Жанр: Электронное издание
Nastya25
...только Глаше,
Глебушка тоже будто распрямился, повеселел, почувствовал вкус к жизни, а то все
букой ходил и мало с кем разговаривал, вся его компания - один только
двоюродный брат Гриша, сын Земиной родной сестры. Мальчики родились в один год,
а поскольку сестры были очень близки и обе жили в Москве, то двоюродные братья
росли настоящими друзьями.
С появлением в доме молодых артистов и музыкантов Глебушка начал
перенимать не только их манеры, но и отношение к жизни, а веселые красивые
молодые артистки дали толчок сперва юношескому вожделению, а потом и стремлению
успеть как можно больше. Двадцатилетний Глеб из скромного романтического юноши,
пишущего талантливую прозу, буквально на глазах превращался в ловеласа и
ветреника. Земфиру это, по-видимому, совершенно не смущало и даже, наоборот,
радовало. Вместе с ней радовалась и Глаша, и за саму Зему радовалась, и за
Глебушку, и за себя: дожила все-таки, увидела, вдохнула, окунулась.
Повадки светского льва Глебушка пронес через всю жизнь, обожал ходить
на банкеты, приемы и прочие мероприятия, любил, чтобы его сопровождали красивые
женщины - сначала первая жена, потом вторая, моложе его на двадцать с лишком
лет, а после развода со второй женой - восторженные поклонницы, любовницы или
просто знакомые. Это уж только в последние годы он все чаще ходит на такие
мероприятия один, а прежде его никогда и нигде без красивой спутницы не видали.
Ему нравилось приглашать гостей, в числе которых были не только собратья по
перу, но и критики, литературоведы, журналисты, а также люди искусства, знающие
его с молодости, с тех времен, когда приходили в этот дом к Земе. В девяностых
годах гости стали приходить все реже, число их заметно уменьшилось, а потом и
вовсе сошло на нет. Писатель, которого любили и ценили в советское время,
перестал быть интересным, и Глеба Борисовича сначала стали все меньше замечать,
потом все меньше вспоминать, а потом (и очень скоро) и вовсе забыли.
Дом снова начал пустеть и наливаться тоской, и Глафира Митрофановна
боялась, что эти пустота и тоска овладеют и Глебушкой, поэтому искренне
радовалась, когда происходило хоть что-нибудь, напоминающее прошлую жизнь.
Ладно, пусть не бывает больше приемов гостей на тридцать человек, пусть
приходят по одному - по двое, как Васенька с Катериной, но зато Глебушка
надевает смокинг, галстук-бабочку, вызывает машину и едет. Его приглашают, его
помнят, уважают. И конечно же, он будет там самым красивым!
Глафира Митрофановна предавалась воспоминаниям и одновременно
специальной щеткой смахивала невидимые пылинки с черного смокинга, специальной
замшевой тряпочкой наводила блеск на черные лаковые ботинки и раскладывала на
специальном столике белоснежную сорочку и коробки с аксессуарами - галстуками и
поясами "под смокинг", пусть Глебушка сам выберет, в прошлый раз он надевал вот
эти, темно-синие в белый горошек, стало быть, сегодня захочет что-нибудь
другое, например, цвета бордо, или серые с черной полоской, или вот эти, в
мелкий ромбик.
- Глаша, - Богданов заглянул в гардеробную, - я уеду в половине
седьмого, а к шести приготовься подавать кофе на двоих, приедет Катерина.
- Катерина? - удивилась она. - А зачем? Что случилось?
Он пожал плечами.
- Понятия не имею. Хочет о чем-то поговорить.
- Хорошо, Глебушка. К кофе что подавать, бутерброды или сладенького?
- Я думаю, сладкое. Печенье, конфеты, что там у нас есть.
Ну вот, Катерина явится... С чего вдруг? Только вчера среда была, она
вместе с Васенькой приходила, вчера, что ли, не могла поговорить? Или до
субботы подождала бы. Не терпится ей.
Глебушка уедет в половине седьмого, и она, Глафира Митрофановна,
домой отправится. На сегодня все дела переделаны, можно уйти пораньше, в своей
комнате прибраться как следует, да плиту на общей кухне отмыть наконец, а то
она давно уж собирается, да руки все не доходят. Конечно, кухня общая, и в свою
очередь Глафира Митрофановна надраивает все до блеска, а соседки у нее - такие
же старухи одинокие, как она сама, только больные и немощные, разве ж они
уборку как следует сделают? У одной - хорошо, внучка есть, она приходит и в
бабкину очередь убирается, но нынешняя молодежь ничего как следует делать не
умеет. А у второй соседки никого нет, она, конечно, старается, да только много
ли настараешься с остеохондрозом, артритом и сердечной недостаточностью? Два
раза нагнется - и уже голова кружится, полчаса на табуретке в кухне
отсиживается, в себя приходит. А ведь обе моложе Глафиры, одной семьдесят
восемь, а другой так и вовсе семьдесят два, Глебушке ровесница. Спасибо
господи, дал Глафире здоровье недюжинное, и она в свои восемьдесят три года не
только за собой, но и за Глебушкой ухаживает, и соседкам помогает, и не болеет
почти, и из ума не выжила. Вот что значит детство деревенское и родители из
крестьян: привычка к физическому труду в генах заложена да вскормлена на
натуральном продукте, без всяких там химических удобрений и консервантов, не то
что у городских.
Катерина пришла, как и следовало ожидать, с пятиминутным опозданием.
Ну, ей же хуже, Глебушка ровно в полседьмого из дому выйдет, он точность любит,
а коли Катерине времени не хватит обсудить, чего там ей надо, так он ради нее
задерживаться не станет. Водитель Генька минут за десять до назначенного срока
будет у подъезда стоять, и Глебушка его понапрасну ждать не заставит. Да и
опаздывать ему нельзя, шутка ли - в Министерство культуры едет.
- Глеб Борисович, я хотела поговорить с вами о Васе.
Глафира Митрофановна насторожилась. Что там эта язва-Катерина
удумала? Конечно, Глебушка для нее, для Глафиры, всегда на первом месте, она
его еще на горшок сажала и с ложки кормила, однако же и Васечку - любимчика
своего - в обиду не даст.
Глебушка - уже одетый, в смокинге и начищенных туфлях, ну и красавчик
же он, господи! - пригласил гостью пройти в кабинет. Хорошо, что он двери
никогда не закрывает, даже в спальню у него ночью, когда спит, дверь открыта, а
со слухом у Глафиры Митрофановны покамест все в большом порядке, не жалуется.
Она, как было ведено, принесла поднос с кофейником, чашками, сахарницей,
молочником и красивым фарфоровым блюдом, на котором бежевой россыпью лежало
домашнее печенье, и принялась неторопливо расставлять все это на низком широком
журнальном столе. Глеб Борисович и Катерина уже сидели в креслах вокруг стола,
и Глафира вся превратилась в два больших настороженных уха.
- Глеб Борисович, я подумала насчет той истории, которую придумал
Вася... - начала Катерина.
- Это про мальчика и его душу? - поморщился Богданов. - Совсем никуда
не годится. Что вы еще придумали?
- Нет, Глеб Борисович, вы не правы, это хорошая история, но дело не в
ней на самом деле.
- А в чем же?
- В том, что Вася наконец придумал что-то неординарное, понимаете? Не
банальные ходы для детективного сюжета, не описание драк и погонь, не интриги
внутри продюсерской компании, а что-то свое, такое, чего ни у кого нет. Глеб
Борисович, вы же знаете, Вася очень хочет, чтобы его признали как
самостоятельную творческую личность, не как нашего с вами соавтора, а как
полноценного писателя.
- Да какой он писатель, Катюша, господь с вами! - рассмеялся
Богданов. - Он - мальчишка, одержимый манией величия, и вы понимаете это не
хуже меня.
- Да, я понимаю, но я понимаю и другое. Есть люди, которых чем больше
критикуешь, тем они лучше работают. Вы - такой, да и я, в общем-то, тоже. Вася
другой, его нельзя без конца критиковать и унижать, мы ему этим крылья
подрезаем, и у него руки опускаются. Надо дать ему...
- Шанс? - Глеб Борисович не скрывал сарказма. - Как в американских
фильмах? Там, по-моему, на каждом шагу герои просят, чтобы им дали шанс.
- Не шанс, а возможность поверить в себя. Надо его похвалить, дать
ему уверенность в своих силах. И чтобы это не было голословным, надо включить
его историю в книгу.
- Исключено! В книге, где я являюсь автором, пусть и всего лишь одним
из трех, таких чудовищных историй быть не может. Катюша, я вас не узнаю, вы
всегда казались мне такой трезвой, такой уравновешенной, и вдруг...
- Глеб Борисович, - в ее голосе зазвучали умоляющие нотки, - я вас
прошу. Пожалуйста. У меня сложные отношения с Васей, я чувствую себя в
некоторой степени виноватой перед ним, может быть, поэтому я к нему излишне
критична. Это вроде самозащиты, понимаете?
Я от него защищаюсь, он от меня, я его критикую - он мне хамит. Но
это все деревья, за которыми мы можем не увидеть леса. Я не утверждаю, что
Васька - талантище, каких свет не видел. Нет, он самый обыкновенный.
Но он не бездарь, поверьте мне, Глеб Борисович. И сейчас у него такой
период, когда одно слово похвалы, один жест признания могут стать тем
фундаментом, на котором он впоследствии вырастет как творческая личность.
Пожалуйста, Глеб Борисович, похвалите его, и давайте в каком-нибудь
виде вставим его историю в книгу.
Глафира старалась делать все медленно, аккуратно, тщательно, ей
хотелось подольше поприсутствовать при разговоре. Но чашек было всего две, и
разливать в них кофе до бесконечности невозможно. Ну еще сахару положить
Глебушке, она знает, сколько он любит, ну сливок подлить из молочника, ну
серебряной лопаточкой разложить по три печеньица с блюда на маленькие плоские
тарелочки, а еще что? Пора уходить. Ничего, двери-то настежь, она и из каминной
залы услышит. Тем более никакого секрета они из разговора не делают и голос не
понижают.
- Ну что же, Катя, ваши аргументы заслуживают внимания, - прогудел
низкий баритон Глебушки. - Я всей душой рад буду оказать помощь молодому
дарованию, и в этом смысле вы можете на меня рассчитывать. Однако нельзя ли это
сделать каким-нибудь другим способом?
- Почему другим? Чем вам не нравится тот способ, который я
предложила?
- Потому что мне не нравится история, которую придумал ваш пасынок.
- Он мне не пасынок, я его не усыновляла.
- Ну пусть будет сын вашего мужа, это сути не меняет. Мне история не
нравится, кто бы ее ни сочинил.
, - Но почему, Глеб Борисович? Вы вдумайтесь, это очень хорошая история.
- Что в ней хорошего? Вы пейте кофе, Катя, он остывает, да и времени
у нас осталось немного. Мне через десять минут нужно уходить.
- Я постараюсь покороче... Глеб Борисович, вы смерти боитесь?
- Конечно. Я уже в том возрасте, когда она совсем близко, и было бы
просто глупо не думать о ней.
"А чего о ней думать-то? - пронеслось в голове у Глафиры. - Мне лет
еще больше, а я вот не думаю. Когда придет - тогда и придет, она сама свое
время знает. Тут уж думай - не думай, а ничего не изменишь".
- Люди приучены бояться смерти, - продолжала между тем Катерина, - им
с детства внушают, что смерть - это страшно и плохо, что ее нужно бояться, что
хуже ее ничего быть не может, а поскольку жить с постоянным страхом невозможно,
они научились делать вид, что его нет. И смерти тоже нет. Ни страха, ни смерти.
И от этого иногда строят свою жизнь совершенно не правильно.
Живут, не думая о смерти, и в то же время постоянно на уровне
подсознания помня о ней. Что получается? Скорей успеть, разбогатеть, испытать
все мыслимые и немыслимые удовольствия, избегать страданий, заработать все
деньги, какие есть на свете, покататься на самой дорогой машине, поносить самые
дорогие бриллианты, пожить в комфорте, насладиться славой и так далее. Вы
понимаете, о чем я говорю?
- Примерно, - в голосе Глебушки Глафире послышалась усмешка. - И что
дальше следует?
- Из-за этих глупых стремлений человеческая жизнь, не каждая,
конечно, но жизнь многих людей, становится похожа на судороги. Это, наверное,
не очень точный образ, но вы дали мне мало времени... А если вдуматься, какая
разница, заработаешь ты миллион или нет? Ну, не будет у тебя виллы, яхты и
коллекции дорогих машин.
И что? Да, тебя не примут в сообщество людей, которых ты считаешь
своей референтной группой. Ну и что? Ну не примут. Не будешь ты миллионером.
Или не будет у тебя мировой славы писателя или, допустим, певца. Ну и не будет.
От тебя ушла жена и счастлива с другим мужчиной, а ты ревнуешь, сходишь с ума,
потому что тебе кажется, что этим самым она как бы на весь свет объявила: он -
лучше, а ты - хуже. Ну и хуже, и что с того? Какая разница, если ты все равно
умрешь? Разница есть только тогда, когда ты об этом не думаешь. А когда
начинаешь думать, то понимаешь, что все это суета. Но чтобы так думать, надо
перестать бояться смерти. И для этой цели, как мне кажется, все средства
хороши. Историю, которую придумал Вася, можно использовать как раз для этой
цели.
- Возможно... - задумчиво ответил Богданов. - Может быть, вы и правы,
Катя... А вы сами боитесь смерти?
- Боюсь. У меня дети маленькие, Глеб Борисович, я должна их
вырастить, поэтому ранней смерти мне хотелось бы избежать.
- Но если следовать вашей логике, то какая разница, в каких условиях
будут расти ваши малыши, ведь они тоже рано или поздно умрут, как ни
кощунственно это произносить.
Глафира Митрофановна боязливо оглянулась и быстро перекрестилась. Как
можно такие вещи матери говорить? Хоть и любит она Глебушку безоглядно, хоть и
не нравится ей Катерина, разлучившая Васенькиных родителей, но уж где он не
прав - там не прав, и возразить нечего.
- Я все понимаю, Глеб Борисович, голубчик, я вижу, что Васина история
несовершенна, она не дает ответов на множество вопросов, у нее концы с концами
не связаны, но мальчик задумался, вы понимаете? Это же очень важно, что он
задумался и даже сделал первый шаг: попытался построить теорию, которая
избавляет от страха смерти. Эту теорию можно додумывать, достраивать, доводить
до логического конца и полного совершенства, но ее нельзя отвергать на корню.
Если хотя бы часть его истории войдет в книгу, он поверит в себя и начнет
работать уже серьезно. А вдруг он станет тем лекарем, который избавит людей от
страха смерти? Подумайте, ведь только от нас с вами сегодня зависит, будет у
Васьки такая возможность или нет.
- Ну хорошо, - Глафира услышала звук отодвигаемого кресла, видно,
Глебушка встал, - считайте, что, вы меня уговорили. Вы хотите, чтобы спектакль
состоялся завтра?
- Да, пожалуйста. Только...
- Не надо меня учить, дорогая, уж в чем, в чем, а в этом у меня опыта
побольше, чем у вас. И будьте готовы к тому, что вашего Васеньку я как следует
повожу мордой об стол. Не возражаете?
- Не возражаю. Так будет даже лучше. И правдоподобнее. Спасибо вам,
Глеб Борисович. Я была уверена, что вы меня поймете.
- Не благодарите меня, я пока еще ничего не сделал.
Благодарить будете потом, если все получится так, как вы хотите.
Глаша!
Глафира пулей выскочила из каминной залы в прихожую.
- Тут я, Глебушка. Можно убирать со стола?
- Можно, можно. Мне пора одеваться. И ты не засиживайся, ты же
сегодня пораньше домой собиралась.
Жаль, что мне в другую сторону ехать, я бы тебя подвез.
Но мне не по пути, а опаздывать нельзя.
- Глафира Митрофановна, вы где живете? - спросила Катерина,
зашнуровывая высокие ботинки.
- В Коптеве, - откликнулась та, проворно собирая чашки, тарелки и
блюдца на поднос. - От "Войковской" на трамвае пять остановок.
- Михалковская улица там недалеко, кажется?
- Да прямо рядом, Михалковская - это ж Коптево и есть. А тебе зачем?
- Если хотите, я вас отвезу, мне на Михалковскую нужно по делу.
- Так я не готова еще, - растерялась Глафира. - Мне чашки вот помыть
надо...
- Ничего, я подожду, время есть. Ну как, поедете со мной?
Глафира заметалась. С одной стороны, на машине после целого дня
работы проехаться до дому куда как приятнее, чем давиться в переполненном метро
и в битком набитом трамвае, ноги-то хоть и крепкие пока, а все одно не молодые.
Но с другой стороны, не любит она Катерину, и ехать с ней вдвоем - мало
радости. Хотя справедливости ради надо признать, что сегодня Катерина старую
домработницу приятно удивила тем, что так горячо вступилась за Васечку. Может,
не такая она и плохая, а что мужа от живой жены увела и семью разбила, так надо
еще посмотреть на ту жену и на ту семью, может, она, семья то есть, доброго
слова не стоила, на ладан дышала, на корню разваливалась. Васечку только жалко,
жил себе поживал при отце с матерью и вдруг в одночасье остался
один-одинешенек. Двадцать лет - это что, возраст? Даже Глебушка в двадцать лет
еще ребенком был, а нынешние-то - они совсем инфантильные (очень Глафире
Митрофановне нравилось это слово).
Однако с другой, опять же, стороны если посмотреть, так Васечка и не
жаловался, наоборот, только рад был, что ему самостоятельность дали проявить и
никто над душой не стоял. Так все-таки ехать или не ехать?
- Поеду, - решилась старуха, - ты меня подожди, я быстро.
Богданов поблагодарил Катерину и ушел, такой немыслимо красивый и
статный в своем длинном плаще поверх смокинга, с густой серебряной шевелюрой и
ухоженным смуглым лицом, казавшимся рядом с белоснежной сорочкой совсем
коричневым, а Глафира помчалась на кухню мыть посуду. Катерина терпеливо ждала,
сидя в прихожей на стульчике, на который она присела, надевая ботинки, да так и
осталась.
Давно Глафире Митрофановне не приходилось стоять в московских
пробках. Это и понятно, ведь она на машине не ездит, все больше пешочком или на
городском транспорте передвигается. Конечно, частенько бывает, что Глебушка
возвращается домой поздно, водителя не отпускает и отправляет Глафиру домой на
машине, если она еще не ушла и не остается ночевать, но вечером дороги не очень
загружены, и доезжает она довольно быстро. О пробках она много и часто слышала
от Глеба Борисовича, от других людей, приходящих в дом, и по телевизору, а
самой испытать как-то не привелось.
Ох и муторное это, оказывается, занятие! И как у людей нервов
хватает? Катерина вон сидит как ни в чем не бывало, даже не поморщится, думает
о чем-то своем.
Ну так и Глафира о своем подумает. О Глебушке, например. Что у нее
еще есть своего? Мужья померли, деток бог не дал, в Глебушке вся ее жизнь.
Плохо, что один живет, словно бобыль какой, а ведь и двоюродный брат Гриша
жив-здоров, и жены были, и сын от первого брака, и дочь от второго, и внуки -
сын-то давно женат, уже и развестись успел. Вон родни сколько, а Глебушка все
один, все один... Никого не признает, никого не любит. Проницательная и мудрая
Глафира Митрофановна подозревает, что Глебушка и себя-то самого не очень любит.
И никому, кроме старой няньки-домработницы, не верит. Это ж надо было так свою
жизнь искалечить!
До этого места мысли Глафиры Митрофановны доходили каждый день, но
дальше не двигались, потому как начиналось в ее душе смятение, похожее на
Тяни-Толкая из детской сказки. В одну сторону тянула безусловная преданность и
безоглядная любовь к своему питомцу, которого молоденькая Глашенька еще
тринадцатилетней девчонкой на руках носила, колыбельные ему пела и в мягкую
розовую попку целовала. В другую же сторону тянули сомнения: а прав ли он?
Может, все же погорячился Глебушка, дал волю напрасным подозрениям и обездолил
себя, хотя мог бы жить, окруженный семьей, детьми, внуками... Всей правды
Глафира не знала, но ужас-то в том, что и Глебушка этой самой правды до конца
не знает, вот и мучается. И она вместе с ним. Ведь Илюшеньку, первого сына
Глеба Борисовича, она тоже вынянчила, и привязалась к мальчонке, и любила его
уже за одно то, что был он Глебушкиной кровиночкой. А потом, когда все
случилось, Илюшенька перестал бывать у отца. Он бы приходил, он не злопамятный,
наверняка давно отца простил, да Глебушка не пускает. Нет, не так, конечно,
впрямую от дома не отказывает, но и не приглашает, пускает, но редко и уж
тогда, когда совсем нельзя не пустить. На свой день рождения, к примеру, когда
все приходят поздравить, или перед Новым годом, когда принято подарки дарить.
Но сухо держится отец с сыном, разговаривает коротко, в глаза не глядит. А все
из-за чего? Из-за собственной дурости. Как ни любила Глафира Митрофановна Глеба
Борисовича, а поступки его оценивала объективно и критично, хотя
полусестринская-полуматеринская любовь ее от этого меньше не становилась. Очень
ей хотелось оправдать Глебушку, но она понимала, что если в истории с братом
Григорием непонятно кто виноват и виноват ли вообще хоть кто-то, то уж в
истории с Илюшенькой виноват только сам Глебушка и больше никто. А теперь все
это на Ладе отзывается, хотя девочка вообще ничем перед Глебушкой не
провинилась. Если бы он спросил у своей старой няньки совета, она бы ему,
конечно, много чего сказала, но не таков ее Глебушка, чтобы у кого-то совета
спрашивать, всю жизнь был своевольным и упрямым, только своим умом жил.
А теперь вот что? Не жизнь - сплошное мучение.
Все пришло к тому, что и брат Григорий, и Илюша, и младшая - Лада, и
обе жены Глебушку ненавидят и только и ждут его смерти. А он, будто назло,
деньги тратит без оглядки, не считает, когда покупки делает - даже цену не
спрашивает, только знай портмоне открывает. И, главное, что покупает-то?
Ненужное. Излишнее. Водителю Геньке сумасшедшие деньги платит, а зачем? Будто
сам машину водить не умеет. Да и машина тоже не из дешевых, Глафира хорошо
помнит, как он сидел, обложившись журналами, картинки смотрел, статьи читал,
все подороже да получше выбирал. А к чему она подорожето? Дешевые тоже хорошо
ездят, лишь бы везли. Костюмами, пальто, плащами и обувью полную гардеробную
набил, столько нарядов только при Земе-покойнице было, так она артистка была, а
тут? Куда ему в них ходить?
Столько барахла нормальный мужик за двести лет не сносит, а Глебушке
- даже страшно! - восьмой десяток пошел. Ну, с продуктами еще ладно, Глафира и
сама любит из хороших продуктов готовить, из натуральных, свежих, без
консервантов и всякой прочей химической гадости, не перемороженных и не
перестоявшихся. Все-таки кулинарка она первоклассная, кухня - ее гордость, ей
самой приятно, когда блюда получаются наивкуснейшими, а такие только из самых
лучших и свежих продуктов можно приготовить. Но все остальное просто ни в какие
ворота не лезет! Вот, к примеру, шубку к прошлой зиме Глафире справил,
норковую, коротенькую - до колен, красивую до невозможности, кремово-бежевую, и
легкую, словно пушинка. И шапочку к ней. Мех называется "щипаная норка", на вид
на цигейку похожа, а на ощупь шелковистая, как атлас, и веса никакого. Куда ей
такую шубку в ее-то годы? Приятно, конечно, слов нет, ей сроду таких дорогих
вещей носить не приходилось, она потом специально в магазин зашла да и
посмотрела, сколько такие шубки стоят. Так ей чуть плохо с сердцем не
сделалось, когда ценник увидала! Вообще в последние годы, когда Глебушка стал с
Катериной и Васенькой работать, он много подарков Глафире делал: то часики на
золотом браслете купит, то сережки и колье с жемчугом, то одежду, у него глаз
точный, без примерки размер угадывает, Глафира теперь модницей ходит, и не
скажешь по виду, что домработница. Когда жемчуг принес, Глафира прямо вой
подняла, дескать, с ума сошел, куда ей в ее-то возрасте жемчуга носить, ей бы
что попроще, бижутерию какую-нибудь, а Глебушка рассмеялся и сказал, что в ее
возрасте носить можно только жемчуг, он за границей специально смотрел, во что
старушки одеваются, так они все сплошь в туфельках на каблучках, в светлых
пиджачках, на шее косыночка или шарфик нарядный - морщины, стало быть,
прикрывать, в брючках или в юбочках до колена, а не до земли, ног своих с
венозными узлами не стесняются, волосы аккуратно уложены, на пальцах кольца по
несколько штук, на запястьях браслеты, а в ушах непременно жемчуг. И ты, Глаша,
говорит, будешь у меня как европейская старушка выглядеть, ты для меня самый
близкий и родной человек, мне для тебя никаких денег не жалко. И вправду ведь
не жалко! У Глафиры спина прямая, голову высоко держит, ходит быстро, и когда
Глебушка ее приодел на европейский манер, она вроде как и помолодела. Во всяком
случае, отражение свое в зеркале рассматривает с удовольствием и признает, что
выглядит намного лучше тех, кто до ее годов дожил.
Но все равно зря он это, зря! Вот в прошлом году, в феврале, Лада
пришла, как обычно, в воскресенье к обеду, увидела в прихожей на вешалке ту
норковую шубку и спросила, мол, чья. Глебушка и ответил, что Глафирина.
Так Лада прямо с лица вся спала, не знала, говорит, что баба Глаша
такая состоятельная дама. А Глебушка нехорошо так усмехнулся и отвечает, что
да, зарплату он Глафире платит большую, но шубка эта к зарплате отношения не
имеет, это он ей подарил. Девочка аж позеленела.
Она таких подарков от отца не видела. Ну ладно, допустим, Гриша
виноват, Илюша виноват, жены Глебушкины провинились, но Лада-то тут при чем?
Дитя невинное, недавно только двадцать лет исполнилось. Крут Глебушка, ой
крут... Да справедлив ли?
Погруженная в размышления, Глафира Митрофановна и не заметила, что
они уже подъехали к улице Матроса Железняка. Тут надо было дорогу показывать,
дворам
...Закладка в соц.сетях
