросли, я видел, как он вскочил и, не выпуская арбалета, бросился
в низину, это даже ближе в мою сторону. Там к дереву привязана лошадь, но я понял, что
догнать не успеваю, этот гад добежит до лошади раньше, отцепит повод и вскочит в седло.
Молот вырвался из моей ладони, готовый сокрушать все, что угодно. Но засадник несется,
петляя между деревьями, ныряя в кусты, так что я направил молот в дерево, к которому
привязана лошадь. Ствол затрясся, лошадь от ужаса дернулась, встала на дыбы, потом резко
села на круп и, оборвав повод, в дикой панике понеслась галопом прочь.
Зайчик догнал меня, услышав свист; я, поймав молот, взобрался в седло и погнался за
убегающей сволочью. Тот оглянулся, заслышав конский топот, лицо перекосилось ужасом,
бросил арбалет и, быстро-быстро работая ногами, на ходу свернул, перестав гнаться за
убегающим конем.
- Стой, сволочь! - прокричал я. - Тебе не уйти!
Он прибавил, бегун из него отличный, несется как заяц. Мой конь настигал длинными
неторопливыми прыжками, рядом со мной бежит пес и смотрит на меня вопросительно:
хочешь, мол, схвачу? Я заколебался, но струсил, что пес может понять по-своему: догонит и
разорвет на части, а потом еще и сожрет, а я из него уже почти вегетарианца сделал.
- Стой, - прогремел я.
Стрелок наддал еще, что казалось невозможным, и тут я увидел, что совсем близко из-за
кучки деревьев выдвигается угрюмая скала, вросшая в коричневый мох. На уровне почвы
темнеет расщелина, беглец к ней уже близко.
Я торопливо сорвал молот, швырнул. Беглец набежал на щель, слишком узкую, чтобы
исчезнуть в ней с разбега, пришлось упасть и заползать, быстро-быстро двигая руками и
ногами, как ящерица. Молот ударил, мне показалось, что бесполезно, но вроде бы донесся
крик.
Зайчик остановился перед скалой, я поймал молот, рукоять в крови, спрыгнул. Из темного
входа торчит сапог, я выволок тяжелое тело на свет. Человек выл, ухватившись обеими руками
за размозженное колено. Нога от колена и ниже болтается на сухожилиях, кости мой молот
превратил в мелкую крупу.
- Кто ты? - спросил я.
Он стонал, всхлипывал, лицо почти зеленое, поднял голову, в глазах ужас.
- Я... Теперь тебе не уйти!..
- Ушел же, - ответил я. - А вот ты - нет.
- Все равно...
- Кто ты у Грубера?
- Щас все расскажу, - процедил он, кровь обильно струилась из раздробленной ноги,
стекала по пальцам и капала на землю.
- Давай рассказывай.
- Чтоб ты сдох!
- Не желай другому то, - посоветовал я, - к чему ты так близок.
- Тебя найдут и убьют...
- Вот как? - спросил я с интересом. - Кто же? Те герои, что улепетывают от нас во
всю прыть?
Он процедил сквозь зубы:
- Не улепетывают, а торопятся в замок доблестного барона Грубера, где будет
бракосочетание с его невестой... Ой, больно!.. ты не знаешь, кого преследуешь! С ними
великий волшебник, ему нет равных...
Я посмотрел на него сверху, подумал, за спиной фыркнул Зайчик, а пес сидел на толстой
заднице и с интересом рассматривал жертву. Я положил обе ладони на седло, предложил:
- Ты мог бы рассказать все, что мне интересно, а я бы помог тебе.
Он повторил тупо и с ненавистью:
- Сдохни!.. Сдохни!
- Это у тебя что-то личное? - спросил я с сомнением. - Что-то не помню твоей рожи.
Ну да ладно.
Зайчик принял меня на спину, пес запрыгал вокруг, радуясь игре. Арбалетчик поднял
голову, в глазах проступило недоверие.
- Ты что же... так и бросишь меня здесь?
- А ты что ожидал?
- Но ведь ты...
Он запнулся, не в состоянии выговорить трудное или слишком бранное слово, я спросил
холодновато:
- Кто? Кроме обычного набора: гад, сволочь...
Он выдавил с неимоверным трудом:
- ...паладин?
Я протянул:
- Ах вот ты о чем! Полагаешь, что я должен вот щас взяться тебя лечить, кормить, а
потом еще и одежду с себя снять, чтобы тебе не дуло?
Он смолчал, но, судя по его озадаченной роже, похоже, так и думал. Я повернул коня,
отъехал на пару шагов, пес ринулся вперед, а я повернулся в седле и сказал наставительно:
- Как уакнется, понял?.. Не думаю, чтобы ты меня лечил, кормил-поил, всадив стрелу в
спину.
Он прокричал в отчаянии:
- Но я же погибну! Ты поступаешь не по-христиански!
- Много ты знаешь о христианстве, - ответил я. - Мой тебе совет: помолись. Молись
яро, искренне, неистово! Раскайся во всех грехах. Поклянись нерушимой клятвой, что отныне и
вовеки будешь идти только праведной дорогой. И тогда... тогда у тебя появится шанс, что в
последний миг на горизонте покажется караван купцов или просто одинокий всадник, у
которого и запас воды, и еда и который даже лечить умеет.
Он тупо смотрел мне вслед, я понял, что для него покаяться, да еще искренне, что для
Павки Корчагина поменять комсомольский билет на дисконтную карту для покупки товаров со
скидкой в буржуйском "Стокманне".
Ладно, и без его рассказов понятно, что их отряд рядом, если этот сидел в засаде. Я
миновал холм, в полумиле раскинулся небольшой городок, из тех странных средневековых
городов, когда все горожане имеют огороды: кто за городской стеной, а кто и в центре города,
эти огороды потом становятся центральными площадями, как, к примеру, пустырь на окраине
стольного града Франции, где расположился лагерь русских казаков, был назван Елисейскими
полями и стал центром Парижа.
Я безбоязненно подъехал к воротам; если Грубер и оставил кого из своих на стреме, то
высматривают отряд, а не одиночек, достал серебряную монету. Стражи заметно оживились,
смотрят с ожиданием.
- Ребята, - сказал я, - мне надо навестить одну... ну вы понимаете... тайком. А у меня
больно конь приметный. Да и пес за мной увяжется. Постерегите их, хорошо?
Старшой охотно принял монету, заверил радостно:
- Не сумлевайтесь, ваша милость!.. Вы его только привяжите покрепче, а то этот такой
черт... Господи, прости грешного!.. что и ворота снесет.
- И собаку привяжу, - ответил я. - Они у меня послушные. А вернусь я быстро.
По улице я пошел, стараясь держаться как можно беспечнее, а спиной чуял их взгляды и
почти слышал, как они гадают, к чьей жене это я хожу тайком. Если учесть, что мы
продвинулись к Югу еще больше, то таких женщин должно быть немало, плата за
цивилизованность.
На перекрестке улиц массивный дом с высоким крыльцом и распахнутой настежь дверью,
еще издали я услышал пьяные песни, хриплый хохот, выкрики. К счастью, не постоялый двор,
всего лишь таверна, я обошел здание и заглянул в окно. Зал заполнен, и каждый, кто попадал в
поле зрения, наверняка из банды. Есть что-то общее в таких людях, что налагает общий
отпечаток: все должны стараться выглядеть крутыми, страшными, все кривляются, говорят
громко, скалят зуб
...Поділитися у соцмережах
