Жанр: Электронное издание
Nastya18
... за стол с немытыми руками, то всем нельзя,
и их родителям, и бабушкам с дедушками, и мне, прабабке. Как только ребенок
хоть один раз увидит, что всем нельзя, а кому-то можно, - все,
считай, дело пропало. Больше он ни одного твоего слова не усвоит.
Попрощавшись с Полиной Петровной, Татьяна двинулась в сторону метро,
обдумывая то, что произошло. Ключи Пашковой она узнала сразу, ей даже не
нужно было подходить к ее квартире и проверять, подойдут ли они к замку.
Ключи были очень приметные: у Пашковой стояли две стальные двери с сейфовыми
замками итальянского производства. И обе они были заперты, когда
по вызову соседей приехала милиция. Точнее, не заперты на четыре оборота
ключа, а просто захлопнуты. Убийце не нужны были ключи, чтобы закрыть за
собой двери. Но они были нужны, чтобы войти в квартиру.
Нет, что-то не так... Убийца каким-то хитрым способом умудряется сделать
копии с ключей Пашковой, чтобы беспрепятственно проникнуть в квартиру
с целью совершения убийства хозяйки. Или с целью совершения кражи,
например, которая ввиду непредвиденного присутствия Инессы дома превратилась
в разбойное нападение и убийство. Допустим. Будет ли в таком случае
преступник вешать эти ключи на кольцо с брелоком? Не будет. Это полная
глупость.
Другой вариант. Преступник проникает в квартиру, истязает и пытает
хозяйку, а уходя прихватывает с собой второй комплект хозяйских ключей,
которые выбрасывает, едва выйдя из подъезда. А зачем он вообще их брал?
Тоже глупость.
Третий вариант. У преступника не было ключей, Пашкова сама впустила
его в квартиру. Далее - как в варианте номер два. Забирает вторые ключи
и выбрасывает их. Но зачем? Зачем?
То, что ключи именно вторые, а не первые, сомнений не вызывает, потому
что точно такой же комплект из двух ключей от сейфовых замков на
кольце с брелком лежал в прихожей на полочке рядом с входной дверью.
Разница была только в том, что брелок был другим и в комплекте Пашковой
наличествовал ключик от почтового ящика. Так что первым, основным комплектом
был именно тот, который обнаружили в квартире. Там же, на полочке,
лежали ключи от машины Инессы и от гаража, стало быть, это было место
привычного хранения ключей, которыми Пашкова пользовалась постоянно.
Что же за хитрость такая с этими вторыми ключами? Кто их взял и зачем
выбросил?
Глава 16
Нет, все-таки жизнь прекрасна! Черт возьми, она прекрасна и удивительна!
Особенно когда знаешь, что не придется через минуту умереть. Я
даже к Вике стал относиться более терпимо. Она, кажется, воспряла духом,
поняв, что можно получить желаемое, не пачкая руки в крови. Во всяком
случае, теперь она ведет себя со мной куда более дружелюбно и уже не
повторяет через каждые пять минут, что я сошел с ума.
- Где ты будешь жить? - спрашивает она меня ежедневно, как будто я
могу дать не тот ответ, что давал накануне.
- Не беспокойся обо мне, на улице я не останусь, - отвечаю я всякий
раз одно и то же.
- Ты переедешь к ней? - спрашивает она снова, подразумевая выдуманную
мною женщину, которая ждет от меня ребенка и ради которой я развелся.
- Возможно, - уклончиво говорю я.
- И ты твердо решил все оставить мне и не делить имущество?
- Да, да, да! Сколько раз нужно повторять одно и то же, чтобы ты наконец
это усвоила!
- Некрасиво, наверное, садиться на шею женщине, жить на ее площади и
тратить ее деньги, - задумчиво произносит Вика.
Это выводит меня из себя. А ее хахаль, интересно, как собирается поступить?
Красиво, что ли? Чем он отличается от меня, хотел бы я знать?
Тоже хочет переехать на Викину (и мою заодно) жилплощадь, ездить на ее
(и, между прочим, моей) машине и тратить деньги, которые я заработал за
последние два года. Так что же она из себя строит образец нравственности!
Но вспыхиваю я только в душе, и негодование тут же гаснет под прохладными
струями радости оттого, что я жив и в ближайшее время не умру. Я
так счастлив, что готов всем прощать. И в душе благодарен Вике за то,
что она не спрашивает: когда же я съеду с квартиры и предоставлю ей свободу
трахаться со своим сельским Ромео. Она проявляет чудеса деликатности
и ни единым словом, ни единым жестом не дает мне понять, что ей не
терпится от меня освободиться. Съезжать мне пока некуда. Лутов сказал,
что принять меня в центр они смогут только тогда, когда я закончу все
дела с опекунством и уйду из телепрограммы. Вике я наплел что-то невнятное
насчет временных трудностей, дескать, сейчас у моей возлюбленной
гостят многочисленные родственники, и мне там просто нет места. Вика
приняла это как должное, молча кивнула и больше вопросов не задавала.
Более того, она продолжала готовить мне еду и мыть посуду, покорная и
покладистая, как Золушка. Еще бы, чуть не угробила меня из-за своей неземной
страсти, теперь, наверное, мучается угрызениями совести. Ничего,
пусть помучается. Я свое отмучился, теперь ее очередь.
Лутов помогает мне побыстрее оформить документы по опекунству над матерью.
Собственно, помощь его заключается лишь в том, что все делается
не в порядке живой очереди, а быстро. Все остальное происходит своим чередом,
ибо основания для признания матери недееспособной очевидны всем и
каждому. Правда, одна ушлая чиновница все-таки спросила меня, криво ухмыляясь:
- Значит, вы хотите продать квартиру матери, а ее саму пристроить в
дом инвалидов?
- С чего вы взяли? Я хочу, чтобы за ней был надлежащий уход. Она будет
жить в своей квартире, но у меня должно быть право распоряжаться
этой квартирой, чтобы заинтересовать тех, кто будет за ней ухаживать.
Чиновница мне, кажется, не поверила, но меня это совершенно не волновало.
Пусть думает, что хочет. Я ведь действительно не собираюсь оставлять
мать без крыши над головой. Я только хочу, чтобы у меня были развязаны
руки, чтобы я мог жить, где мне нравится, ездить, куда мне нужно, и
заниматься тем, чем мне хочется, не думая каждые три минуты о том, что
надо хотя бы через день навещать сумасшедшую старуху.
Продюсерская компания, которая производила программу "Лицо без грима"
и еще несколько других программ, выразила сожаление по поводу моего скорого
ухода и уже подыскивает человека, который будет вместо меня ведущим
"Лица". Честно сказать, эта программа мне опротивела донельзя. Мне и
раньше-то было не по себе, когда Витя Андреев нагло вымогал деньги у
спонсоров и покровителей наших гостей, но получаемые в результате этого
суммы были столь велики, что неловкость быстро умолкала. Витя был шустрый
малый и не гнушался ничем, вплоть до шантажа. И где только он добывал
информацию, при помощи которой вытягивал из людей деньги, - ума не
приложу. А теперь, когда приходится унижать людей, чтобы сделать программу
скандальной и продать ее подороже, мне совсем тошно. Особенно неприятный
осадок остался после эфира с писательницей Томилиной. Собственно,
осадок появился не сразу, а когда я прочитал в газете статью о передаче.
Ведь то, что происходило в эфире, было прямым продолжением нашей
беседы во время знакомства, я спровоцировал ее, и она разговаривала со
мной, совершенно не думая о том, что люди, не слышавшие начала беседы,
поймут ее совсем иначе. Вот и резвая журналистка Хайкина истолковала
слова Томилиной абсолютно превратно, все поставила с ног на голову, все
исказила. Я вел себя некорректно по отношению к гостье, и она ставила
меня на место, чего я и заслужил. Как можно было из этого сделать вывод,
что Томилина всех поучает? Вопервых, не всех, а меня, Александра Уланова,
а во-вторых, все, что она говорила, было справедливым и правильным,
а мои вопросы и реплики - вызывающе глупыми и бестактными. Я бы еще понял,
если бы Хайкина написала материал в таком ключе, что, дескать, Уланов
довыпендривался и нашелся, наконец, человек, который смог публично
его осадить. Это было бы по крайней мере справедливо, потому что я сам
именно так и воспринимал ситуацию. Но то, что написала Хайкина, было чудовищным
по своей глупости и неприличным по тону и стилю. И я чувствовал
себя виноватым перед Томилиной. Ей-то за что досталось? Неужели только
за то, что она сказала насчет экранизации? Но об этом ее просил Дорогань,
он и меня предупредил. Собственно, за эти самые слова он и заплатил
деньги. Мне, а не ей. Так что бедная писательница вообще пострадала
безвинно.
Но слава Богу, эта омерзительная эпопея с публичным насильственным
раздеванием гостей заканчивается. Лутов уже просил, чтобы я подумал над
концепцией той передачи, которую буду делать для кризисного центра. Это
будет моя программа, мое детище, я сделаю ее такой, как мне самому хочется,
не думая о деньгах. Есть ли большее счастье для творческой личности,
чем возможность самовыражаться, не считая при этом копейки, не
заглядывая просительно и униженно в глаза сытым богатеньким спонсорам и
не наступая себе на горло, чтобы сделать это "самовыражение" более прибыльным!
Вика по поводу статьи Хайкиной выразилась неожиданно резко. Она, как
выяснилось, видела передачу, более того, являлась поклонницей Томилиной,
что оказалось для меня новостью. Я и не знал, что моя жена любит детективы.
Правда, Вика призналась, что книги Томилиной она стала читать совсем
недавно, месяца два назад, и я понял, что это, скорее всего, вкус не
Викин, а ее любовника. Немудрено, что я об этом не знал.
- Саша, ты должен позвонить Томилиной и извиниться перед ней, - заявила
моя бывшая супруга.
- За что? Разве статью написал я?
- Ты вел себя так, что дал повод написать этот мерзкий пасквиль. Тебе
нужен был скандальчик - ты его получил. Ты что же думаешь, что я слепая
и ничего не вижу? С тех пор, как погибли Витя и Оксана, тебя как подменили.
Я думала, это их смерть так на тебя подействовала, но теперь-то я
понимаю, что ты просто не мог разобраться со своей личной жизнью. Ладно,
это твои проблемы, но при чем тут люди, которых ты приглашаешь на передачу?
Почему они-то должны страдать из-за того, что у тебя в душе смута?
Ты завел себе любовницу, она ждет от тебя ребенка, ты собираешься разводиться
со мной - а в результате достойная и талантливая женщина получает
такой плевок в лицо. Неужели тебе не стыдно?
- Нет, мне не стыдно, - спокойно ответил я, хотя при этом, конечно,
врал. Мне было стыдно, и еще как!
Этот разговор состоялся поздно вечером. Я пришел домой (интересно,
сколько еще времени я буду называть эту квартиру своим домом? Наверное,
недолго), так вот, я пришел домой около десяти часов, Вика явилась почти
в одиннадцать и сразу завелась насчет статьи. Я понял, что она чем-то
раздражена и пытается сорвать злость на мне. "Наверное, милый оказался
не на высоте", - злорадно подумал я.
Заявив Вике, что мне совершенно не стыдно, я демонстративно начал
раскладывать стоящий в гостиной диван, на котором спал после развода. Но
Вика не захотела понимать мой более чем прозрачный намек на усталость и
желание остаться одному.
- Саша, я понимаю, ты больше меня не любишь, но это не означает, что
ты должен отвергать каждое сказанное мной слово. Давай поговорим спокойно,
- предложила она.
Я разложил диван и с размаху плюхнулся на него, раскинув в стороны
руки и ноги.
- Ну давай, вещай, прорицательница, - снисходительно разрешил я.
Вика проглотила оскорбление, не моргнув глазом. Да, великая вещь -
чувство вины! Что с людьми делает, а?
- Я знаю, как вы делали деньги раньше, - сказала Вика очень спокойно.
- Я все знаю, Саша. Мне Оксана рассказывала.
Я мгновенно сел, весь подобравшись, словно перед лицом опасности. Она
что, шантажировать меня собралась? Очень интересно.
- Я никогда не призналась бы тебе, что знаю об этом, если бы ты не
развелся со мной. Ты поступал мерзко, но я очень тебя любила и не хотела,
чтобы тебе было стыдно передо мной. Ты думал, что я ничего не знаю,
и так было лучше. Потому что если бы ты понимал, что я все знаю, но продолжаю
тебя любить, ты бы, наверное, перестал меня уважать. Это сложно,
Саша... Я дорожила твоим отношением, я дорожила нашей любовью и поэтому
молчала. Я не могла перестать тебя любить и была противна сама себе, но
все равно любила. В конце концов, все как-то делают деньги, потому что
всем надо жить, а ты по крайней мере никого не убиваешь и не обкрадываешь.
Я закрыла на все глаза. Когда ребята погибли и ты резко изменил тональность
передачи, я поняла, что с этой грязью покончено, ты теперь зарабатываешь
на скандалах, что не менее противно. Началась другая грязь.
Но я готова была мириться и с этим, потому что люблю тебя. Ты следишь за
моей мыслью?
- С трудом, - сквозь зубы процедил я, ошалев от такого неприкрытого
цинизма. Она меня любила, она меня до сих пор любит, она хотела закрыть
глаза на все, что мешает нашей любви, а сама в это время укладывается в
постель с любовником и нанимает убийцу, чтобы избавиться от меня и бросить
к ногам своего нового мужа все эти "грязные деньги" и все, что на
них куплено! Да как у нее язык поворачивается! Неужели я так плохо знал
свою жену?
- Повторяю, чтобы тебе легче было понимать меня, - сказала она тоном
терпеливой учительницы, объясняющей двоечнику теорему Пифагора. - Я
знаю, что все средства массовой информации работают ради денег, а не ради
информации. Но пока это касалось телевидения и тебя, Александра Уланова,
я терпела, потому что люблю тебя. А журналистку Хайкину я не люблю,
я ее не знаю, она мне никто. И я хочу, чтобы ты мне ответил: зачем
она это написала?
Я пожал плечами.
- Не вижу связи между первым тезисом и вторым. Откуда я знаю, зачем
она это написала? Захотела - и написала, вот и все. Может, ей Томилина
не нравится.
- Саша, не прикидывайся идиотом, - сердито сказала Вика. - Ты же
прекрасно понимаешь, что Хайкиной заплатили за этот текст. Ты знаешь,
кто это сделал?
- Да перестань ты выдумывать! - взорвался я. - Никто никому не платил,
просто любой газете нужен оскорбительный материальчик, потому что
народ обожает его читать. Газета должна хорошо продаваться, и ради этой
цели в ход идут любые средства. Кто такая Томилина, чтобы платить за материал
о ней? Обыкновенная писательница, каких сотни и тысячи.
- Но ни об одном из твоих гостей таких публикаций не было. Ты прав,
кто такая Томилина в ряду остальных? У тебя на передаче были и бизнесмены,
и кинодеятели, и врачи, и политики - кого только не было, и выглядели
они на экране далеко не лучшим образом, в отличие от Томилиной, но
почему-то гадости написали именно о ней. Почему, Саша? Я хочу знать, в
чем тут дело.
- Почему? Да потому, что всегда под рукой были другие поводы написать
язвительную статью, а сейчас случилось затишье, кинулись искать по сусекам,
кого бы грязью полить в завтрашнем номере, а тут "Лицо без грима"
на глаза попалось. И вообще я не понимаю, почему ты так близко к сердцу
это принимаешь. Ты что, знакома с Томилиной? Чего ты завелась на ночь
глядя?
- Потому что я знаю, что никакой журналистки Хайкиной нет. Нет ее,
понимаешь? Это миф. И я хочу знать, почему кто-то, оскорбляя в прессе
моего мужа, прячется за псевдоним. Саша, я боюсь.
- Я уже не твой муж, - брякнул я первое, что пришло в голову.
Но Вику эта реплика не смутила. Она упорно шла к цели, которую видела
перед собой. Однако я, к сожалению, этой цели не видел, как ни силился
разглядеть.
- Это не имеет значения. Мы прожили вместе много лет и продолжаем пока
что жить под одной крышей. И когда у тебя начнутся неприятности, они
коснутся и меня. Если сейчас в дверь позвонят и в квартиру ворвутся вооруженные
головорезы, которые захотят свести с тобой счеты, они не станут
разбираться, оформили мы развод или нет.
Я в изумлении воззрился на нее.
- Что ты несешь? Какие головорезы? Почему они должны врываться и сводить
со мной счеты? Ты в своем уме, Виктория?
- Да! - заорала она. - Я в своем уме! А вот ты, помоему, нет! Ты жил
на деньги, которые вытягивал из людей Андреев, и что же ты надеешься,
что все тебя за это безумно любят? Что все приняли это как должное и на
все закрыли глаза, как я их закрывала? Я вообще не понимаю, почему ты до
сих пор жив после всего этого. Я молчала, потому что любила тебя, а они,
онито почему молчали и не трогали тебя? Я каждый день с ужасом ждала,
что с тобой что-нибудь случится. И я уверена, что Витю и Оксану убили
из-за этого. А ты - следующий.
- Тише, тише, - успокаивающе произнес я, - все соседи тебя услышат.
Сбавь тон. Хорошо, я - следующий. Дальше что? Каким боком ты сюда прицепила
статью о Томилиной?
- А ты не понимаешь? - Вика заговорила тише, но все так же возбужденно.
- Статья была не о Томилиной, а о тебе. По тебе там как следует
прошлись и ноги вытерли, а Томилина - так, повод, ничего больше. Их основная
мишень - ты. Попался им под руку хороший писатель - они и по нему
проехались, а чего там, подумаешь, стерпит. Послушай теперь, что я по
этому поводу думаю. Пока был жив Андреев, они вас не трогали, потому что
у Виктора было против них какое-то оружие. Он умел с ними разговаривать,
с каждым из них, иначе они не платили бы вам за программу. Каждый был
чем-то замаран или чем-то ему обязан. Ты знаешь, что Андреев работал в
КГБ и ФСБ?
- Нет, - растерянно ответил я.
Я действительно этого не знал. Ну надо же! А Вика-то откуда это знает?
- Работал. И на всех этих бизнесменов и предпринимателей у него была
куча компромата. Они его боялись, поэтому платили и молчали. А теперь
его нет в живых. И они хотят получить свои денежки обратно. Или стереть
тебя с лица земли, сломать твою карьеру и жизнь. Саша, я подозреваю, что
статья заказная, это начало акции против тебя. Вспомни, что там написано:
передача умерла, я больше никогда не включу телевизор в привычное
время, ведущий истощил все запасы интеллекта, ни один уважающий себя деятель
не сочтет возможным участвовать в этом шабаше, а если кто и примет
участие, то это человек не достойный ни внимания, ни уважения, потому
что все кругом куплено. И это только начало. Завтра появится еще какаянибудь
публикация, еще более резкая, послезавтра - еще одна. Я знаю этот
механизм, каждая следующая статья будет все более грубой и безжалостной,
потому что расчет идет на психологию толпы. Первый удар может быть совсем
легким, даже незаметным, но если человек его пропускает и молча отступает,
не давая сдачи, то обязательно следует еще один удар, потом еще
и еще, и в избиение включаются все присутствующие, потому что действует
мощный стадный инстинкт "на добивание". Уже никто не помнит, чем провинился
человек и велика ли его вина, все думают только о сладости нанесения
ударов и наслаждаются видом чужой боли и унижения. Возьми годовые
подшивки газет и проследи развитие любого скандала, ты сам поймешь, как
это происходит. Ты прав, Томилина тут действительно ни при чем. Но тебе
должно быть стыдно, что из-за этой истории пострадал ни в чем не повинный
человек.
- Мне не стыдно, - холодно сказал я, - мы, помоему, этот вопрос уже
прояснили. Чего ты добиваешься? Чтобы я позвонил Томилиной и извинился?
У меня нет ее телефона.
- Как же ты с ней связывался?
- Через Дороганя. Он мне ее сосватал, он же и привез в студию. Чего
еще ты от меня хочешь?
- Я хочу, чтобы ты не пропускал удар, пока не стало поздно. Делай же
что-нибудь, Саша, я тебя умоляю!
Ее глаза налились слезами, губы задрожали.
- Я не хочу, чтобы тебя сломали и испортили тебе жизнь. Положа руку
на сердце, ты это заслужил, но я люблю тебя и не хочу, чтобы разразился
скандал, который тебя угробит как тележурналиста. Ты вел нечестную игру,
грязную, отвратительную, но ты талантливый человек, ты талантливый журналист,
и будет несправедливо, если все это погибнет.
Я с трудом сдерживался, чтобы не сказать ей все, что думаю по этому
поводу. И любит она меня, и талантливый я, и простить она меня готова за
все мои игрища с грязными деньгами, и о моей карьере-то она заботится,
невзирая на то, что я ухожу к другой женщине и готовлюсь стать отцом
(якобы, ха-ха!). Но я твердо помнил: моя жена хотела меня убить, и, если
я дам ей понять, что знаю об этом, мне конец. Я до сих пор жив только
лишь потому, что вовремя нашел возможность отступить, предоставив ей
право распоряжаться всем имуществом и сделав вид, что хочу создать новую
семью. Как только она поймет, что все это вранье, что я знаю о заказе,
она меня все-таки убьет. Зачем оставлять в живых мину замедленного
действия, которая может взорваться в любой момент? Поэтому я должен делать
вид, что не знаю ни о киллере, ни о любовнике. И хлопая ушами, как
африканский слон, слушать Викины истерические выкрики о том, как она меня
любит. Конечно, она была права, если не во всем, то во многом, я-то
ни секунды не сомневался в том, что Витю и Оксану убили те, кто платил
за передачи. У кого-то гонор взыграл. А может быть, еще какие-то причины
были, но то, что взрывное устройство в Витину машину подложили именно
"спонсоры", было для меня несомненно. И статья Хайкиной тоже была направлена
против меня, а бедная беременная толстуха Томилина случайно попала
под каток. Дальше все будет развиваться по той схеме, о которой мне
только что так красочно поведала моя бывшая супруга. Все правильно.
Только меня это больше не волнует. Я не собираюсь оставаться на телевидении,
поэтому пусть с моей репутацией делают что хотят, хоть режут на
кусочки, хоть задницу ею подтирают. Я буду работать в центре у Лутова и
заниматься совсем другими программами, которые будут покупать не только
российские каналы, но и телевидение во всем мире.
- И каких же действий, позволь спросить, ты от меня ожидаешь? - насмешливо
поинтересовался я, снова вытягиваясь в горизонтальном положении.
- Кстати, откуда тебе известно, что никакой Хайкиной не существует?
- Я узнавала. Ты, вероятно, забыл, что мы с тобой вместе учились на
факультете журналистики, и у меня среди газетчиков знакомых не меньше,
чем у тебя. В редакции этой газеты журналистки с такой фамилией нет. Более
того, это имя не является хорошо известным псевдонимом. Очень часто
журналисты материалы по одной проблеме дают под настоящей фамилией, а по
другим проблемам или в других изданиях публикуются под псевдонимами, но
в принципе из этого никто секрета не делает и все обычно знают, чей это
псевдоним. А в случае с Хайкиной никто ничего не знает. Или знают, но не
говорят. И это означает, что дело тут нечисто.
Я не мог не согласиться с ней. Журналисты обожают кичиться тем, что
посмели поднять руку на когото, и никогда не скрывают авторства скандальных
материалов, напротив, всячески его подчеркивают: вот какой я
смелый, бесстрашный и принципиальный, смотрите на меня! Если же человек
пишет такой материал, но при этом скрывает свое имя, это уже попахивает
"заказухой", к тому же хорошо оплаченной.
Вике надоело стоять надо мной в позе оскорбленной невинности, она
присела на краешек дивана рядом со мной, обхватила руками колени и тяжело
вздохнула. Через прозрачную ткань блузки мне было видно, что бретелька
бюстгальтера у нее съехала с плеча, и от этого Вика, изменявшая
мне с провинциальным красавчиком, казалась еще более противной. Я уже с
трудом выносил ее присутствие, особенно такое близкое, и отодвинулся подальше.
- Вика, я хочу спать. И я не собираюсь ничего предпринимать в связи
со статьей. Пойми это раз и навсегда и оставь меня в покое.
Она долго молча смотрела на меня, и глаза у нее были такими же, как
когда-то давно, когда мы ссорились и виноватым был я. Она в таких случаях
глядела на меня с немым укором и выражением безграничной нежности и
сочувствия, потому что знала, что я сознаю свою неправоту, но никогда не
наберусь мужества в ней признаться. Я раньше всегда бывал благодарен ей
за это сочувствие, потому что Вика принимала меня таким, каким я был, и
не добивалась от меня покаянных речей. Она просто знала, что я все понимаю,
но ни за что не скажу нужных слов и не попрошу прощения. Однако
сейчас мне ее сочувствие не было нужно. Она нашла себе другого, она хотела
убить меня, чтобы не делить деньги, и я отрезал Вику от своего
сердца, как отрезают от куска сыра заплесневелый край. Мне было больно,
но я это сделал.
Не дождавшись от меня больше ничего, она встала и ушла в спальню.
Следователь, которому Татьяна Образцова передала неоконченные дела,
ничего не имел против того, что где-то в сейфе у нее завалялся не приобщенный
к делу протокол. Протокол допроса свидетеля и изъятия ключей был
оформлен задним числом, когда Татьяна еще числилась "при исполнении".
Конечно, это был подлог, но вполне невинный.
- Ага, давай, - сказал он, протягивая руку и не глядя на Татьяну, потому
что в этот момент ему позвонили по телефону.
Она терпеливо дождалась, пока коллега закончит выяснять, когда же наконец
будет готово заключение экспертов по фальшивым стодолларовым купюрам.
Разговаривать с этим следователем ей было легко, потому что был он
мужиком незатейливым, со всеми сразу переходил на "ты", а его круглое
чернобровое лицо излучало такое простодушие и дружелюбие, что как-то не
хотелось обижаться на панибратство.
- Ваня, ничего, если я немножко покопаюсь со своими бывшими делами? -
осторожно спросила Татьяна.
Она поставила себя на его место и поняла, что сама, конечно, возражала
бы. У дела не должно быть двух хозяев, иначе потом концов не соберешь.
Но Иван придерживался, судя по всему, иного мнения, потому что весело
улыбнулся и подмигнул.
- Валяй. Как чего накопаешь - неси в клювике. Чего тебе дома-то не
сидится, Образцова? Скучаешь?
- Скучаю. Делать нечего. Да и привыкла. Знаешь, незаконченное дело
как зуд, покоя не дает. И идеи кое-какие появились.
- По всем делам?
- Нет, по убийству Пашковой.
- Ах, колдунья... - протянул Иван. - Да
...Закладка в соц.сетях
