Жанр: Электронное издание
Nastya25
...ать о Михаиле Васильевиче Фрунзе, подал
заявку в издательство, опасаясь, что ему, такому молодому, могут не доверить
(читай - не разрешить) жизнеописание выдающегося полководца.
Но опасения не подтвердились, редакция согласовала вопрос с высшим
партийным руководством и заявку приняла. Более того, Богданову даже выдали
деньги для поездки в Туркмению, чтобы он на месте мог собирать материал о том
периоде жизни Фрунзе, когда он командовал Туркестанским фронтом.
К этому времени у Глебушки появилась невеста, красавица Зоя, и они
собирались пожениться, как только он вернется в Москву. Богданов отсутствовал
почти три месяца. Это была первая за его двадцатипятилетнюю жизнь столь
длительная отлучка из дома, и свобода совершенно опьянила его. Он чувствовал
себя вне опеки, вне контроля и вообще вне всего, в том числе и вне семьи. Нет,
он не ударился в загулы, не пьянствовал и не валял дурака, он добросовестно
собирал материал, обдумывал его и чувствовал себя настоящим писателем. Совсем
настоящим. Большим. А большие писатели, когда работают над рукописью, не
отвлекаются на такие глупости, как семья и девушка, пусть хоть и невеста. Он не
хотел, чтобы ему писали, и не давал своего адреса, потому что на письма ведь
надо отвечать. Он не звонил домой, а слал телеграммы: у меня все в порядке,
здоров, работаю.
Через три месяца он вернулся. Прямо с вокзала, ранним утром, поехал
не домой, а к Зое и был неприятно удивлен, когда дверь ему открыл двоюродный
брат Гриша.
- Это что такое? Как это понимать? - загремел с порога Глеб. - Ты что
здесь делаешь? Ты что, ночевал здесь?
- Тише, - Гриша схватил его за плечо и сильно сдавил, - Зоя спит.
Еле-еле уснула. Мы вчера ее мать похоронили.
Мать Зои, как выяснилось, заболела недавно, но серьезно, и рак легких
унес ее буквально за месяц. Все это время рядом с Зоей был Гриша, ведь Глеб
далеко, и вызвать его в Москву, чтобы помог, поддержал, не было никакой
возможности: он не оставил адреса и не звонил в Москву. Глеб и Гриша дружны с
самого раннего детства, и совершенно естественно, что Богданов познакомил Зою с
братом, как только начал с ней встречаться. К кому же, как не к брату и
близкому другу жениха, ей было обратиться в трудную минуту? Ведь они с матерью
одни, отец на войне погиб, старший брат тоже, а больше никого у них нет.
Глеб и Зоя поженились, родился ребенок, сын Илюша. Он был так похож
на отца! Такой же смуглый, темноглазый, черноволосый. Но ведь и Гриша точно
такой же, они с Глебом - на одно лицо, как родные братья, ведь их матери -
близнецы. Глеб никак не мог забыть, что застал Гришу рано утром в квартире Зои,
где, кроме него и девушки, никого не было. Гриша был рядом с ней все время,
пока болела мать. Как сложились их отношения?
Как они проводили время? О чем разговаривали? Мать Зои последние две
недели перед кончиной провела в больнице, а где ночевал в это время Гриша?
Ревность и подозрения точили Глеба, он пристально всматривался в сынишку и с
каждым днем находил в нем все больше фамильных черт, доставшихся от матери,
красавицы-брюнетки Земфиры. Или от ее сестры? На кого похож мальчик, на отца
или на двоюродного дядю?
Он устраивал Зое сцены, требовал от нее ответа и признаний в
неверности, он пытался выпытать правду у брата, но так ничего и не добился,
кроме того, что порвал отношения с братом, а Зоя в конце концов от него ушла.
Не к Грише, нет. Просто ушла. Замуж во второй раз она вышла гораздо позже и за
совсем другого человека.
Она не препятствовала общению Глеба с сыном, и тот периодически
пытался изображать хорошего отца, но получалось это у него плохо. Каждый взгляд
на Илюшу пробуждал новый всплеск ревности и подозрений.
Он не страдал от потери жены, поскольку юношеская страсть давно
угасла, довольно быстро примирился с разводом и удачно устраивал свою личную
жизнь, но мысль о том, что его обманули, была непереносимой. Его сочли дураком.
Над ним посмеялись. Его надули.
Со временем он стал ненавидеть сына, который с годами стал внешне
точной копией не то Глеба, не то Григория: тот же нос с горбинкой, те же густые
брови вразлет. Но Глеб Борисович продолжал встречаться с ним и общаться Когда
сын вырос, Богданов был уже признанным мастером пера и мэтром отечественной
литературы, классиком, книги которого входили в обязательную школьную
программу. Он был обласкан властями, увешан лауреатскими медалями и имел более
чем солидную сумму на сберкнижке. Женщины всех возрастов и типов внешности
роились вокруг знаменитого и богатого красавца, но Глеб Борисович по-прежнему
жил холостяком.
Однажды Илья познакомил отца со своей девушкой.
Любочка восхищенно смотрела на Глеба Борисовича красивыми большими
глазами, взмахивала ресницами, умно молчала и элегантно курила. Она очень
старалась, а Глеб Борисович не возражал, мысль увести девушку у собственного
сына, который, кстати сказать, неизвестно еще, чей сын, казалась ему
привлекательной. Эта мысль будоражила его, в том числе и в интимных ситуациях,
с Любой он чувствовал себя секс-героем, который в свои пятьдесят даст фору
многим молодым.
Кончилось все тем, что Люба забеременела, и Богданов женился на ней.
Когда родилась дочь Лада, смуглая, темноглазая и черноволосая, Глеб Борисович
пришел в смятение. И как-то сразу вспомнилось, что Любочка ведь была подружкой
Ильи, и когда они стали близки, она, наверное, все еще продолжала встречаться с
сыном...
А может быть, и не переставала с ним встречаться вплоть до свадьбы,
после которой молодая жена переехала к Богданову Так что это за ребенок,
которого он держит на руках? Его, Глеба Борисовича, дочь? Или его внучка?
Или вообще внучка Григория? Кто обманул его на этот раз, сын или
брат? Кто теперь будет над ним насмехаться?
Богданов снова попал в ту же ловушку и снова начал истязать ревностью
и подозрениями сначала себя одного, потом жену. Но теперь ему было не двадцать
пять, а пятьдесят два, мышление стало вязким, он надолго застревал на одних и
тех же мыслях и эмоциях, и в конце концов жизнь рядом с ним стала для Любы
невыносимой. Они развелись.
В шестьдесят пять у Богданова случился первый инфаркт. После этого
что-то произошло с его психикой, он стал маниакально подозрительным, считая,
что все вокруг только и ждут его смерти, чтобы завладеть наследством. А кто это
наследство получит? Сын, который не сын? Дочь, которая не дочь, а внучка, да
еще и не факт, что его собственная? Никто ничего не получит, он все растратит,
проживет сам, будет швыряться деньгами, сколько хватит сил. На его век достанет
с лихвой.
Он и Глафиру заразил своими мыслями, и хотя старуха считала, что он
сам во многом виноват, но подозрения его разделяла в полной мере. Богданов
распорядился убрать из квартиры все телефонные аппараты, оставить только один -
в прихожей, и всегда держать двери комнат открытыми, чтобы он мог видеть, где
что происходит, и слышать все разговоры. Он, по сути, и Глафире не доверял,
потому что знал, что она, нянчившая и Илюшу, и Ладу, может не совладать со
своими чувствами и пойти у них на поводу, если они задумают как-то облапошить
отца. Он сторонился Григория, который на склоне лет стремился восстановить
отношения с братом: ведь немного им осталось на этом свете пробыть, и старики
должны держаться друг друга Он прекратил общаться с сыном, несмотря на все его
попытки сблизиться. Все хотят наследства. Все хотят денег. Вот и лезут со своей
любовью и дружбой к Богданову, притворяются, актерствуют. Но не на такого
напали. Никто ничего не получит!
Примерно год назад ему пришло в голову, что брат, сын, дочь и бывшие
жены могут сплести заговор против него. Что-нибудь эдакое, что позволит им
добиться своего и завладеть деньгами. Кроме того, он хочет знать наконец, есть
у него родные дети или нет. И тогда он позвонил Любиной сестре Валентине. Он
хотел знать о каждом шаге своих родственников. И хотел, чтобы Валентина
выпытала у Любы и Зои, с которой была хорошо знакома, правду об отцах их детей.
Он предложил хорошие деньги, и Валентина легко согласилась. Звонить в квартиру
Глеба Борисовича по городскому телефону ей было запрещено, трубку могла взять
Глафира, которая голос Валентины может узнать. Хоть Глафира Митрофановна и
разделяла подозрения и опасения Глебушки, но признаваться в том, что он
оплачивает слежку за родственниками, ему было совестно. Не к лицу известному
писателю такое поведение.
В тот день, когда Валентина нарушила запрет и вызвала Богданова на
срочную встречу, она собиралась сообщить ему, что у Лады завелся молодой
человек с подозрительными связями, который очень интересовался благосостоянием
ее отца, передала фотографии нового претендента на наследство и письменный
отчет о его визите в дом к Любови и Ладе Богдановым...
- Вот такая, Настя Пална, история, - закончил Сережа Зарубин. - Жалко
мужика. Сам себе жизнь испоганил. Но ответа на главный вопрос мы с тобой так и
не получили. У кого материалы-то? Я, честно говоря, так надеялся на эту
Валентину, думал, окажется, что она передавала их порциями Богданову, а оно вон
как обернулось... Опять пустышку вытянули.
Они сидели дома у Насти, Зарубин приехал после затянувшихся поминок в
двенадцатом часу ночи. Чистяков тоже был здесь и с интересом слушал Сережин
рассказ.
- Ну и муторная же у вас работа, - сочувственно заметил он. -
Ковыряетесь, ковыряетесь, копаетесь в чужих жизнях, в каких-то списках, вон
Аська все глаза себе сломала, то в бумажки смотрит, то в компьютер, из-под себя
выпрыгиваете, а толку - ноль. Вас прямо слушать больно. А где красивости, как в
кино? Погони, перестрелки, внезапные озарения? Сплошная серость - Не скажи, -
возмущенно возразила Настя. - А убийство Славчиковой как мы с Сережкой
размотали? Суток не прошло, а преступники задержаны. У нас тоже праздники
бывают.
Зарубин уехал домой, а она достала принесенные с работы списки
женщин, посещавших гинекологов в консультации, и разложила их на кухонном
столе.
- Ты иди спать, Лешенька, а я еще поковыряюсь в бумажках.
- Давай помогу, - предложил Алексей. - А то ты с устатку ошибок
наваляешь.
- Давай, - с готовностью согласилась она.
К двум часам ночи у нее от постоянно произносимых вслух имен и
фамилий сел голос, а от букв и цифр начали слезиться глаза, а на зрачки все
время наползала какая-то пленка, которую Настя пыталась сморгнуть.
- Может, оставим на утро? - спросил Чистяков. - Ты уже выдохлась.
Настя сняла очки, потерла пальцами покрасневшие глаза.
- Да ладно, Леш, чуть-чуть осталось, давай уж доделаем. Сейчас
покурю, десять минут передохнем - и вперед.
- Как скажешь, - вздохнул он. - Мне-то завтра вставать не надо, я на
работу не поеду. А вот ты как проснешься?
- Проснусь как-нибудь, - ответила она, весьма слабо представляя себе,
как будет чувствовать себя в семь утра, когда прозвенит будильник. Наверное,
как использованная половая тряпка. И глаза будут такие красные, что можно
прятаться в помидорах, никто не найдет. И голос будет сиплым и скрипучим.
Ну и ладно. Она не кинозвезда и не оперная дива, ей лицом и голосом
не торговать. Зато работа будет сделана, и можно двигаться дальше, даже если
результата у этой работы не окажется никакого.
Без четверти три она нашла то, что искала. Ольга Витрук, посещала
консультацию три раза в течение месяца. Эту фамилию она слышала совсем недавно.
Только вот где?
- Леш, мне нужен последний рывок. Последнее интеллектуальное усилие.
Что бы мне такое сделать, чтобы мозги запустить?
- Хочешь, я тебя поколочу? - предложил Леша.
- В каком смысле? - опешила Настя.
- В самом прямом. Я тебя побью. По голове. По затылку или по темечку.
Хочешь?
Он сладко зевнул и потянулся.
- А что-нибудь поприятнее в твоем убогом репертуаре найдется? - с
надеждой спросила она.
- Из "поприятнее" могу предложить душ, физические упражнения или
прогулку по ночной Москве. Можем закатиться в ночной клуб. Ты там была
когда-нибудь не по работе, а для развлечения?
- Леш, я уже в том возрасте, когда по ночам хочется не развлекаться,
а спать.
- Угу, или работать, - добавил он. - Ну так что ты выбираешь?
- Спать, Лешенька, - радостно сказала Настя и чмокнула мужа в шею. -
Теперь уже можно спать. Я вспомнила.
Он сказал про ночной клуб, и Настя автоматически подумала о Василии
Славчикове, который, судя по словам Боровенко и отчетам Стасова, любил посещать
подобные заведения. Ольга Витрук - та самая женщина, с которой он встречался,
которая у него ночевала и которая была вместе с ним, когда Василий
контактировал с пенсионером Галкиным. Ольга Витрук, редактор издательства,
осуществляющего проект "Василий Богуславский". Она случайно, в самом деле
случайно, набрела на материалы Нестерова и украла их прямо из-под носа у
Светланы. Она понятия не имела, что это за материалы, откуда взялись, кто и
зачем их собирал. Она просто увидела истории, которые теперь, после смерти
журналиста, никому не нужны, но которые помогут ее ненаглядному Васеньке не
выглядеть совсем уж беспомощным в глазах своих соавторов. Она любила его и
искренне хотела помочь.
Утром Настя поняла, что не может встать с постели.
Вернее, встать она может, ноги не отказываются ее держать, но все это
очень условно, потому что глаза ничего не видят. Они просто отекли, опухли и не
открываются.
А когда открываются при помощи пальцев, то есть насильственно, в них
начинается такая болезненная резь, что кричать впору. Насте казалось, что под
веки ей напихали битое стекло и ходят по нему ногами, втаптывая в глазное
яблоко.
Чистяков позвонил в глазное отделение поликлиники, там ему сказали,
что больную нужно привезти, потому что окулист на дом не выезжает.
- Да как же я ее привезу! - орал в трубку Леша. - Я что, под мышкой
ее нести должен? Это взрослая женщина, в ней семьдесят килограммов живого веса.
- Помогите ей дойти до машины, - невозмутимо посоветовали ему.
- Она не может идти, она кричит от боли!
- Привозите, - последовал краткий ответ. - Иначе мы не сможем вам
помочь.
Рассвирепевший Чистяков швырнул трубку и принялся листать толстый
справочник "Желтые страницы", где было много всякой рекламы, в том числе и по
медицинским услугам. Он сделал несколько звонков, и уже через полчаса в
квартиру входил врач, услуги которого стоили весьма недешево, но зато он не
требовал от Чистякова невозможного.
Окулист посмотрел на тот кошмар, который еще вчера был светло-серыми
и даже довольно красивыми глазами, чем-то промыл, что-то закапал, выписал
рецепт и велел лежать, задернув в комнате шторы и положив на глаза толстое
полотенце.
- Покой и темнота, - строго произнес он, - капли закапывать,
раствором промывать, никакого телевизора и никаких книг.
- А когда это пройдет? - прошелестела обессиленная болью Настя.
- Резь пройдет минут через тридцать, отечность продержится несколько
дней. Примерно с недельку вам придется носить темные очки, свет вам
категорически противопоказан. И никакого напряжения глаз, это вы, надеюсь,
понимаете. Ни читать, ни писать нельзя.
- Когда я смогу встать?
- Завтра. И не раньше. А лучше всего полежать пару дней Вы же не
сможете ходить и чем-то заниматься с закрытыми глазами, так уж лежите. Покой и
темнота, - повторил он уже от порога.
- Слыхала? - строго сказал Чистяков, проводив врача. - Будешь лежать
с полотенцем на лице и полностью от меня зависеть. А я буду читать тебе вслух и
охранять твой покой. И имей в виду, если тебе будут звонить, я трубку не дам.
- Ладно, - провыла она. - Леш, а когда полчаса пройдут, а? Я больше
не могу терпеть.
- Еще минут двадцать, Асечка.
- Я не вынесу! Я умру. Господи, как больно...
Он держал ее за руку, гладил по голове, уговаривал, пытался чем-то
отвлечь, и наконец полчаса прошли, и обещанное врачом облегчение от лекарства
наступило.
Резь стала утихать. Настя оживилась.
- Леш, надо на работу позвонить.
- Перебьются на твоей работе.
- Ну, Леш, это же прогул называется. Уже без пятнадцати десять, через
пятнадцать минут начнется рабочий день, а меня нет. И больничного у меня нет.
Надо хотя бы предупредить.
- Я сам позвоню, лежи.
- Только ты Короткову позвони, ладно?
- Не руководи, пожалуйста. Кому надо, тому и позвоню.
Он ушел на кухню, плотно закрыл дверь, и Настя, как ни силилась, не
могла услышать, кому он звонил и что говорил.
- Леш, набери мне Зарубина и дай трубку, мне надо ему сказать
кое-что, - снова начала она ныть, когда обрела способность думать о чем-нибудь,
кроме боли в глазах.
- Я сам все скажу. Лежи спокойно и не поднимай голову.
- Ты ему скажи, что это Ольга Витрук, редактор из издательства...
- Ася, у меня нет маразма, я помню все, что ты мне вчера сказала. Не
нужно повторять. Помолчи, пожалуйста, ладно?
Он снова ушел на кухню. Настя лежала в постели, закрыв глаза под
толстым махровым полотенцем, сложенным в четыре слоя, и злилась на свою
беспомощность.
Столько труда потрачено, такая работа проделана, и надо же было на
последнем этапе свалиться с такой глупостью, как... Она как ни напрягалась, не
смогла вспомнить название болезни, которую диагностировал окулист. Скорее всего
ей было так больно, что она ничего и не слышала.
Теперь понятно, у кого находятся материалы. Нужно немедленно их найти
и изъять и предать это огласке, чтобы Погодин и его люди поняли, что дальнейшие
усилия бессмысленны. Нужно их остановить, пока они еще кого-нибудь не убили.
Осталось найти Николая. Это может произойти в любую минуту, в любую
секунду, и дальше уже работа сыщиков будет не нужна. Дальше - дело следователей
в Москве и в том городе, где живет Погодин.
Осталось совсем чуть-чуть, и можно будет поздравить себя с очередной
пусть маленькой, но победой.
А она лежит тут, как колода, слепая и никому не нужная...
На глазах закипели слезы. Ох, как это приятно - думать, что ты никому
не нужна, и никто тебя не любит, и ты всеми позабыта-позаброшена, такая
несчастная и одинокая, и так горько-сладко плачется, и так жалко себя!
Лешка все еще был на кухне, наверное, опять кому-то звонил, а может,
завтракал, он с самого начала, с семи утра, не отходил от Насти и даже чаю не
попил. Она осторожно вытянула руку в том направлении, где должна была быть
тумбочка. Надо достать капли для носа, от слез нос заложило и нечем дышать.
Вместо флакона с назалом пальцы нащупали дедка. Настя зажала его в руке, а руку
спрятала под одеяло.
- Ну ладно, дед, не сердись, это я так всплакнула, понарошку, -
пробормотала она. - Я ничего такого на самом деле не думаю. Как это я никому не
нужна? Я всем нужна. Лешке нужна. Папе с мамой нужна. Короткову нужна, кому он
будет плакаться в жилетку, если меня не будет? Зарубину нужна, он ко мне все
время за советом бегает. Я даже маленькому следователю Темочке нужна, как
выяснилось. И вообще... Правда же, дед?
Скрипнула дверь, и Настя испуганно закрыла рот и затаилась. Слышал
Лешка ее придурочное бормотанье или нет?
- Ну что там? - преувеличенно бодрым голосом спросила она.
- Зарубин передает тебе большое спасибо за информацию. Говорит, что с
него торт и три кило конфет.
А Коротков велел передать, что Нестерова опознала Николая по
фотографии.
- Ну да?! - Она чуть не подпрыгнула в постели, но Чистяков вовремя
успел ухватить ее и уложить обратно. - Честно?
- Ася, я не смог бы такое придумать. Передаю, что Юрка сказал. Хотя
он мог и наврать, я этого жука знаю.
Не дергайся, пожалуйста, хорошо? Я сейчас принесу тебе поесть и буду
кормить с ложечки.
- Нет, погоди, - она нащупала Лешкин палец и крепко ухватилась за
него. - Что еще Короткой сказал?
- Чтобы ты лежала и болела, чтобы ты слушалась мужа, капала капельки
и была умницей. А еще он сказал, что Николая возьмут при первом же контакте с
Ильиным. Кто такой Николай, я понял, ты про него уже несколько дней талдычишь.
А кто такой Ильин?
- Да так, тип один... Барахло. Давай будем меня кормить, а?
Леша снова ушел на кухню. Настя прислушалась: на этот раз Чистяков не
стал закрывать дверь, из-за стены доносились звуки льющейся из крана воды и
стук ножа о деревянную разделочную доску. Она опасливо вытащила из-под одеяла
руку с зажатым в ней дедком, поднесла фигурку к лицу, прижалась губами к
теплому дереву.
- Ладно, дедок, пусть этот праздник пройдет мимо нас, но он же не
последний в нашей жизни, правда? Мы еще попразднуем с тобой. У нас с тобой
столько всего впереди!
Она засунула дедка под подушку и улыбнулась.
Прошло два месяца. На Крещенье ударили морозы, и Василию пришлось
вместо привычной куртки надеть дубленку.
Перед Новым годом он сдал в издательство рукопись своего романа об
эмигрантах семидесятых и с нетерпением ждал звонка. Это будет настоящая бомба!
Букеровская премия, не меньше. Никто еще не писал на эту тему так достоверно и
глубоко, как Василий Славчиков. И тогда все они узнают, кто такой Василий и как
он может писать. Узнают и оценят. И пожалеют, что не оценили раньше, что
критиковали, насмехались, не понимали.
Ничего. Теперь зато поймут.
Он ждал, что позвонит кто-нибудь из редакции современной прозы и
будет взахлеб хвалить, восторгаться и требовать, чтобы Василий немедленно
приехал для заключения договора. Однако вчера ему позвонил сам главный редактор
издательства. Сам! Ничего не сказал по поводу романа, но голос у него был
радостный, веселый, энергичный, одним словом, позитивный такой голос был.
Позвонил и спросил, не сможет ли Василий Владимирович подъехать сегодня в
издательство часикам к двенадцати. Василий Владимирович, во как!
Он тщательно побрился, надел свежую сорочку под джемпер, погладил
брюки. Посмотрел на себя в зеркало, подумал немного и вынул из уха серьгу:
несолидно, он теперь настоящий писатель и будет держаться барином, как мэтр
Богданов, царствие ему небесное. С сегодняшнего дня начинается новая жизнь,
совсем другая. И в ней будут совсем другие деньги, потому что Букер.., ну и все
такое. И будет совсем другое отношение к нему.
В кабинет главного редактора Василий вошел в пять минут первого, он
счел, что будет правильно, если немного опоздать. Совсем чуть-чуть, но
опоздать. Чтобы его ждали.
Главный оказался занят, в кабинете у него сидели какая-то разбитного
вида девица в узких замшевых брючках и в модных маленьких очочках и мужичок лет
пятидесяти с сальными волосами и лицом непризнанного гения.
- Добрый день, - степенно произнес Василий, заходя в кабинет. - Прошу
прощения, мне в приемной не сказали, что вы заняты.
- Нет-нет, заходите, Василий Владимирович, - приветливо замахал рукой
главный редактор. - Присаживайтесь. Чай, кофе?
- Кофе, - милостиво согласился Василий.
Дальше пошел какой-то невразумительный общий треп о конъюнктуре
рынка, о тиражах, о телевизионной передаче про пиратство в области
интеллектуальной собственности. О том, как жаль, что трагическая смерть унесла
двух талантливых писателей, и проект "Василий Богуславский" придется закрыть, и
нужно думать о новых проектах, таких же перспективных и высокотиражных, и
издательство очень надеется, что Василий Владимирович, имеющий большой опыт
работы в подобных проектах, этим опытом поделится... Уже минут через десять
Василий изнемог от напряжения, он ждал высокой оценки романа, а ее все не было
и не было. И он решил спросить.
- Вы прочли мою рукопись?
- Что? Рукопись? - На лице главного редактора отразилось недоумение,
сменившееся пониманием: он вспомнил, зачем пригласил Славчикова. - Ах рукопись!
Да ну что вы, Вася, это полная ерунда, это же невозможно читать. Это совершенно
беспомощно, ни композиции, ни стиля... Одним словом, ерунда. Выбросьте и
забудьте.
Он сидел оглушенный, не в силах поверить в то, что услышал.
- Василий Владимирович! Да очнитесь же! - Голос главного редактора
настойчиво пробивался сквозь каменную стену невозможных слов, которые только
что были произнесены. - Познакомьтесь, это ваши новые соавторы... Вместе с ними
мы начинаем новый проект.
Ноябрь 2003 - январь 2004 г.
94
Закладка в соц.сетях
