Жанр: Электронное издание
Orl-gay6
...среди людей.
Даже люди, что живут в замке барона, отличаются здоровьем и долголетием. Сам барон
живет весело и беспечно, проводит время в пирах и на охоте, обладает дружелюбным нравом,
ни с кем никогда не ссорится, любит принимать гостей, угощает и задаривает без меры,
похваляясь богатством и радушием.
Я слушал-слушал, наконец принял решение:
- Идем к нему. Пусть похваляется, это простительная слабость, лишь бы по голове не
бил. Может быть, от щедрот продаст нам коней?..
- Подарит! - сказал Альдер с убеждением.
Клотар скептически хмыкнул, Ревель смолчал, а брат Кадфаэль посмотрел на меня с
укором, мол, людям надо верить, все мы - Божьи создания. Просто у некоторых бывают
временные выпадения памяти, забывают о своем высоком происхождении, но если их стукнуть
по голове, могут вспомнить. А тех, к кому ну никак память не возвращается даже на дыбе, тех
очистит от греховной плоти чистый огонь, и освобожденная душа ринется прямиком к Господу,
всеблагому и всепрощающему.
Я восседал на Зайчике, остальные пешком, я старался далеко не отрываться вперед, чтобы
не оставить их без защиты, кто знает, что задумал Грубер и сколько у него людей сейчас. Ведь
может набрать еще, это его земли. Далекие холмы раздвинулись, вдали показались высокие
стены огромного замка, поставленного на вершине пологого холма, сам замок красиво и
торжественно возвышается над окрестностями, в нем соблюдено соотношение силы, мощи и
величавой красоты, в которой нет угрозы, а заметно просто достоинство сильного.
Еще подъезжая к замку, я убедился, что жизнь во владениях барона кипит. Крутобедрые
женщины по обе стороны дороги умело срезают серпами колосья пшеницы, колосья огромные,
зерна блестят, как янтарь, крупные, словно морская галька. Женщины хихикают,
перешучиваются, каждая - кровь с молоком, свежие румяные лица и блестящие глаза, в садах
под всеми ветвями толстые распорки, слышится стук падающих яблок, а спелые груши
разбиваются со сладким шмяком, теперь их только свиньям...
Свиньи тут как тут, ходят под деревьями, похрюкивая, подбирают сладкие плоды, от
недозрелых презрительно воротят рыла. У самых ворот нам перегородило дорогу стадо овец, я
никогда не видел таких ухоженных, откормленных, с блестящей плотной и очень длинной
шерстью.
Пережидать такое несметное стадо немыслимо, я махнул своим, мы начали
протискиваться, добрались до ворот едва живые, оглохшие от возмущенного гортанного
беканья. Стражники смотрят весело, никто не потребовал плату, не спросил даже, кто и по
какому делу.
Старший охранник сообщил, что в нижнем зале идет пир, просто так пир, без всякого
повода, мы вправе присоединиться. А когда пир по какому-то случаю, тогда гостей собирают в
верхнем зале, но когда мы направились к главному зданию, на пороге вырос крепкий мужик с
черной разбойничьей бородой, начинавшейся от самых глаз, таким я представлял Емельяна
Пугачева, брюшко перетянуто широчайшим поясом, что уже почти корсет, а за ним вышел
высокий и очень немолодой рыцарь в дорогом кафтане и малиновом берете с пером. Золотые
шпоры мелодично позвякивают на сапогах из тонко выделанной кожи, загорелое лицо с
длинными, белыми как снег усами расплылось в улыбке, а довольные глаза смотрят из-под
удивительно черных широких бровей.
У пожилых людей, что не тайна, брови к старости начинают расти бурно, превращаются в
кусты, а у этого и черные как смоль, в отличие от усов, и даже юношески ровные.
- Гости, - сказал он с удовольствием. - Хорошо! Даже прекрасно!.. Дорогие друзья, вы
правильно сделали, что заглянули ко мне! Здесь вы найдете все, что душе угодно! Майорк!..
Проследи, чтобы гости помылись, переоделись, и тут же давай их к столу, к столу!
Он потирал ладони, а последние слова почти пропел, жмурясь и улыбаясь во весь рот,
заранее счастливый, как будет угощать нас диковинками со своего сада и огорода, как мы
будем пожирать блюда его искуснейших поваров.
Я поклонился:
- Мы счастливы воспользоваться вашим гостеприимством. Но нам только...
Он протестующе выставил ладони:
- Никаких "только"! За столом и поговорим. За кувшинчиком доброго старого вина.
Чернобородый разбойник, которого он назвал Майорком, поклонился нам, одновременно
указывая рукой в сторону распахнутых дверей.
- Прошу, господа! Вы не будете разочарованы.
Нас усадили в широкие ванны, мыли, терли, споласкивали, я наслаждался горячей водой,
а рядом Альдер спрашивал у Клотара:
- Он велел нас подать к столу... Это как?
Клотар подумал, отмахнулся.
- Он же не сказал "на стол"?
- На стол ставят, - возразил Альдер, - а к столу подают! Что-то мне как-то не очень...
Клотар, по горло в кружевной пене, проворчал расслабленно:
- Да кто нас жрать будет, таких худых и жилистых?
- Ну, знаешь, дичь всегда интереснее, чем домашние куры...
Даже вытереться не дали: девичьи руки растерли нас, приводя в смущение, те же девушки
помогли одеться и, хихикая и напоминая, где их можно найти ночью, выпроводили в другую
комнату, где мы попали в руки двух важных слуг, что тут же вознамерились одеть нас с ног до
головы в новое и дорогое платье. Альдер и Ревель тут же согласились, Клотар поворчал и
согласился, только брат Кадфаэль отказался наотрез расстаться с монашеской рясой, а я пошел
на компромисс: разрешил сменить мой потертый ремень на новенький, удивительно легкий,
хотя и усеянный металлическими пластинками, что служат дополнительной броней. Никто из
нас, понятно, не решился даже на миг расстаться с оружием.
Нас провели через анфиладу залов, а когда последняя дверь распахнулись, я отшатнулся,
ослепленный, рядом ахнули мои спутники. Огромный зал освещен так ярко, словно вдоль стен
установлены мощные юпитеры. Яркий солнечный свет заливает празднично одетых людей, что
стоят или медленно бродят группками, беседуют, везде чувствуется довольство, сытость и
спокойное наслаждение жизнью, ее красками, возможностью вот так чувствовать себя
здоровыми, довольными, что сейчас перейдут в соседний зал и усядутся за празднично
накрытые столы...
- Хорошо живет барон, - сказал с завистью Альдер.
- Бароном вообще жить хорошо, - буркнул Клотар.
Альдер скосил на него глаза.
- Все еще мечтаешь о своем баронстве?
- А кто не мечтает, - ответил Клотар желчно. - Нельзя всю жизнь шататься по
дорогам с мечом в руке. Когда-то любой меч становится тяжелым...
Альдер кивнул, мне почудилось в его черных глазах понимание и даже сочувствие. Наш
проводник, роскошно одетый слуга с настолько улыбающимся лицом, словно прочел всего
Карнеги, с поклоном приговаривал:
- Сюда, пожалуйста... сюда... а теперь сюда...
Лавируя между балдеющими гостями, мы приближались к распахнутым дверям, где виден
зал размером со стадион, длинные столы, накрытые цветными скатертями, и огромное
количество дорогой посуды. Альдер восторгался, Клотар помалкивал, в глазах бессильная
зависть, брат Кадфаэль бормочет за спинами насчет греха чревоугодия и чрезмерной роскоши,
из-за которой не разглядеть быстро мельчающую душу, я смотрел в распахивающийся зал, как
вдруг предчувствие неприятностей заставило остановиться и повернуть голову.
Со стороны двора высокие двери распахнулись, словно в них ударили тараном. По залу
пронесся ветер, на улице свежо, на пороге появился рослый и массивный, даже грузный
человек с чуточку выпирающим животом, в богатой ливрее. Он смотрел прямо перед собой
ничего не выражающим взором, так смотрел бы робот, и так же, не меняя выражения лица,
мясистого и широкого, как у мастиффа, провозгласил могучим голосом в пространство:
- Его высочество герцог Клондерг, гранд Кастилии, великий и сиятельный князь
Нордляндии...
Рядом с ним появился высокий поджарый мужчина, вскинул руку в небрежном жесте,
мажордом мгновенно оборвал речь, словно его выключили. Двигался поджарый уверенно,
властно, нисколько не сомневаясь, что каждый его жест будет замечен, а каждое оброненное
слово - услышано. И принято, понятно, к исполнению.
Я хмуро смотрел, как он легко несет крупное жилистое тело через зал, неторопливо и с
грацией бойца, что часами оттачивает умение двигаться в тренировочном зале. В поясе не то
чтобы узок, но и нет валиков жира, на ремне сбоку короткий узкий меч, почти шпага, явно
ритуальное оружие, приличествующее рангу, эфес блещет золотом и каменьями.
Следом вдвинулась орда придворных. Вообще-то их не больше десятка. Даже семь
человек, если быть точным, но мне сперва показались огромной толпой из-за пышных
растопыренных одежд, ярких и многоцветных, огромных шляп с длинными перьями,
широченных ботфортов. У всех мечи, кинжалы, словно массовка вывалила на сцену
"Псковитянки" или "Хованщины".
Лишь одного я воспринял всерьез: двигается следом за принцем, на голову выше,
настоящий гигант, широк в плечах, и даже роскошная одежда и богатая шляпа с перьями не в
состоянии скрыть мрачного, даже жестокого выражения на суровом, будто высеченном из
камня лице. Два шрама пересекают правую щеку и скулу, а складки у толстых стиснутых губ
настолько глубокие, что тоже кажутся шрамами. Да и раздвоенный подбородок то ли
раздвоился по воле родителей, то ли в молодости под ударом боевого топора.
Остальные слишком уж похожи на гуляк, хотя не думаю, что все ими являются: умные
люди умеют прикинуться гуляками, чтобы оттеснить натуральных гуляк и составить окружение
влиятельной особе.
В свите принца почти все держались подражая принцу, самоуверенно и вызывающе,
отсвет его власти падает и на них, оглядывали всех бесцеремонно, то и дело опускали ладони
на рукояти мечей. Рядом со мной ахнул Альдер, я быстро посмотрел в сторону, куда он вперил
взор.
Грубер неторопливо двигается в свите, в сверкающей кирасе, стальные наплечники
блестят в оранжевом свете, короткий синий плащ красиво ниспадает с плеч, едва достигая
поясницы. На ремне меч, два кинжала, правая рука в боевой перчатке на ходу поглаживает эфес
меча. Он выглядит самым крупным и крепким в свите герцога, это ему следовало бы идти по
правую руку...
Я быстро взглянул на подобравшегося Клотара, первый меч Маркварда даже голову
наклонил, будто сейчас бросится с ревом и поднимет врага на рога. Возможно, Грубер в самом
деле скоро станет правой рукой герцога. И тогда его уже не достать...
С Грубером, похоже, еще двое из его отряда, хотя, возможно, я и ошибаюсь, однако только
двое отличаются и загорелыми лицами, и более пестрой одеждой, и той смесью вольницы и в
то же время почтением перед именитыми вельможами. Остальные в свите герцога похожи на
самого герцога бледностью, изнеженностью, порочными испитыми лицами.
Брат Кадфаэль с недоумением, а затем растущим неприятием смотрел на
сопровождающего свиту епископа: толстого, обрюзглого, с багровым лицом пропойцы. На лице
епископа явственно отпечатались все существующие пороки, начиная с простого чревоугодия и
заканчивая чем-то вообще невообразимо грязным, за что душе вечно гореть в геенне огненной.
Герцог произнес громко:
- Дорогой Траумель, до турнира в Каталауне, куда мы направляемся, осталось
каких-нибудь полсотни миль, так что мы изволим остановиться в вашем замке на несколько
дней. Надеюсь, вы примете нас со всем своим добросердечием, радушием... и мои друзья
никогда и ни по какому поводу не услышат отказа!
Траумель побледнел, через силу выпрямился Я видел, как он замедленно поклонился,
старый барон понимает, что в первые же часы гости изгадят весь замок, перепьются, начнут
калечить слуг, насиловать не только служанок, но и всех женщин, которые им приглянутся, а
герцог уже наслышан о его трех дочерях...
- Да, - произнес он мертвым голосом, - мой замок к вашим услугам, мой лорд.
Герцог окинул его насмешливым взглядом.
- Что-то вы плохо выглядите, барон. Идите в свои покои, отдыхайте. Не беспокойтесь, я
сам позабочусь о себе и своих друзьях.
Барон снова замедленно поклонился:
- Как скажете, ваша светлость.
Он повернулся, сделал несколько шагов к двери, а когда дворецкий распахнул перед ним
дверь, герцог окликнул, словно только что вспомнил:
- Ах да... у меня есть вопросы, но я не стану вас утомлять. Лучше пришлите ко мне вашу
старшую дочь. Я займу апартаменты в здании для гостей.
Барон повернулся, лицо совсем белое, прошептал потерянно:
- Но, мой лорд... Она не сможет...
- Почему?
- Она... она...
- Что с нею?
- Она больна...
Герцог нахмурился.
- Больна? Именно в день моего приезда?.. Жаль, тогда пришлите среднюю дочь. Я,
правда, собирался пообщаться с нею после старшей, но что ж, пойду вам навстречу...
На барона тяжко было смотреть, его шатало, по лбу потекли крупные капли пота, одной
рукой ухватился за сердце.
- Но... мой лорд...
- Что, - сказал герцог, - и она больна?.. Тогда начнем знакомство с младшей!.. И на
этот раз никаких болезней. Идите!
Он как выстрелил приказом, и мощь голоса оказалась такой, что барон покорно вышел, а
дворецкий с непроницаемым лицом закрыл за ним дверь. Герцог повернулся к нам. Слева
подошел Грубер и что-то зашептал, указывая глазами на меня и моих спутников.
Герцог спросил резко:
- А это еще кто такие?
Брат Кадфаэль выступил вперед, смиренно поклонился и произнес сладким ангельским
голосом:
- Мы - смиренные слуги Господа. Все мы служим Ему, Великому, в чьей деснице все
наши судьбы. Кто-то из нас служит Божьим Словом, как я, смиренный монах, кто-то - мечом,
как мои благородные спутники, такие же смиренные воины Господа нашего.
Герцог поморщился, я видел, что ему больше всего хочется велеть нам выметаться в ночь,
чтоб и духу нашего здесь не было, но Грубер настойчиво нашептывал, указывая взглядом,
герцог наконец нахмурился, лицо стало злым, взгляд заострился и стал похож на луч лазера,
который фокусируется до гиперболоидной линии.
Рядом тревожно дышит Альдер, ведь герцогу стоит сказать слово, и нас сомнут, а он
вот-вот скажет, я торопливо сделал шаг вперед, привлекая к себе внимание, сказал громко:
- Именем рыцарства обвиняю герцога Клондерга в попрании основ рыцарства!.. И
требую немедленно изгнать его из рыцарского сословия как запятнавшего честь оного...
Всеобщее молчание было ответом, первым опомнился и взвизгнул епископ:
- Как ты смеешь?
- Не я, - ответил я громко, - я всего лишь просто странствующий рыцарь. А смеет
Устав Рыцарства! В нем сказано, напоминаю тем, кто подзабыл: "...кто обложил свои земли
новым налогом, отчего простой народ терпит лишения, торговля замирает, - да будет наказан
публично... Пьяницы и сварливые к турнирам не допускаются, а из турнирного общества
изгоняются вовсе... Кто ведет не достойную рыцаря жизнь, существуя ленными доходами,
вредит соседям и дурными поступками порочит благородное сословие - да будет побит и
изгнан..."
Снова страшное молчание, что вот-вот разразится такой грозой, что рухнут небеса,
епископ возопил:
- Да как ты... Ты сам кто?
- Рыцарь, - повторил я. - И еще: "Кто подделает печать свою или чужую,
злоупотребит, нарушит, даст ложную клятву, похитит что-то, притеснит бедного, вдову или
сироту, отнимет у них собственность, вместо того чтобы им помочь, поддержать их и
поберечь, - да будет побит и изгнан..." Все наслышаны, что герцог Клондерг облагает земли
новыми налогами, что пьянствует, ведет не достойную рыцаря жизнь, вредит соседям... А разве
сейчас он дурным обращением с хозяином замка не порочит наше благородное сословие? Я
приговариваю его от имени рыцарства к побитию и изгнанию...
Все онемели от такой наглости, лицо герцога налилось дурной кровью, он задыхался,
хватал себя пальцами за ворот, в глазах безумная ярость и жажда немедленно убить меня
боролась со страстным желанием долго и мучительно сдирать с живого кожу, заливать в глотку
кипящее олово, вытягивать жилы, посадить на кол, распороть живот и неспешно вытаскивать
кишки...
Глава 16
Гигант, который двигался по правую руку от герцога, тяжело, как гора, шагнул вперед,
массивный и чудовищный. Два шрама, что проходили по правой щеке, начали подергиваться.
Перья на шляпе грозно раскачивались. Каменные плиты подрагивали под его весом, он шел на
меня, как танк, намеревающийся раздавить зайца.
- Кто ты? - крикнул я быстро.
- Граф Отарк, - прорычал он, - тот, кто убьет тебя! Я сорвал с пояса молот и быстро
швырнул, нацелив в грудь.
- Именем Господа!
Я произнес этот громко и отчетливо, тут же лязгнуло, раздался металлический грохот.
Могучего Отарка отшвырнуло, словно в него ударили стенобитным тараном. Или попал камень
из катапульты, нацеленный разбить ворота. Десяток разодетых придворных повалились, как
трава под ударом ветра. Раздались испуганные крики, вопли, поспешно выползали из-под
обрушившегося на них железного тела.
Молот смачно шлепнул в подставленную ладонь, я вперил холодный взгляд в герцога.
- Именем Господа!.. В смысле Лаудетор Езус Кристос. Вам, который все еще герцог по
недосмотру людей и попустительству Божьему, я советую встать на колени, покаяться как
можно искреннее... а также раскаяться, посыпать голову пеплом и удалиться в монастырь
замаливать грехи...
Герцог, не слушая меня, ошалело смотрел на распростертого Отарка. Стальной панцирь
на груди вмят, как будто в большой ком сырой глины с высоты ударил валун и промял до самой
земли. Умело подогнанные доспехи при страшном ударе не рассыпались, а кровь выбрызнулась
в сочленения тончайшими струйками, оросив красными каплями окружающих и даже
удаленные стены. Под огромным телом с неестественно вогнутым панцирем растекается
красная лужа.
Придворные пятились, оставив гиганта в центре красной лужи, вскрикивали, стряхивали
капли крови, пытались убрать, размазывая, попавшие на них красные капли. В страшной
тишине неожиданно резко, срываясь на визг, прозвучал голос толстого епископа:
- Да как ты... смеешь? Да кто же ты?..
Герцог и его свита с надеждой взглянули на епископа, а тот выступил вперед, поднял в
руке огромный золотой крест и сказал еще громче и напористее:
- Только я имею право судить и отпущать грехи! Только я определяю, кто грешен, а кто
свят. И вот я утверждаю...
Я сказал резко, спеша перехватить инициативу, иначе сомнут:
- Первый грех, в котором обвиняю тебя, кто бы ни таился под этой рясой, -
чревоугодие!..
Тут не нужны доказательства, такое видно сразу, епископ выкатил в гневе глаза, жирные
щеки затряслись, а я сказал торопливо, спеша закрепить позицию:
- Второй смертный грех - сластолюбие!
Честно говоря, не знаю, какие из них смертные и даже сколько их вообще, но нас четверо,
не считая брата Кадфаэля, а с герцогом и без Отарка десятка два, среди них не все
сластолюбивые щеголи, вижу и умелых фехтовальщиков, что полжизни проводят в учебных
боях с лучшими мастерами королевства.
Епископ стал выше ростом и еще шире, раздуваясь от гнева, я его понимал: вызов бросил
не другой епископ или умник из монастыря, а безродный бродячий рыцарь, да как посмел лезть
не в свое дело, иди гоняйся за драконами, невежа, дурак, глотай дорожную пыль и спи в лесу
под деревом, наслаждаться жизнью оставь тем, кто поумнее...
- Отлучаю! - взвизгнул он. Поперхнулся, сорвавшись вовсе на ультразвук, но вновь
грянул чуть ли не басом: - Именем Церкви отлучаю и налагаю отныне и вовеки...
Брат Кадфаэль, что дотоле молчал и потерянно прятался за нашими спинами, ступил
вперед. Лицо было бледно, глаза сверкали, как звезды.
- Да как ты смеешь?! - перебил он звонким юношеским голосом, и мгновенно в зале
все смолкло. - Ты не слуга Господа нашего!.. Ты давно уже слуга Врага Рода Человеческого!
Епископ грузно повернулся в его сторону всем телом. Огромное мясистое лицо из
багрового стало лиловым, тяжелые веки медленно поднялись, как у Вия. Глаза налились
кровью, взор был страшен.
- Кто смеет говорить такие речи?
- Я смею, - ответил Кадфаэль и бесстрашно шагнул вперед. - Я обвиняю тебя именем
Церкви!
Епископ уставился на него в немом изумлении, так смотрел бы огромный бык на
бросившего ему вызов двухнедельного теленка. Мохнатые брови поднимались все выше, глаза
стали огромными, как блюдца.
- А это... что за существо? Если с ними, то и тебя в геенну огненную...
Брат Кадфаэль вытянул руку, с кончиков напряженных пальцев сорвалась белая шипящая
молния.
- Изыди, Сатана!
Епископ вздрогнул, будто дерево, в которое ударил скатившийся с горы валун. Веки
поднялись еще шире, он раскрыл рот, мы видели, как шевелятся толстые мясистые губы.
- Проклинаю...
- Изыди, - повторил брат Кадфаэль с напряжением. - Изыди!
Мясистое лицо епископа исказилось, верхняя губа приподнялась, как у рычащей собаки,
блеснул верхний клык. Епископ приподнял обе руки, выставив локти в сторону, толстые
пальцы скрючил, словно в ладонях держит невидимые яблоки, я отчетливо увидел, как пальцы
удлинились, а затем вытянулись и ногти, отчетливо превращаясь в когти.
- Да будь проклят...
- Изыди, - сказал снова брат Кадфаэль, - и будешь прощен...
- Анафема!
- С любовью к Господу, - произнес брат Кадфаэль. - Да будет нам заступницей святая
Дева Мария.
- Держись, Кадфаэль, - сказал рядом со мной Клотар. - Держись, в тебе есть силы,
парень!
Епископ вытянул в сторону брата Кадфаэля скрюченные руки, между пальцами
засверкало, появились лиловые молнии, пока что вокруг кончиков пальцев, затем начали
расширяться. В воздухе затрещало, запахло озоном.
Брат Кадфаэль выпрямлялся так, что сейчас затылок, лопатки и пятки коснулись бы
стены, взор ясен и чист, ни следа гнева в лице, а только безмерная скорбь о заблудшей душе,
что вообще-то не рядовая душа, могла бы стать украшением и в стане воинства Божьего, но
предпочла жизнь полегче и попроще.
- Да превратись в прах, - отчетливо сказал епископ. - Именем Церкви!
- Отныне, - сказал брат Кадфаэль, - ты не будешь пятнать имя Церкви своими
неправедными заклинаниями... с которыми Святая Церковь не имеет ничего общего. Именем
Святой Церкви отнимаю у тебя это право. И пусть Господь нас рассудит!
Сутана епископа почернела, от нее пошел смрад, приподнялась, как будто снизу надувает
ветер, вздулась сперва колоколом, а затем на груди как будто расстегнулась невидимая
"молния": распалась на две части, обнажив заросшую черными волосами грудь, а за спиной
поднялся по ветру черный плащ, похожий на грозный смерч, что сметает с лица земли людей,
дома, скот и опустошает города.
По залу пронесся гудящий ветер, к своду взметнулось несколько шляп, взлетели платочки
и шарфики, испуганные люди вскрикивали, приседали, женщины прижимали поднимающиеся
подолы платьев, мужчины закрывали их своими спинами.
Брата Кадфаэля окутал легкий трепетный свет, таким бывает раннее утро, когда темно на
земле и даже на небе, лишь над горизонтом ширится светлая полоска.
От епископа с сухим треском полетели синие и лиловые молнии. Брат Кадфаэль, закусив
губу, стоял тощий, смертельно бледный, с решительным и вместе с тем скорбным лицом. От
него шел все усиливавшийся свет, чистый, ясный, и, куда он достигал, там пропадали нечистые
запахи, испарялись капли гнили и плесени.
В зале все превратились в застывшие статуи, я видел только бледные лица и расширенные
в ужасе глаза, никто не смел и помыслить вмешаться в схватку, только Альдер, Ревель и даже
Клотар с оружие наготове продвинулись вперед вдоль стен, готовые если не прийти на помощь
к Кадфаэлю, то хотя бы броситься на герцога.
Епископ вздрагивал под натиском силовых полей, лицо его постоянно менялось, наконец
он вскинул лицо к темноте под сводами зала и вскричал голосом раненого великана:
- Господин мой! Приди, помоги!.. Я ведь служил тебе!
Брат Кадфаэль сказал ясным голосом:
- Этот мир создал Господь. И только Он в нем Господин и Верховный Сюзерен. Пади на
колени перед Ним и покайся... Если твое покаяние будет искренним, Господь простит тебя,
Его доброта безгранична...
Епископ в ярости выкатил глаза, совершенно багровые шары со зверино-желтыми
радужными оболочками, нос укоротился, зато ноздри расширились, лицо быстро превращалось
в звериную морду.
- Никогда!.. Я раздавлю тебя!
- Покайся, - ответил Кадфаэль тем же ясным голосом. - И ты будешь прощен...
Лиловые молнии все яростнее долбили белый плазменный свет, но, проникнув туда на
ладонь, истончались и пропадали, а свет все ширился, ширился, наконец достиг епископа. Тот,
уже почти нечеловек, пошатнулся, упал на колени.
- Хорошо, хорошо, - прорычал он неразборчиво, в голосе слышались рев, клекот,
хрипы, - я готов покаяться!.. Я каюсь... Оставь мне жизнь, я еще смогу стать добрым...
христианином.
Брат Кадфаэль сделал шаг, простер к нему руку.
- Я счастлив, брат, что ты искренне осознал пагубность своего пути...
- Осознал, - повторил епископ.
Он наклонил голову, шерсть заменила волосы и опускалась под плащ, что бессильно опал
на каменные плиты. Епископ стоял на коленях, массивный и могучий, я прочистил горло и
проговорил:
- Брат Кадфаэль... он должен покаяться... искренне! Проследи.
Слова давались мне с трудом, язык поворачивался, будто весит с двухпудовую гирю. Брат
Кадфаэль простер уже обе руки.
- Брат, - сказал он, - прими благословение ничтожного монаха, смиренного
служителя Господа...
- Да... - сказал епископ.
Свет пал на его сгорбленную фигуру. Здание неслышно, но заметно тряхнуло. По залу
пронесся ощутимый порыв ветра, однако ничто не колыхнулось, ветер астральный, мне
почудилось, будто весь замок выдохнул из могучей груди, как лесоруб, когда наносит удар
колуном в сучковатое полено.
Епископ вскрикнул, но вопль мгновенно оборвался, словно горло перехватили огромным
ножом. Вся фигура осела, словно из нее выдернули кости, а мясо превратили в серо-зеленую
слизь. Все это растеклось по каменному полу, тут же испарилось, на плитах остались
металлические пряжки и крючки.
Ревель первым понял, что с Кадфаэлем, подбежал. Монах без чувств свалился ему на руки.
С обнаженным мечом в руке я шагнул к Клондергу.
- Обвиняю, - сказал я отчетливо, - что вы, Клондерг, продали свою душу дьяволу.
Если не хотите оправдываться перед инквизицией, постарайтесь доказать с мечом в руке, что я
не прав.
Герцог стоял бледный, открыл и закрыл рот, на меня смотрит с ненавистью и ужасом,
только чт
...Поділитися у соцмережах
