Жанр: Электронное издание
Nastya25
...его не могла с собой поделать. Злость на себя за
неумение внятно изложить свою точку зрения, злость на членов комиссии,
поставивших ей трояк из уважения к отчиму, и стыд за то, что она эту злость
испытывает, и недовольство собой за то, что ей стыдно, - все эти эмоции
смешались в один невообразимый клубок и заставляли ее делать вещи, в общем-то,
ей несвойственные. Настя Каменская никогда не была борцом, особенно за свои
права.
Стены кабинета сотрясались от хохота. Первым засмеялся тот, кто писал
научные труды о латентной преступности. Следом за ним прыснул и зашелся смехом
председатель. Через пару минут хохотали все, кроме Насти, которая понуро ждала
своей участи.
- Вот так бы и сказали с самого начала, - отсмеявшись, одобрительно
сказал председатель. - Такие аргументы просты и понятны. Запомните, товарищ
подполковник, самые сложные идеи в науке - те, которые можно объяснить самыми
простыми словами. Если простыми словами не получается, значит, идея ущербна. Вы
молодец, что не растерялись и сумели в последний момент собраться. Это вам
очень пригодится на защите диссертации, если вы собираетесь в ней отстаивать
эти свой убеждения. На ученом совете вам придется нелегко, так что я вам
заранее сочувствую. И вам повезло, что я еще не проставил оценки в ведомость.
Полагаю, члены комиссии не будут возражать, если мы поставим вам "хорошо".
Члены комиссии не возражали. Но Насте отчего-то стало еще более
противно. Как будто она выклянчила эту оценку или получила обманным путем.
- Ну чего ты киснешь? - тормошил ее неунывающий Суладзе. - Хорошую же
оценку получила, а вид у тебя такой, словно все умерли. Поехали с нами,
посидим, отметим, а?
Настя согласилась было, но в последний момент передумала и поехала
домой. Ребята, с которыми она сдавала экзамен, ее настроения не понимали, но
Лешка-то поймет непременно.
И он действительно понял.
- Асенька, ты же помнишь замечательное выражение твоего папы: нет
плохой погоды, погода всегда хорошая, если правильно одеться. Нет плохих
оценок, оценка всегда хорошая, надо только правильно к ней относиться.
Ты не была готова к тому, чтобы излагать свои неординарные идеи
группе ученых. Ты не подготовилась, твои идеи казались тебе самоочевидными, и
ты не проработала систему аргументации, чтобы рассказывать о них доходчиво,
убедительно и в то же время деликатно. Деликатно, Асенька! Потому что ни один
ученый, даже очень продвинутый и демократичный, не потерпит, когда приходит вот
такая девочка с улицы, не имеющая ни одной публикации и не прожившая в науке ни
одного дня, и начинает ниспровергать основы и учить его жить. Ты проявила,
мягко говоря, отсутствие ума, предусмотрительности и деликатности, девочка моя,
но даже в этих обстоятельствах ты ухитрилась заработать положительную оценку. А
это о чем говорит?
- О чем? - послушно переспросила Настя, слушавшая мужа как
завороженная.
Леша произносил именно те слова, которые так были ей нужны. Он
называл вещи своими именами, не пытаясь спрятать ее недостатки и выпятить
достоинства, он говорил в равной мере о тех и о других и поэтому выглядел
объективным и убедительным. Настю же захлестывали эмоции, и, ругая себя
последними словами за те оплошности, о которых упоминал Леша, она забывала о
положительной стороне дела, а пытаясь утешить себя и думать только о
положительном, тут же бранила себя за слепоту и необъективность.
- Это говорит о том, что идеи твои могут быть восприняты научной
общественностью, что они не бредовые, что за ними стоит мысль, гипотеза,
оригинальная и правдоподобная. Ведь члены комиссии тебя поняли в конце концов!
Когда ты привела простой и внятный пример, все тебя прекрасно поняли. А пока ты
умничала и играла наукообразными словами, ты вызывала у них только раздражение.
Потому что любой человек, проработавший в науке больше пяти лет, отлично знает,
что наукообразие в девяноста процентах случаев используется для маскировки
отсутствия мысли. Или для маскировки собственного страха показаться слишком
простым и не очень ученым. Ты прекрасно знаешь криминологию, и, если бы ты не
допустила тактическую ошибку, если бы позаботилась заранее о том, чтобы
продумать свои ответы и придать им приемлемую и понятную форму, ты бы сегодня
получила "отлично". За огромную ошибку ты расплатилась всего лишь одним баллом,
а ведь за такие ошибки люди, случается, платят куда дороже, и ученой степенью,
и неизданными монографиями, и потерей должности. Так что ты легко отделалась.
Ну, я тебя успокоил?
- Успокоил, - она потерлась щекой о мягкую пушистую шерсть Лешкиного
свитера. - Но на работе меня все равно с опилками смешают. Все ведь думают, что
я такой крутой специалист... Засмеют.
- Ася! Ну я что тут, напрасно разорялся битый час?
Ты меня внимательно слушала, даже вон цветную капусту всю сверетенила
на нервной почве, пока я тебе объяснял, как надо относиться к твоей оценке, и
где результат?
Ты что, не поняла ничего?
- Ой, Леш, да все я поняла. Ты прав кругом и на триста шестьдесят
процентов. Но мне все равно неловко перед ребятами за эту четверку. Что они обо
мне подумают?
- Они подумают, что ты получила четверку. Больше они не подумают
ничего. Не надо, Асенька, думать за других людей и заранее бояться того, что
они подумают.
Вон Зарубин твой никак Гулю на себе не женит. Ты что по этому поводу
думаешь?
- Что он не может уговорить ее выйти замуж, - засмеялась Настя. -
Больше ничего не думаю. Что мне, думать не о чем?
- Вот и им есть о чем подумать, кроме твоего экзамена. Выбрасывай
глупости из головы и вставай к раковине, мой посуду, вытирай ее и расставляй по
местам.
Сделай для семейной жизни что-нибудь полезное. Потом еще можешь
погладить, у нас уже два месяца до утюга руки не доходят, все, что машина
настирала, кучей валяется. Давай-давай, займись делом.
Гладить ей не хотелось. Мытье посуды она уж как-нибудь переживет, но
от вида утюга и гладильной доски Настю охватывал ужас. Ничего, однако, не
поделаешь, придется заниматься бельем. Может, продолжить Лешкину мысль и
перенести ее с погоды и оценок на нудную работу? Не бывает тягостной домашней
работы, домашняя работа всегда приятна, если правильно к ней относиться. А
правильно - это как?
Цепь рассуждений увлекла ее, и хотя Настя так и не придумала формулу,
при помощи которой можно было бы страстно полюбить процедуру глажения
пересохшего белья, однако к концу активной мыслительной работы она с удивлением
обнаружила, что все перегладила.
Началось все с борща. В этом восьмидесятитрехлетняя Глафира
Митрофановна была совершенно уверена.
Ну, почти совершенно... Потому что до борща был еще мальчик, попавший
под машину. А может, и правда все началось именно с мальчика, а борщ - это уже
продолжение. Хотя каким образом эти два события могут быть связаны, Глафира
Митрофановна не представляла, как ни напрягала воображение. С одной стороны,
вроде бы погибший под колесами автомобиля мальчик к ней лично никакого
отношения не имеет, а борщ - имеет, и самое непосредственное, потому как она
самолично его готовила в тот день прямо с утра, и то, что произошло потом,
покрыло ее, как она полагает, несмываемым позором.
Но с другой стороны, может, с борщом все так и получилось из-за этого
мальчика? Кто его разберет...
Поднялась она, как обычно, в пять утра. Всю жизнь свою долгую Глафира
Митрофановна позже пяти в кровати не валялась, даже и в выходные. Привыкла.
Наверное, когда у мамки в деревне жила, так годиков до трех-четырех спала
сколько хотела, но этого она не помнила.
А вот то, что с пяти лет вставала вместе со старшими братьями и
сестрами, помнила отчетливо. Воду носить из колодца тогда еще не могла, а
скотину выгнать, курам задать и полы намыть во всей хате - это на ней. Когда
Глаше исполнилось тринадцать, отправили ее в город к дальней родне, и даже не
их это была родня, а бабы-Дусина, что через две хаты живет. Каким-то людям в
Москве нянька понадобилась за ребенком смотреть, вот баба Дуся и присоветовала
им работящую сметливую соседскую девчонку, которая к своим тринадцати не только
полной помощницей по дому стала, а еще и четверых младшеньких подняла, так что
по части обращения с младенцами понимание имела.
Определили ее в семью медицинского профессора с женой и двухлетним
сыном. Сам-то профессор, понятное дело, к домашним делам не приспособленный, из
бывших, видать, барин, одним словом, а жена у него хорошая была, с первого
взгляда Глаше понравилась, красивая, чернявая не по-славянски, нос с горбинкой,
глазищи огромные, яркие, а сама-то тонюсенькая - талию ладонями обхватить
можно, даже и непонятно, она ли этого ребеночка рожала, одним словом, неземная
красавица. И не чванливая, не капризная, ты, говорит, Глашенька, только за
маленьким смотри, потому как я дома сидеть не могу, мне отлучаться часто надо,
я ведь актриса, в театре служу, днем репетиции, вечером спектакли, а то и
гастроли случаются, а с уборкой-готовкой я как-нибудь сама справлюсь. Уж как
там хозяйка собиралась сама справляться при такой-то работе, Глаша не понимала,
и вскоре выяснилось, что была в своем непонимании абсолютно права. Только три
денечка и побыла Глафира "чисто нянькой при младенчике", а потом быстро и
сноровисто взяла в руки все хозяйство.
Так она и ведет это хозяйство до сих пор. Семьдесят лет подряд
Хозяин-профессор в Отечественную погиб, оперировал где-то в полевом госпитале,
их и разбомбило. Хозяйка-красавица, народная артистка, дольше прожила, померла
уже при Брежневе, в семьдесят девятом.
А сынок ихний Глебушка сколько ни женился, сколько детей ни заводил,
а все одно продолжает в той же квартире жить под ее, Глашиным, крылом. И не
глядит она, что Глебушке самому-то уже семьдесят два, и что знаменитый он, и
богатый, и привычки у него отцовские, барские Для Глафиры Митрофановны
известный на всю страну писатель Богданов, лауреат и все такое прочее, - все
тот же Глебушка неразумный да непослушный, которого она вынянчила, вырастила,
выпестовала и будет опекать, покуда ноги носят. А носить ноги-то ее будут, дай
бог, еще долго, здоровья ей не занимать, и сил покамест предостаточно.
Конечно, многое за те семьдесят лет переменилось, если первые лет
пятнадцать она при семье жила, то в сорок восьмом, уже после войны, народная
артистка Богданова, вдова геройски погибшего профессора-хирурга, ей жилье
отдельное выхлопотала - комнату в малонаселенной коммуналке. Не дело это,
говорит, Глашенька, чтобы ты всю жизнь в чужих людях жила, Глебушка большой
уже, ему семнадцать стукнуло, в институт поступать будет, а тебе своя семья
нужна, муж, дети. Глаша тогда перепугалась насмерть, подумала: не угодила
чем-то, вот и гонит ее хозяйка. Но ошиблась. Земфира Эльхановна вовсе не
собиралась отказываться от услуг домработницы, просто хотела устроить ее
получше. Всякое в жизни Глафиры происходило с тех пор, но одно не менялось:
жила на два дома. Свою комнатку в коммунальной квартире обустроила, обуютила,
ночевала то там, то в хозяйском доме, благо комнат в нем несчитано, при Сталине
профессоров уважали и жильем обеспечивали как положено.
Мужья у нее были, даже двое, а детей вот бог не послал, да и мужья-то
оказались какими-то никудышными, пьющими, до работы неохочими. Одного она
выгнала, другой сам помер от водки. Так что никакой другой семьи, кроме
хозяйской, у нее в Москве, считай, и не было.
Ну так вот, в тот распроклятый день поднялась Глафира Митрофановна в
пять утра, за окном темень, осень ведь как-никак, и принялась за привычную
работу. Ночевала она в тот день у хозяев (она так и мысленно по привычке
говорила: "у хозяев", хотя хозяин теперь уж был только один - Глебушка, Глеб
Борисович Богданов), так что старалась особо не шуметь, чтобы сон писательский
ненароком не потревожить. Сегодня среда, стало быть, в двенадцать часов явятся
Катерина и Васечка, среда и суббота - их дни. Случается, что и в другие дни они
собираются, если Глебушка потребует или для дела надо, но уж в среду и субботу
- непременно, так с самого начала повелось. Значит, обед надо на троих
готовить.
Глебушка спит допоздна, потом уходит на прогулку, здоровье бережет, и
правильно, а то сидит целыми днями, над рукописями своими корпит, так и болезнь
какую-нибудь зловредную высидеть недолго. И то сказать, сердечный недуг-то он
себе заработал, все переживал, переживал, страдал, бедняжечка, вот и сердце
теперь больное. А от сердца, уж всем известно, одно лечение: покой да пешие
прогулки. Ну, покоя Глебушке не видать, так хоть прогулками свое берет. Каждый
божий день встает, завтракает и два часа гуляет, хоть дождь, хоть снег, хоть
что. Глафира Митрофановна такой порядок одобряет, она смолоду приучена к
режиму, чтобы все всегда происходило в одно и то же время и одинаковым
порядком. Если что-то меняется или происходит не так, как обычно, она
нервничает и беспокоится, как-то неуютно ей делается, будто земля из-под ног
уходит. Но случается такое редко, Глебушка сам сторонник твердых правил и
неожиданностей не любит.
Обед Глафира Митрофановна, стало быть, сготовила с утречка пораньше,
Глебушку завтраком накормила, гулять его отправила и сама за покупками
собралась. Вот ведь память-то дырявая стала, ведь с вечера еще подумала, что
среда, что Васечка с Катериной придут, и надо бы Васечкины любимые слойки с
яблоками сделать, да и пампушки к борщу полагается испечь, а дрожжи-то и не
проверила. Кинулась утром тесто ставить и обнаружила, что дрожжей нет.
Закончились еще в тот раз, когда она кулебяку с мясом пекла. Спустилась в
магазин, который в том же доме, маленький такой магазин, выбор не особо
богатый, но была надежда, что там дрожжи будут. Надежда не оправдалась. В двух
продуктовых магазинах побольше - один на соседней улице, другой в
противоположной стороне, рядом с метро - их тоже не нашлось.
Глафира Митрофановна закручинилась было, отказываться от своих
задумок она не любила, раз уж решила Васечку слойками побаловать, то не
отступит. И поехала к себе домой. Она точно помнила, что дома в холодильнике
лежит палочка дрожжей, буквально два дня назад ей на глаза попадалась.
Беспокоило только, что не успеет обернуться к возвращению Глебушки с прогулки,
а он привык, как войдет, сразу кофе пить и газеты читать, которые с прогулки
приносит. И если Глаша кофе не подаст, он будет недоволен.
Но она успела. Буквально на пять минут раньше хозяина вернулась, так
что все обошлось.
Глебушка пришел в хорошем настроении, бодрый, посвежевший на
прохладном осеннем воздухе, и Глафира Митрофановна привычно и упоенно
залюбовалась своим питомцем: какой же он красивый, ее мальчик, ее Глеб, статью
в отца пошел, а лицом - в мать-азербайджанку, нос, глаза, брови, изящно
изогнутый рот, ну вылитая Земфира-покойница, она-то знатная была красавица,
недаром же народная артистка. Земфиру Эльхановну старая Глафира всегда
вспоминала с теплотой и нежностью, а вот мужа ее, профессора-хирурга, и не
вспоминала почти. Да и какие уж там особые у нее могут остаться воспоминания о
человеке, который с тридцать третьего года, когда Глаша в Москву приехала, и до
самой Отечественной дома только ночевал, и то не каждый раз, приходил усталый и
молчаливый, уходил чуть свет, подолгу жил на даче в Серебряном Бору, когда
остальная семья в городе, и, наоборот, частенько оставался в Москве, когда
семья выезжала на дачу. Неладно у него было с женой, Глаша это чувствовала, но
в хозяйские дела не влезала.
А уж как Отечественная началась, так Глашу с Земфирой и Глебушкой
сразу в эвакуацию отправили, вместе с театром, и больше она хирурга того не
видала.
Она сварила кофе, размолов зерна в ручной мельнице, как Глебушка
любит, подала булочки со взбитыми сливками, бросила взгляд на большие настенные
часы: без двадцати двенадцать, скоро Васечка придет, а за ним и Катерина, она
никогда не приходит вовремя, вечно опаздывает, хоть на несколько минут - а
опоздает. Глебушку только нервирует своей непунктуальностью. Глафира очень
гордилась тем, что выучилась когда-то без запинки и к месту произносить это
длинное и корявое слово. Снова бросила украдкой взгляд на часы: хорошо бы
Васечка пришел чуток пораньше, ну хоть бы без десяти, пока Глебушка еще кофе
пьет, кофейник и булочки на столе стоят, тогда Васю непременно угостят,
Глебушка вежливый, хорошо воспитанный, не станет один лакомиться, когда гость в
доме. У Глебушки все по минутам расписано, и ровно в двенадцать стол будет
девственно чист, а сам он готов к работе. Васечка, деточка, вечно голодный
ходит, некому его кормить, один-одинешенек при живых-то родителях. А все
Катерина виновата. Из-за нее все вышло.
Хитрость с угощением раньше времени прибывшего Васи не удалась,
молодой человек явился в три минуты первого, Глаша уже собралась было прямо в
передней тайком сунуть ему булочку со сливками, но тут и Катерина подоспела.
Теперь до самого обеда жужжать будут у Глебушки в кабинете. Одно слово: проект.
И чего там мудрить-то? Писал Глебушка всю жизнь свои книжки, и деньги были, и
почет, и слава. Вот и писал бы, как прежде. Зачем ему Вася с Катериной? Одна
только морока с ним, с проектом этим.
Дверь в кабинет Глеб Борисович почти никогда не закрывал, у него
потребности к уединению не было, зато была нервозная неприязнь к скученности,
и, когда в его кабинете находился, кроме него самого, еще хотя бы один человек,
ему начинало казаться, что тесно и нечем дышать. Глафира тихонько сновала по
квартире, занимаясь повседневными делами и стараясь не шуметь. С одной стороны,
Глебушке не помешать бы, но с другой - любопытно послушать, чего они на этот
раз обсуждают.
- Я придумал совершенно гениальную фишку, - это Васечка говорит,
любимчик ее. - Вот послушайте. Маленький мальчик попадает под машину, умирает,
и его душа разговаривает с богом. Боженька спрашивает, чего, мол, так рано,
пожил бы еще, погулял, а мальчик отвечает, что ему стало скучно, что жизнь сына
этих конкретно родителей он уже испытал...
- Стоп, стоп, стоп! - Голос у Глебушки недовольный, брезгливый даже.
- Это еще что за байки? Какое это имеет отношение...
- К сюжету - никакого. Но у нас же есть герой, который пишет пьесы,
вот пусть он и пишет про мальчика и его душу. Вы только послушайте, там все
совершенно дивно складывается, просто потрясающая фишка...
Глафира аж вздрогнула. Ну как это такое может быть, чтобы маленький
мальчик попал под машину и умер и чтобы после этого что-то там дивно
складывалось? Не дело Васечка говорит, не дело, хоть и любит она его, и жалеет,
и подкормить старается лишний раз, но одно дело опекать и жалеть, и совсем
другое - на безбожные глупости глаза закрывать.
- Глеб Борисович, ну какая вам разница, о чем будет новая пьеса этого
персонажа? Все равно у нас с вами по плану убийство режиссера, который ставит
пьесу, мы заложили в сюжет как минимум пять эпизодов театральных репетиций,
значит, все равно придется описывать, что это за пьеса и о чем она, и еще... -
Глафира услышала, как зашелестели страницы. - Вот еще, три сцены, когда
режиссер обсуждает ход работы над новым спектаклем: один раз с женой, один раз
с любовницей, и еще эпизод с завтруппой.
- Мы уже решили, что режиссер у нас ставит Шекспира, - перебил
Богданов. - И три главы написаны именно об этом.
- Ну так перепишем, большое дело, - возразил Вася. - Хотите, я сам
перепишу?
- Ну да, ты перепишешь, - язва-Катерина не могла не вмешаться, -
таким стилем, что читать невозможно.
- У вас, дорогая Катрин, стиль не лучше, - огрызнулся Вася.
- Согласна. Я тоже стилем не блещу, именно поэтому тексты у нас пишет
Глеб Борисович. И вообще, Васенька, мальчика, попадающего под колеса
автомобиля, редактор не пропустит. Ты что, забыл, что у нас в контракте
записано? В наших романах не должно быть никакого избыточного насилия и
неоправданной жестокости, и особенно это касается гибели детей. Сто раз уже
обсуждали, мог бы усвоить.
- Ну ладно, - неожиданно легко согласился Василий, - не хотите - как
хотите. Давайте ставить Шекспира.
- Ты домашнее задание выполнил? - строго спросил Глеб Борисович. - В
общежитии студентов театрального вуза побывал?
- Выполнил. Побывал. Прикажете отчитаться?
Глафира Митрофановна на какое-то время выпала из процесса
подслушивания: распереживалась. Да как же так? Мыслимое ли дело - дите малое
под колеса бросать? Да еще про разговоры с боженькой... Разве Васечка может про
это придумывать? Чего он в божеском понимает-то? В церкви небось ни разу не
был, Святое Писание не читал, молитвы ни одной не знает. Сама Глафира особой
набожностью не отличалась, все-таки с тринадцати лет в городе жила, где бога не
признавали и не чтили, и в церковь не ходила, и посты не соблюдала - у
Богдановых не принято было, и праздники все перезабыла уже, только Рождество да
Пасху помнила. Однако же то, что успела впитать в родительской семье, частично
сохранилось в ее душе в виде представления о том, что ежели не веруешь истинно,
так и не смей о божественном рассуждать. Не знаешь, не понимаешь - и молчи
тихонечко.
Внезапно она ощутила какую-то.., не то обиду на любимца Васечку, не
то досаду, что ли. Ведь это же надо, она к нему со всей душой, жалеет,
сочувствует, а он, оказывается, вон какой... Ничего более внятного она сама для
себя сформулировать не смогла, но остался в душе мутный нехороший осадок и от
того, что услышала, и от того, что почувствовала.
В три часа, как и положено, подала обед. Сперва закуски - салат и
заливное из судака, потом борщ с чесночными пампушками. От мыслей о погибшем
мальчике и разговорах его души с богом она так и не отошла, посему пребывала в
глубокой задумчивости и делала все автоматически, не глядя.
Васечка первым схватил горячую пампушку, жадно впился в нее зубами,
зачерпнул ложкой дымящийся борщ, отправил в рот...
- Баба Глаша, что-то у вас сегодня с супом не то, - озадаченно
произнес он. - Прокис, что ли?
- Да как прокис, когда с утра варила? - возмутилась Глафира
Митрофановна. - Чего ты выдумал?
В этот момент Катерина тоже съела первую ложку и задумчиво покачала
головой.
- Правда, Глафира Митрофановна, вкус какой-то странный. Может, вы по
новому рецепту готовили?
- Ничего не по новому, как всю жизнь варила, так и сегодня. Может,
сметана слишком кислая? Я пожирней брала, сорок процентов, она кислой не
бывает, но, может, порченую подсунули. Глебушка, ну-ка ты скажи, ты еще сметану
не клал, - обратилась она к Богданову.
Тот долго не решался попробовать, сперва принюхивался, поднеся ложку
к самому носу, потом сделал маленький глоточек.
- Ты, Глаша, сама попробуй. - По его тону ничего понять невозможно,
то ли вкусно ему, то ли нет. - Но мне кажется, с супом действительно не все в
порядке.
Кипя от негодования, Глафира выскочила из комнаты, прошла в кухню,
зачерпнула половником из кастрюли и сделала основательный глоток горячей
жидкости.
Но прежде чем вкусовые рецепторы донесли информацию до мозга,
наметанный глаз ее заметил крохотные пузырьки на поверхности разогретого борща
- верный признак того, что варево действительно прокисло. Но как же это может
быть? Ведь варила только сегодня... Помидоры - они, конечно, кислоту дают, и
ежели б кастрюлю на ночь на плите оставили, то за сутки борщ мог и прокиснуть,
не обязательно, но мог. Но чтобы за несколько часов, да осенью, а не в летнюю
жару... Сроду такого не бывало.
- Ну что, Глафира Митрофановна? - послышался совсем рядом голос
Катерины, которая появилась в кухне с подносом в руках. На подносе - три полные
тарелки с борщом. - Убедились?
- Сама не пойму, - растерянно пробормотала старуха, - никогда в жизни
у меня такого не было. Позор-то какой!
- Да что вы, ну какой в этом позор! Со всеми бывает.
Ничего страшного.
- Почему же он прокис-то?! - в отчаянии выкрикнула Глафира.
- В кастрюлю грязь могла попасть, вот и прокис. Не переживайте вы
так.
- Так откуда же грязь-то возьмется, Катерина? У меня тут все
стерильно, ты ж посмотри сама, все сверкает, нигде ни пылиночки, пол языком
можно лизать, по несколько раз в день влажной тряпкой протираю.
- А овощи, Глафира Митрофановна? Вы в борщ картошку положили, свеклу,
лук, капусту, они же с рынка, а не из стерилизатора, может, недоглядели где-то,
грязь и попала.
- Я недоглядела?! - взвизгнула Глафира. - Это я-то недоглядела?! Ты
что ж, намекаешь, что я слепая стала, никудышная? Да у меня зрение получше
твоего будет!
И руки не дрожат, и глаза не подводят. Не моя вина, что борщ
испортился - Ну хорошо, хорошо, не ваша, - примирительно улыбнулась Катерина. -
Не надо так волноваться. Не ваша вина.
Глафира согласно покивала головой и внезапно уставилась на
собеседницу в некотором недоумении.
- А чья ж тогда? Не моя - это точно. Но если не моя, то чья?
И стремглав выскочила из кухни.
- ..Гле
...Закладка в соц.сетях
