Жанр: Электронное издание
Nastya25
...ее в купальнике. Что касается пресловутой китайской
куртки-пуховика, то Елена иногда ее надевала, чем вызывала несказанное
изумление некоторых соседок, привыкших видеть ее исключительно в дорогих
эксклюзивных шмотках. Кстати, эти же глазастые и разбирающиеся в товарах и
ценах соседки сказали, что в изумление их приводила не только куртка, но и
другие дешевые вещи, в которых они видели Щеткину.
- Ерунда у нас с тобой получается, Андрюша, - задумчиво сказала
Настя, выслушав отчет оперативника. - Клевцова и Сафронов в один голос
утверждают, что Елена физическую форму не поддерживала и испытывала отвращение
к физическим нагрузкам. Более того, я разговаривала с судмедэкспертом,
производившим вскрытие, и он без колебаний заявил, что мышцы у убитой слабоваты
и никак не могут принадлежать человеку, тренирующемуся давно и регулярно.
Конечно, нужно учитывать, что в последние месяцы она была беременна и нагрузок
избегала, но она, во-первых, даже в бассейн отказывалась ходить, мотивируя это
тем, что не имеет такой привычки, а во-вторых, даже через несколько месяцев
покоя мышцы физкультурника можно отличить от мышц таких лентяек, как я. То есть
Щеткина была в той физической форме, которая соответствует ее возрасту и образу
жизни, не более того. Как будто речь идет о двух совершенно разных людях, одна
Щеткина была дорого одетой красоточкой, другая - бедно одетой спортсменкой.
Разве так бывает?
- А вдруг у нее сестра-близнец? - высказал предположение Чеботаев. -
Я всю дорогу, пока сюда ехал, об этом думал. Если сестра, то все сходится.
Соседи их не различают, думают, что и в дорогой шубе, и в китайской куртке это
одна и та же Елена, а их на самом деле двое.
Смотри, ведь Сафронов сказал, что дома у Елены до свадьбы ни разу не
был, а потом зашел только один раз, когда помогал ей вещи перевозить. А почему?
Потому что она ни его, ни кого другого к себе не приглашала, она сестру
прятала.
- А Клевцова? - тут же возразила Настя. - Клевцова регулярно посещала
квартиру Щеткиной и что-то никакой сестры там не видела.
- Да, не видела... - Он на мгновение задумался, потом лицо его
просияло. - Но помнишь, что Клевцова говорила? Что Елена требовала непременно
позвонить заранее, когда квартира будет нужна. Клевцова звонила, и Щеткина тут
же предупреждала сестру, чтобы та уходила.
- Возможно, - кивнула Настя. - Но зачем эти сложности? Можно было
просто не давать Клевцовой ключей и не разрешать пользоваться своей квартирой.
Зачем дергать сестру для того, чтобы устроить личную жизнь коллеги по работе?
Интересы несопоставимы. И потом, Клевцова молода и безответственна, у нее ветер
в голове, это видно невооруженным глазом. Как можно было отдать ей ключи и
полагаться на то, что она непременно позвонит заранее? А если не позвонит?
Явится с кавалером, когда Елена на работе, а там - здрасте пожалуйста, вторая
Щеткина сидит. От такой ветреной дурочки всего можно ожидать, и Щеткина
наверняка это понимала. Зачем ей было так рисковать? В крайнем случае можно
было не отдавать ключи насовсем, а просто давать их каждый раз, тогда по
меньшей мере была бы гарантия, что Нина не явится в квартиру непрошеной
гостьей.
А Щеткина ключи именно отдала. Ничего не сходится.
- Ты сказала, что интересы несопоставимы. А если сопоставимы?
- Что ты имеешь в виду? - насторожилась Настя.
- Я имею в виду, что Щеткина была почему-то очень заинтересована в
Нине Клевцовой. Ей важно было поддерживать дружбу с ней или видимость дружбы,
или быть в курсе ее личной жизни, или еще что-нибудь...
У Щеткиной был какой-то интерес, поэтому она не могла отказать Нине и
отдала ей ключи.
- Андрюша, - Настя устало вздохнула и помассировала пальцами затылок.
После недавних слез у нее моментально разболелась голова, и эта боль, тупая и
нудная, нервировала ее и мешала сосредоточиться, - это хорошо в теории. Но на
практике... Я тебе назову тысячу причин, по которым Щеткиной могло быть нужно
скрывать свою сестру-близнеца. Сестра совершила преступление и находится в
розыске, сестра прячется от бандитов, которые на нее наехали, или от любовника,
который ее преследует, или они затеяли какую-нибудь преступную или непреступную
комбинацию, в которой используется их сходство, поэтому нельзя допустить, чтобы
люди знали, что их двое... Тысячу причин я тебе придумаю. Но я не могу
придумать ни одной, по которой Щеткина пошла бы на такой риск со взбалмошной
девчонкой Ниночкой Клевцовой. Может, у меня бедная фантазия, но я не понимаю, в
чем мог состоять такой уж сильный интерес Елены к Нине, ради которого она стала
бы рисковать обнаружением сестры-двойника. Ну не могу я. А ты можешь?
- Могу, - храбро ответил Андрей. - Только не сразу. Мне подумать
надо.
- Ну подумай, - согласилась она. - Только недолго.
А пока думаешь, свяжись с Новосибирском и выясни, не было ли у Елены
сестры. Действовать всегда проще, чем думать. А заодно подумай, куда делась эта
мифическая сестра после замужества Щеткиной. Ведь соседи уверяют, что с августа
месяца она там больше не жила, только изредка появлялась, брала кое-что из
вещей.
- Да куда угодно она могла деться, не вопрос, - пожал плечами
Чеботаев. - Переехала в другую квартиру, уехала из Москвы. Тоже замуж вышла.
Умерла.
- Ага, или убила сестру и скрылась. В общем, идея с сестрой кажется
мне плодотворной, но, чтобы мозги понапрасну не амортизировать, ты просто
выясни, сколько детей родила мать Щеткиной, только не забудь, что смотреть надо
и документы в роддоме, и документы в женской консультации, где наблюдалась
беременная. То есть я имею в виду - архивы, потому как было все это давно.
- А в консультации-то зачем? Она же рожала в роддоме, а не в
консультации.
- Вырастешь - узнаешь, - загадочно ответила Настя с коротким смешком.
- Будет очень хорошо, если ты сможешь выбить командировку в Новосибирск. Нам
там, помимо подробностей о рождении Елены, нужно еще много чего узнать. Только
для этого тебе придется пережить разговор с Герасимчуком, которого ты почему-то
боишься.
- Не боюсь я его, а просто не люблю. Могу себе представить, какую
рожу он скорчит, когда я ему скажу про версию о сестрах-близнецах. Он меня со
свету сживет.
- А ты не говори. Сведения о потерпевшей собирать все равно надо, и
если это не удается сделать в Москве, то так или иначе приходится ехать туда,
где она родилась и выросла. А уж в Новосибирске у тебя руки будут развязаны.
Короче, не мне тебя учить, сам не маленький.
Но есть одна сложность, дружочек. Тебе придется еще пережить разговор
со своим начальником. Ты уедешь в Новосибирск, а здесь кто будет работать? Кто
будет контакты Сафронова отслеживать? Мы же с тобой договорились, что если со
стороны Елены был шантаж и если ее убили именно из-за этого, то нужно
устанавливать контакты ее мужа. Кто этим будет заниматься, пока тебя не будет?
- Ясно, что не ты, - с досадой ответил Андрей, взмахнув длиннющими
девическими ресницами. - В этом и заключается твоя практическая помощь, чтобы
ты мне объясняла, что работать некому?
- И в этом тоже. Если ты боишься, я могу оказать тебе практическую
помощь и сходить к твоему начальнику. Хочешь?
- Не хочу, - буркнул Андрей. - Сам не маленький.
- Ну гляди. Если надумаешь - дай знать, я с ним поговорю, мне
нетрудно. Или следователю подскажи, пусть он тебя в командировку пошлет, а сам
твоему шефу позвонит и потребует выделить людей. Он в своем праве, хоть и ничем
не выдающееся убийство, а все равно убийство, преступление тяжкое, по нему
нельзя не работать, это тебе не кража и не угон автомобиля.
- Настя, - он посмотрел на нее серьезно и даже немного умоляюще, - ты
столько лет в розыске работаешь, ну скажи ты мне, неужели нельзя устроить так,
чтобы сыщик только преступления раскрывал и преступников ловил, а больше чтобы
ничего не делал? Разговоры эти, объяснения, походы к руководству, закулисные
игры, маневры, чтобы следователя не ущемить, чтобы начальника не обидеть, чтобы
коллегу не подставить... Это ж повеситься можно! Мы, в конце концов, сыщики, а
не менеджеры по организации работы коллектива, почему мы все время должны об
этом думать, с этим считаться, к этому подстраиваться, а? Наше дело - сыск, а
не политесы.
И отчитываемся мы за раскрытие преступлений, а не выстраивание
отношений со следователями и с собственными начальниками. Неужели нельзя всю
эту глупость как-то перестроить?
- Нельзя, - улыбнулась Настя, вспоминая себя в его возрасте. Тогда в
ее голове бродили точно такие же мысли, и точно так же она возмущалась, когда
оказывалось, что нужно учитывать в работе не только интересы раскрытия
преступления, но и множество других интересов, непосредственного отношения к
раскрытию не имеющих. - Сыщик, Андрюша, он тоже человек, понимаешь?
А несколько сыщиков - это уже группа. А сыщики плюс начальник -
иерархически выстроенный коллектив.
В коллективе не может не быть отношений между людьми. Коллектив
розыскников и следствие - это так называемая рассредоточенная группа, имеющая
разное подчинение и разные функции, но единую цель и общий объект работы. Тут и
проблемы взаимодействия внутри этой сложной группы, и проблемы отношений,
поскольку следователи, как ты догадываешься, тоже люди. Хочешь быть
волком-одиночкой?
- Хочу, - признался Чеботаев.
- Не получится. Многие пытались - ни у кого не получилось. Ты рано
или поздно поймешь, что в отношения с людьми вступать все равно придется. Так
мир устроен, дружочек, и с этим ничего не поделаешь.
Ей не хотелось выглядеть морализаторствующим учителем, она просто
делилась опытом с молодым оперативником. И в эту секунду она поймала себя на
мысли, что опытом с молодежью делятся старшие наставники.
Старшие - старые? Опять она про это... Но, с другой стороны, если она
делится опытом, то, стало быть, есть чем делиться. А это уже плюс.
- Не грусти, Андрюша, все будет хорошо, - с улыбкой произнесла она. -
Бери ручку и пиши список мероприятий. Первое: Новосибирск, история родов,
условия жизни и воспитания Щеткиной, все истории, легенды, слухи, сплетни и
тому подобное об их семье. Всех найти, всех опросить, составить полную картину,
воссоздать характер Елены Щеткиной. Второе: Наталья Разгон. Не упустить,
встретить, опросить, она возвращается десятого ноября. Третье: изъять у
Сафронова все книги и журналы, которые привезла с собой Елена из своей
квартиры, и любую письменную и печатную продукцию, которую еще не изъяли -
записные книжки, блокноты, ежедневники, записки. Все изъятые материалы
тщательно изучить на предмет выделенных мест, отчеркиваний, закладок, наиболее
часто читаемых фрагментов, записей на полях. Отработать все телефоны и адреса.
Четвертое: установить круглосуточное наблюдение за Сафроновым с целью выявления
возможных контактов с сообщниками. Пятое: опросить работников бассейна и
постоянных посетителей, найти среди них тех, кто плавал вместе со Щеткиной или
сталкивался с ней в душе или раздевалке, провести тщательнейшие беседы с ними
на предмет описания внешности Щеткиной и особенно - особых примет на теле.
Родинки, шрамы, пятна и так далее. Если такие приметы у живой Щеткиной были, а
на теле убитой их не было, то можно с уверенностью говорить о наличии двойника.
Кстати, совсем необязательно, чтобы это была родная сестра. Это может быть
просто двойник - не такая уж редкость, даже конкурсы среди них проводятся.
Горбачевых, помнится, человек пять набралось, если не больше, и Ельциных
столько же. Шестое: продолжить отработку записей в трудовой книжке Щеткиной,
посетить все места, где она работала, собрать все возможные сведения. Особое
внимание уделить информации о мужчинах, с которыми у нее были романы. Там могут
впрямую ничего не знать, но догадываться. Все догадки проверять.
Андрей, склонившись над столом, быстро записывал под диктовку,
сокращая слова и выражения до одному ему понятных аббревиатур.
- Записал?
- Угу.
- Теперь поезжай к себе, перепиши эти бредни красивым служебным
языком, разбей на пункты и подпункты, распечатай на компьютере так, чтобы объем
получился побольше, и иди с этой бумажкой к начальнику.
А потом к следователю. Если начальник с этим согласится, он просто не
сможет отвертеться от того, чтобы выделить дополнительно как минимум двух
сотрудников.
Нормально получилось?
- Супер! - Андрей поднял большой палец. - Это ты прямо на ходу
придумала?
- Почему на ходу? Мне еще до твоего прихода было понятно, как и что
нужно делать, на ходу я только про историю родов и бассейн сочиняла.
- Так это что же, если бы не возникла поездка в Новосибирск и не
встал бы вопрос о том, кто будет работать вместо меня, я бы сам должен был все
это тащить? - с ужасом спросил Чеботаев. Он потыкал пальцем в исписанные
страницы блокнота, словно не веря самому себе, и повторил:
- Все вот это?
- Все вот это, - подтвердила Настя. - А ты как думал?
- Ты что, смерти моей хочешь?
- Не хочу. Я оказываю тебе практическую помощь, - засмеялась она.
Глава 7
- Глаша, приготовь мне смокинг!
- Куда сегодня, Глебушка?
- Министерство культуры устраивает прием для деятелей искусства -
лауреатов Ленинских и Государственных премий.
- Вот и хорошо, вот и ладно, - удовлетворенно пробормотала Глафира
Митрофановна, открывая дверь бывшего кабинета, после войны переделанного в
гардеробную.
До войны профессор принимал здесь пациентов и разных прочих
посетителей, которые не хотели, чтобы их видели домочадцы именитого хирурга.
Здесь и входная дверь была, прямо с лестницы, вошел - вышел, никто тебе не
помеха, да и ты никого не потревожишь. После гибели старого хозяина дверь эту
закрыли на внутренний засов и пользоваться ею перестали, а в бывшем
кабинете-приемной народная артистка СССР Земфира Богданова хранила и
повседневную одежду, и концертные туалеты, коих было у нее видимо-невидимо:
красавица-певица, звезда оперетты, любимица высшего руководства страны, она
была непременным участником всех самых лучших концертов, в том числе и
правительственных, а позже, с расцветом телевидения - "Голубых огоньков".
Выступала Земфира до самых последних своих дней, сохранила и голос, и стать, и
яркость лица до семидесяти лет. Теперь тут Глебушкина одежда висит, он порядок
любит, чтобы каждая сорочечка, выстиранная и отглаженная, на отдельных
плечиках, и чтобы галстуки не кучей на одном крючке болтались или, упаси
господи, в ящике лежали гужом, а каждый на своем месте, рядом с сорочкой, по
цвету подобранный. И чтобы рядом с каждой парой брюк - отдельный прозрачный
мешочек с носками, к этим брюкам подходящими, а внизу - чтобы ботинки стояли
начищенные, которые по цвету и фасону годятся.
Глафира любила, когда ее питомец "выходил в свет", она считала
светский образ жизни наиболее подходящим для писателя такого масштаба и очень
переживала, когда Глебушка "засиживался". При Земе-покойнице жизнь в квартире
на Сретенском бульваре искрилась и бурлила, после каждого спектакля певица
возвращалась домой в сопровождении артистов, музыкантов и поклонников, пили
шампанское, закусывали, шумно обсуждали околотеатральные новости, делились
сплетнями; здесь завязывались романы и разбивались вдребезги романтические
надежды, выстраивались интриги и частенько решались тонкие вопросы
распределения ролей, причем далеко не всегда именно в том театре, в котором
служила Земфира.
А вот до войны, еще при жизни профессора Богданова, все было иначе.
Профессор шума не любил, гостей "из богемы" не особо привечал, но и к нему
частенько приходили посетители, иногда - больные, а иногда - другие какие-то, и
тогда профессор звал Глашу и велел подать чаю. Глаша всегда была любопытной,
нос, конечно, куда не следовало, не совала, но интересовалась, во всяком
случае, если была возможность увидеть или услышать, так не прикидывалась, что у
нее глаз и ушей нет.
Когда ее только взяли в дом к Богдановым, с ней долго беседовала их
бывшая прислуга, Степанида Андроновна, ушедшая на покой по старости лет,
признававшая, что в ее годы и с ее больными ногами с младенчиком ей уж не
справиться, и, как сказали бы нынче, "передававшая Глаше дела". Степанида
Андроновна прослужила у Богдановых тридцать лет с гаком, с того дня, как они
вселились в этот дом не то в девятьсот втором году, не то в девятьсот первом.
Для нее Борис Саввич Богданов, отец Глебушки, был Борюшкой, "молодым хозяином",
а "старым хозяином" она числила Савву Никитича, тоже врача-хирурга и тоже
профессора. Сама Глаша Савву Никитича уже не застала, он скончался в тот год,
когда Глебушка родился, однако от Степаниды узнала не только много полезного о
привычках и требованиях Богдановых, но и о том, как они жили раньше. "Ты не
смотри, что тебя вроде только в няньки взяли, - говорила она, - это они так
думают, что смогут без прислуги обойтись, навроде теперь советская власть и
прислугу иметь негоже. А куда им без таких, как я? Они ж не приучены сами за
собой ухаживать, да и не барское это дело - пол мести и тарелки мыть, Борюшка
работает как каторжный, оперирует днем и ночью, и по выходным, и в праздники,
Зема - артистка, ей тоже некогда, да и не с руки. Все одно ты из нянек через
месяц-другой, а то и раньше в полноценную домоправительницу превратишься".
Слова старой Степаниды оказались пророческими, только предсказанный ею
"месяц-другой" сократился буквально до нескольких дней.
От Степаниды Андроновны Глаша узнала, что Савва Никитич Богданов
служил в Солдатенковской больнице, которая теперь называется Боткинской,
заведовал отделением хирургии, и Борюшка пошел по его стопам, был
врачом-ординатором у самого великого Розанова, однако же судьба так
распорядилась, что по роду занятий сын в точности копировал отца, а вот
характерами они разнились полностью. Дело в том, что Солдатенковская больница
(Степанида так и не приучилась именовать ее Боткинской) находится рядом с
ипподромом, прямо через дорогу, и ежели какой наездник получал травму, его
немедля доставляли прямиком в хирургическое отделение, где Савва Никитич
самолично его оперировал, зашивал и чинил. После смерти отца жизни удалых
наездников перешли в руки к сыну, который боролся за них с не меньшим
искусством, упорством и самоотверженностью. А поскольку бегами увлекались очень
многие состоятельные и известные люди, имевшие и собственных лошадей, и любимых
наездников, то понятно, что врач, от таланта которого зависит, сможет ли
наездник еще выступать, и если сможет, то как скоро, так вот, такой врач,
разумеется, будет окружен вниманием, уважением и почетом. До семнадцатого года
вокруг Саввы Никитича толпились богатей, политики, известные личности, дом
постоянно был полон гостей, а сам он с супругой, Борюшкиной матерью, блистал в
свете и отдыхать ездил исключительно на заграничные курорты. После переворота
все изменилось, супруга Саввы Никитича слегла с сердечным недугом, да так и не
оправилась, в девятнадцатом году померла. Бега прекратились, не до того было,
голод, разруха, Гражданская война, Борюшка к тому времени еще учебу не
закончил, Савва Никитич оперировал сутками напролет, больница-то
Солдатенковская была бесплатной, "для всех сословий населения Москвы". Потом, с
годами, все наладилось, вошло в свою колею, и война закончилась, и бега
вернулись. Квартиру, правда, едва не отобрали, когда начали всех подряд
уплотнять и из барских хором кроить коммуналки. В их доме почти все квартиры
поделили, стенки построили, и получилось из каждой большой квартиры - по две
коммунальные, в одну вход с парадной лестницы, в другую - с черной.
Однако же, как оказалось, многие дореволюционные любители бегов и
скачек оказались в руководстве послереволюционной Москвы, да и всей России,
они-то и не дали в обиду своего знаменитого доктора, тем паче наездники
продолжали, как и прежде, разбиваться, лошадям-то все едино: что была
революция, что не было. Так что шестикомнатную квартиру, одну из немногих в
доме, удалось спасти от раздела и заселения посторонними семьями.
Но сохранение квартиры в целости не помогло сохранению привычного
образа жизни. Перестали приходить многочисленные гости, когда нанимали двух
кухарок, чтобы приготовить ужин на всех. Савва Никитич больше не надевал ни
фрак, ни смокинг, и даже появление юной красавицы Земфиры в качестве Борюшкиной
жены не смогло вдохнуть блеск и живость в огромное помещение, словно на глазах
наливавшееся мрачностью и тоской. В тридцать первом году старый профессор умер,
едва успев порадоваться внуку, и жизнь в квартире на Сретенском бульваре стала
еще более серой и скучной. Борис Саввич, Борюшка, общества не любил, был
нелюдимым и замкнутым, хотя говорили про него, что если у отца руки были
золотые, то у сына - бриллиантовые. В тридцатых годах жизнь постепенно
становилась "лучше и веселее", и Степанида Андроновна не теряла надежды, что
вскорости все вернется: и приемы, и гости, и вечерние туалеты с открытыми
плечами, и строгие смокинги, и галстуки-бабочки. Жаль только, что ей уж не
придется это увидеть, снова окунуться в блеск драгоценностей, шуршание шелка и
тафты, аромат духов и сладковатый тугой запах трубочного табака, в звон бокалов
и переливчатый смех.
- Зема - она радостная, живая, - делилась с Глашей опытом и своими
соображениями старая домработница, - она в такой тоске долго жить не сможет.
Вот увидишь, скоро она Борюшкину хмурость переломит, преодолеет, и тогда все
будет по-старому. Так что ты учись, запоминай, чего я рассказываю, перенимай,
пока есть у кого. Пригодится.
Глаша слушала затаив дыхание. Произносимые Степанидой слова казались
ей волшебными, хотя значение их она понимала далеко не всегда. Допустим, что
такое шелк и тафта, она знала, а вот "вечерний туалет с открытыми плечами"
представляла себе весьма приблизительно, что же до сладкого запаха трубочного
табака, это и вовсе казалось ей немыслимым. В деревне, где она выросла, мужики
делали самокрутки из табачных листьев, и дым от курева пах как угодно - горько,
противно, садняще, - но уж никак не сладко. Каждый день своей новой городской
жизни она ждала, что наступит тот самый перелом, который пророчила Степанида, и
ей удастся увидеть своими глазами то, что до сих пор было известно только из
рассказов, книг или немого кино. Хорошо еще, что в деревне Глаша ходила в школу
и выучилась грамоте, так что читать, пусть и не особенно бегло, умела и была
единственной, кто брал книжки у сельской учительницы, в прошлом - выпускницы
Смольного института. И кинопередвижка хоть и изредка, да посещала Глашину
деревню. Но книжки и кино про красивую жизнь - это одно, а увидеть ее своими
глазами, слушать ее звуки, обонять запахи - совсем, совсем иное...
Однако годы шли, а красивая жизнь все не приходила в просторную
квартиру Богдановых. Вместо нее приходили посетители к профессору, порой
понятные, а порой и загадочные, и даже страшные... Вот, например, в сороковом
году, Глаше было двадцать лет тогда. Посетитель к профессору пришел какой-то
чудной, не в ту дверь позвонил, что ведет прямиком в кабинет, а в другую,
общую. Глаша, как водится, открыла. Ростом она никогда не отличалась, не
маленькая была, но и не высоченная, так, средняя, и привыкла, что большинство
мужчин обычно выше ее ростом. А тут в квартиру вошел человек росточка совсем
небольшого, но так на нее посмотрел, что ее будто холодом сковало. И смотрел-то
как-то непривычно, не в глаза, а сперва на ноги, потом на живот, дальше -
вверх, на грудь, на плечи, а уж потом только на лицо. Глаша к месту приросла,
от ужаса даже поздороваться забыла. Тут же в прихожую Борис Саввич вышел, Глашу
отстранил и молча провел странного человека в свой кабинет. Глаша так и
осталась стоять как пришитая. Земапокойница - она в дверях гостиной стояла -
тоже побледнела, губы дрожат, иди, говорит, Глаша, к себе и не выходи пока,
чай, если надо, я сама подам. Только уж после, дня через три, Земфира
объяснила, что приходил в тот раз сам Берия - большой любитель скачек, узнавать
насчет наездника, который накануне сильно расшибся, вот Лаврентий Павлович и
решил приватным образом картину прояснить и доктора лично попросить, чтоб
повнимательней был. Ну, что такое просьба Берии - девушка уже и тогда понимала,
чай, не дурочка, похуже приказа будет. А Глашу с его глаз долой убрали на
всякий случай, потому как любовь всемогущего политика к молоденьким девушкам
давно известна.
Так что вместо праздничного блеска в квартиру Богдановых вползали
страх, недоверие и подозрительность, затопившие в те годы всю страну. И только
после войны Глафире удалось наконец увидеть то, о чем она так много слышала и
так долго мечтала. Вернувшись из эвакуации, овдовевшая Земфира вернула в старую
квартиру радость, смех, разговоры, танцы, словно влила под высокие потолки
новую жизненную силу. Такая перемена пришлась по вкусу не
...Закладка в соц.сетях
