Жанр: Электронное издание
krap-v15
...... Ты ведь еще придешь,
верно?
- Да... - выдохнул Саня. И с сожалением снял с плеча Беню, отдал Костику.
- Приходи, - сказал Костик.
На автобусной остановке случилась новая неожиданность. Там стоял профессор
Денисов. И что было делать? Не прятаться же было!
- Папа...
- Ба! Ты откуда здесь?
- Я... Мы то есть... - Саня оглянулся на Даниила Корнеевича, который провожал его.
- Давай-ка, дружище, выкладывай папе все как есть, - посоветовал тот.
- Да, конечно... Во-первых, меня выставили с уроков...
И Саня изложил события.
- А потом мы познакомились, читая объявления на столбе, - перебил его Даниил
Корнеевич. - У нас нашлись общие интересы в области маринистики, и я пригласил
Саню в гости.
- Весьма вам благодарен, - произнес профессор Денисов довольно сдержанно. И
обратился к сыну: - Не исключено, что ты прав в оценке своего боевого поведения.
Кстати, очень для меня неожиданного... Однако перспектива объяснения с Юлией
Геннадьевной меня все-таки не радует.
- Но это твой отцовский долг, - бодро заявил Саня. Он почуял, что в глубине души
папа доволен его отвагой.
- Не спорю. Но не забывай и о своем долге. В частности, он состоит в следующем:
когда тебя снова попрут из школы, не болтайся нигде, а сразу иди домой. И не
стремись к уличным знакомствам. Не всегда тебе повезет встретить такого
человека, как... - Он посмотрел на Даниила Корнеевича вопросительно и
выжидательно.
Тот светски наклонил клочкастую голову:
- Вострецов. Работник краеведческого музея и корреспондент "Молодежной смены"...
- Весьма рад. Профессор Денисов, завкафедрой зарубежной истории...
- Ого! - резво обрадовался Даниил Корнеевич. - Так это ваша статья о раскопках
неизвестного города на Южном Урале? В "Голосе науки"!
- Читали? - слегка оттаял папа. - Чрезвычайно приятно...
- Да! И еще очерк в "Музейной хронике". О библиотеке потомков генерал-адмирала
Апраксина. Крайне интересный материал.
Папа начал потихоньку расцветать.
- Кстати! - вспомнил Даниил Корнеевич. - У нас, по-моему, есть общий знакомый.
Сергей Каховский. Он был аспирантом при вашей кафедре.
- Как же, как же! Отлично помню! Куратором его был не я, но по византийской теме
наши интересы соприкасались, и мы... Да! А где он сейчас? В Москве?
- Он перевелся в Севастополь, поближе к любимому Херсонесу...
Эта встреча Вострецова с отцом во многом упростила дальнейшие события. Мама не
стала охать, почему ребенок повадился каждый день ездить неизвестно куда и к
кому. После папиного рассказа согласилась:
- Если у него не сложились отношения в школе, может быть, найдет друзей хотя бы
на стороне...
А в школе отношения действительно "не сложились". Теперь и с Юлией Геннадьевной.
Перед майскими праздниками она сказала:
- Конечно, пионерская организация уже не такая, как раньше, но мы, я думаю, все
равно должны создать в классе отряд. Кто хочет стать пионером?
Хотели не все. Примерно половина. Это Юлию Геннадьевну раздосадовало. И, глядя
на Денисова, она произнесла:
- Но уж драчунов-то, которые даже не догадались попросить прощения, думаю,
принимать в любом случае не следует.
А Саня вовсе и не поднимал руку! Вернее, поднял, но только чтобы поправить
волосы.
- Вы ошиблись, я не напрашиваюсь.
А красный галстук он все равно получил. В строю, на пирсе водной станции клуба
"Металлист". Был праздник, и под барабанную дробь Костика на мачту подняли
оранжевый, с белым солнцем и синим корабликом флаг, и Саня Денисов пообещал быть
верным морскому отряду. Название отряда было вышито на галстуке золотыми буквами
по краю алого синтетического шелка.
Увидев Денисова в пионерском галстуке, Юлия Геннадьевна подняла крик. И хотела
даже собственными руками галстук "этого самозванца" снять. Саня выскочил из
класса. Недалеко от школы был телефон-автомат.
- Корнеич! Добрый день...
Вострецов примчался через десять минут. Больше Саню не трогали. Ни из-за
галстука, ни вообще. Хотя, казалось бы, причин даже прибавилось. Саня ходил
теперь на уроки в отрядной форме - в синих шортах с флотским ремнем и оранжевой
рубашке с нашивками и с якорями на погончиках. Одно удовольствие поцепляться за
шевроны и погончики Маринованного Сверчка. Однако не цеплялись... Впрочем, был уже
самый конец учебного года.
Дни тогда наступили уже совсем летние, и отряд наконец спустил на воду свою
легонькую фанерную шхуну.
Старое было суденышко, но все еще быстрое. И Саня задохнулся от восторга, когда
шхуна, лихо накренившись, набрала ход и тихонько зазвенела от скорости.
- Шверт поет, - заметил сидевший у руля Корнеич.
Саня уже знал, что шверт - это стальной тонкий плавник, его выдвигают из днища
судна. Вот этот звонкий металлический лист и вибрировал, рассекая воду.
- С точки зрения гидродинамики это, наверно, не очень здорово, - сказал
Корнеич. - Но зато какая музыка для души, а! - И глянул на Саню. - Вот потому и
название такое. У шхуны и у отряда.
...С той поры прошло уже ой-ей-ей сколько времени. Ревучий Ромка стал спокойным
двухлетним карапузом и начал ходить в ясли. Тощий котенок Беня вымахал в
упитанного тигра Бенедетто - грозу окрестных котов. Саня познал радости парусных
плаваний и премудрости корабельной оснастки. И среди людей из таверны "Сундук
Билли Бонса" было ему хорошо как нигде. Первые две недели он звал Вострецова по
имени-отчеству, а потом стал называть, как и все, Корнеичем...
Чего, казалось бы, еще желать в жизни? Есть любимое дело, защита от недругов,
есть надежные товарищи... Но среди них - действительно надежных, действительно
замечательных - пока не было такого, кто стал бы самым-самым. А мечтой по такому
другу томится, наверно, всякий человек. Или, по крайней мере, многие... И все-таки
странная это штука - человеческое сердце. Разве поймешь, по каким законам
рождаются в нем привязанности. Почему больше, чем к кому-то в отряде, потянуло
Саню Денисова к хмурому и колючему Дане Рафалову? Сперва год назад, на
теплоходе, а потом здесь, после переезда и новой встречи. Разве объяснишь?..
Да и не объяснять надо было теперь, а для полного спокойствия души соединить их
вместе: Кинтеля и маленький отряд с трепещущим, как флаг на ветру, именем
"Тремолино".
ДЖОЗЕФ КОНРАД И МУЗЫКА
Кинтель и дед увязывали книги в пачки.
- Эту не надо, - сказал Кинтель, - она не наша, мне Корнеич дал почитать.
- О! Джозеф Конрад!.. Ну и как? Читал?
- Естественно, - отозвался Кинтель тоном Салазкина.
- Многие считают, что Конрад устарел...
- Только не "Зеркало морей"! Она вообще... как целая морская энциклопедия. И вот
еще, смотри... - Кинтель открыл начало последней главы, ее название. "Тремолино".
- Выходит, ваша компания называется так в честь Джозефа Конрада?
- Ну, не в честь, а... по созвучию. Он тут пишет про двухмачтовую баланселлу с
латинскими парусами, очень быструю. Она даже дрожала от скорости. А у Корнеича и
у ребят была двухмачтовая яхта. Типа бермудской шхуны. Тоже очень легкая на
ходу. Сперва ее хотели окрестить "Мушкетером", а когда испытали, дали название
как у Конрада...
- Я, по правде говоря, забыл, что оно означает.
- Это по-итальянски. От слова "тремоло". Значит "дрожащий", "трепещущий". А
"тремолино" - это уменьшительное. Вроде как "трепещущий малыш". Трепещущий не от
страха, а от скорости. И от радости, что такая скорость...
- Весьма поэтично, - откликнулся дед, но уже с ноткой озабоченности. - Давай-ка,
однако, поторапливаться. А то явится Варвара Дмитриевна, и оба мы будем дрожать
и трепетать, когда она увидит такой кавардак.
- Мне-то что, - хмыкнул Кинтель. - Это ты трепещи. На то ты и есть молодой муж...
- Он со смехом увернулся от подзатыльника, но запнулся за книжную стопку и
растянулся на полу. Встал, кряхтя и потирая бока.
- Рукоприкладство в ответ на критику. Я травмирован и работать не могу... Толич,
мне пора к ребятам, мы там карту рисуем... Ой, чуть не забыл! Можно я возьму туда
на недельку твой альбом со старинными картами? И вот эту, со стены...
- Еще чего!
- Ну, То-олич! Нам надо кое-что срисовать, чтобы... чтобы получилось как в
старину. Шрифты скопировать и обозначения...
- Что, у вашего Корнеича мало морских карт?
- Они современные, а старых нету...
- Потащишь куда-то такую редкость! Эта карта не покидала дом больше ста
семидесяти лет.
- Все равно ведь придется скоро покинуть... Толич, не жадничай. Санькин отец не
побоялся "Устав" мне дать, а ты...
- А я вредный... Ладно, шут с тобой, только сперва увяжешь все книги.
- Да я и так уже опаздываю!.. Я потом все один упакую, не волнуйся!
- Когда это потом... - проворчал дед.
- А куда спешить? Переездом пока и не пахнет...
Дед и тетя Варя расписались в ЗАГСе в середине октября. Тихо, скромно, без
всякой свадьбы. И сразу стали решать вопрос о совместной жизни. Здешнюю квартиру
и двухкомнатную тети Варину решено было поменять на трехкомнатное жилье. На
Кинтеля по этому поводу нашло однажды грустно-подозрительное настроение, и он,
надувшись, сказал деду:
- Я вам небось там и не нужен буду...
- Дурень, - ответил дед. И прибавил с какой-то виноватостью: - Комнату себе
выберешь лучше прежней.
- Ну уж, "лучше". Небось потолки низкие. И вообще... Толич, тебе не жаль отсюда
уезжать? Ты ведь здесь родился.
- А что поделаешь, - насупился дед. - Все равно к весне дом снесут. Сам знаешь...
О том, что дом должны снести, говорили давно, однако Кинтелю не верилось. Уже
один за другим стали уезжать на новые квартиры жильцы первого этажа, но все
равно казалось, что с домом ничего не случится. С таким привычным, с таким
прочным... Кинтель так и сказал.
- Никакой он не прочный, - вздохнул дед. - Стропила все сгнили. И сырость в
стенах. Говорят, ремонт себя не окупит. К тому же по генеральному плану здесь
должна пройти улица - от моста до нового театра.
- Да театра-то еще нету! Его сто лет не построят! А дом развалить у всех руки
чешутся!
Дед сказал, что разваливается вся страна, кто тут будет думать о каком-то старом
доме.
Кинтель не считал, что страна совсем уж разваливается. Конечно, жизнь делалась
все дороже и голоднее, даже ходили слухи про карточки на хлеб. И главное, люди
повсюду посходили с ума. Однажды в таверне "Сундук Билли Бонса" маленький,
всегда насупленный пацан по прозвищу Муреныш смотрел, как на экране лупят из
минометов не то грузины по осетинам, не то азербайджанцы по армянам, потом
плюнул, вытер ладонью брызги со штанов и произнес:
- Вовсе мозги проквасили. Взрослые называются...
Но пальба, стотысячные митинги и таможенные споры были где-то далеко, в других
республиках или на окраинах России. А Преображенск время от времени лишь
потряхивало забастовками: то встанут автобусы, то прекратят работу
парикмахерские. Три дня, на радость ученикам, бастовали и педагоги. Требовали
добавки к зарплате. Дружно так! В школе, где учился Кинтель, не поддержал
забастовщиков лишь Геннадий Романович. Высказался почти как Муреныш:
- У вас что, вовсе мозги прокисли? Ребятишки-то при чем, их кто учить будет?
"Штрейкбрехера" заклеймили на стачечном комитете и постановили, чтобы убирался
из школы. Геночка плюнул на "эту бабью ассамблею" и ушел. Говорят, подался в
кооператив...
Но в общем-то жизнь была не такая, чтобы ударяться в панику. И главное - дружно
жил и не думал разваливаться маленький отряд "Тремолино".
Нельзя сказать, что Кинтель прижился в "Тремолино" сразу. Сперва он ходил на
Калужскую только ради Салазкина, чтобы не обидеть его. Кинтель понимал, что
винить надо лишь себя, для отчужденности не было никаких причин. Он видел, что
ребята отличные: как раз такие, каких он хотел записать в экипаж, когда мечтал о
своем пароходе. И Кинтеля они встретили хорошо и спокойно, как давнего
знакомого. Но были они в своем "Тремолино" как-то уж чересчур завязаны друг на
друга. Одна семья, где все понимают каждого с полуслова. Они знали свои корни:
историю прежних отрядов, из которых вырос "Тремолино", судьбы тех, кто был в
этих отрядах раньше.
Иногда Корнеич пускал на разболтанном видике кассету с записью старых отрядных
кинохроник и самодельного фильма "Три мушкетера". И весь народ смотрел это как
про самих себя, хотя на экране сражались на рапирах, шли через пенные гребни на
фанерных яхтах, шагали через лесную чащу и лупили палочками по коже высоких
черных барабанов мальчишки семидесятых и восьмидесятых годов. Барабанщики
"Эспады", "Мушкетера", "Синего краба" и, наконец уж, "Тремолино"...
Была на этой пленке и песня о трубаче. Ее пел в окружении пацанов худой смуглый
паренек с тонкой полоской усиков на нервной губе. Длинноволосый, с
продолговатыми, какими-то "марсианскими" глазами. Тот, кто придумал эту песню.
- Гена Медведев... Кузнечик... - шепотом говорили ребята. И с печалью.
Но даже эта песня не приближала Кинтеля к "Тремолино". Это была их песня, это
был их Кузнечик. Их печаль оттого, что Кузнечик навсегда остался в прокаленной
афганской земле...
Единственное, что связывало Кинтеля с отрядом, был Салазкин. Но он, оказавшись
здесь, как бы растворялся среди обитателей "Сундука Билли Бонса", а Кинтель
оказывался в сторонке.
Впрочем, внешне все выглядело нормально. И когда проводили занятия по парусной
оснастке (а такое случалось), и когда обсуждали проект новой шхуны с бермудскими
парусами, Кинтель не чувствовал себя совсем уж новичком: кое в чем он
разбирался. Но если собирались просто так, "на огонек", он держался в уголке или
ускользал на кухню, чтобы помочь Тане, жене Корнеича. Та принимала его помощь с
благодарностью. И кажется, вообще понимала Кинтеля лучше других. Однажды
сказала:
- Ну, Данечка, быть тебе корабельным поваром. Даже Маринка годится тебе лишь в
младшие поварята.
И Кинтель мгновенно почуял: она хочет помочь ему. Дело в том, что каждый вносил
в "Тремолино" что-то свое. Или какое-то умение, или черту характера, или даже
какую-то необходимость особой заботы (как, например, Муреныш с его домашней
неустроенностью). Эти способности, черточки, горести и радости как раз и
создавали тот сплав настроений, который был воздухом "Тремолино". Был в этом
сплаве и несильный, но чистый голосок Салазкина, когда один из старших
мальчишек, Юрик Завалишин, брал гитару, и все пели песни, которых Кинтель раньше
никогда не слышал (кроме "Трубача").
Кинтель петь не умел и стеснялся. Это ему легко прощали, как остальным прощали
всякие другие недостатки: например, излишнюю дурашливость Витальки Не Бойся
Грома или стремление маленького Костика то и дело постукивать в барабан, с
которым он был неразлучен.
У Кинтеля не было ничего, что могло бы добавить экипажу "Тремолино" новых
красок. Его легко взяли в компанию, но так же легко - он чувствовал это - могли
обойтись и без него. Потому что не принимать же всерьез умение готовить макароны
с жареным луком.
"Может, это потому, что я здесь тринадцатый, несчастливый?" - грустно усмехался
про себя Кинтель.
Кроме него, ребят в "Тремолино" была ровно дюжина. Одиннадцать мальчишек и
деловитая Маринка - отрядный "лекарь, пекарь и аптекарь". У Маринки был брат
Андрюшка, на год младше. Бесстрашное создание с остреньким смуглым лицом и
глазами, вечно жаждущими справедливости. Он лез отстаивать эту справедливость на
улице, в своем дворе, в школе. Недели не проходило, чтобы Корнеич не кидался
вытаскивать его из очередной истории. А еще были Сержик Алданов и Паша Краузе -
самые "ветераны" отряда и неразлучные друзья, шестиклассник Игорь Гоголев (по
прозвищу И-го-го), сочинявший стихи не хуже, чем Глеб Ярцев в классе Кинтеля, и
тихий, немного похожий на Салазкина Сенечка Раух. И девятилетний неприкаянный
Илька Мурзаев - Муреныш, - живший больше у Корнеича, чем дома. Он был
одновременно и ласковый, и упрямо-самостоятельный. Большеглазый, чернявый,
нестриженый...
Именно благодаря Муренышу кончилось в отряде скрытое отчуждение Кинтеля.
Однажды Муреныш взгромоздил у стеллажа самодельную стремянку и полез к верхней
полке. Что ему там понадобилось, неизвестно, он ведь никогда не объяснял.
Потянул с полки увесистую подшивку журнала "Морской флот", не удержал, не
удержался сам. Муреныша поймали еще в середине полета. Но книги, которые
посыпались за ним, поймать не смогли.
А следом за книгами со звоном упал на половицы помятый, но блестящий пионерский
горн.
Кинтель отпустил невредимого Муреныша и поднял трубу. Поправил загнувшийся край
внешнего венчика. Горн был с мундштуком. С таким же, как на той фанфаре, которую
дали однажды Кинтелю в "гусарском" оркестре.
Виталик Не Бойся Грома радостно подскочил:
- Ой, я и не знал, что у нас труба есть! Откуда?
- Да разве ж я помню, - недовольно отозвался Корнеич, он перепугался за
Муреныша. - Кажется, от давних киносъемок осталась, кто-то герольда на рыцарском
турнире изображал... По правде-то у нас горнистов почти не было. Лишь в самом
начале были. А в "Мушкетере" и в "Синем крабе" уже ни одного. Только
барабанщики.
Все привычно глянули на знакомую фотографию. И Кинтель. Снимок был большущий,
пятьдесят на шестьдесят, в раме и под стеклом. На фотографии - десятилетний
Данилка Вострецов в парадной форме барабанщиков "Эспады": с плетеным капроновым
аксельбантом на рубашке, в лихо заломленном берете, в белой портупее. Слегка
взъерошенный ветром и собственной радостью, он сиял веснушчатым лицом и от души
лупил в барабан, растопырив колючие локти и расставив среди подорожника и
клевера щедро украшенные синяками ноги в съехавших гольфах.
Кинтель стеснялся смотреть на эту фотографию и не раз думал: как Корнеич сам-то
смотрит со спокойной душой? На себя, стоящего на двух ногах. Ведь одной-то ноги
теперь нет! Вот этой, левой, с белым квадратным пластырем под коленкой. Она
выросла и была раздроблена миной в Афгане, и ее отрезали ниже колена, и теперь
там скрипучий протез. Кто не знает, сразу и не заметит, но ведь Корнеичу-то
сколько мук...
Однако и Корнеич, и другие всегда смотрели на снимок без боязни и неловкости. И
сейчас тоже. Но Кинтелю вдруг показалось, что они прочитают его мысли, и он
отвел глаза. И чтобы скрыть смущение, спросил:
- А почему их не было, горнистов-то?
- Да так как-то... - Корнеич развел руками. - В барабан стучать - дело нехитрое, а
для трубы способности нужны, чтобы играть чисто, а не дудеть, как на школьном
сборе...
Кинтель не удержался, тронул мундштук губами, и языком толкнул в него сгусток
воздуха. Тонкий металл чутко отозвался, притих словно в ожидании.
- Умеешь, да? - подскочил Не Бойся Грома.
- Не-а... я так просто...
- А все-таки? - сказал Корнеич.
- Да нет же... Я только один раз в руках фанфару держал, в оркестре. Попробовал
однажды...
- Ну попробуй еще разок, - с пониманием и с каким-то нетерпением попросил
Корнеич.
Кинтель послушался. Как и в том случае, в клубе, звук получился чистый, высокий
и с переливчатым дрожанием, которое называется "тремоло". Тогда Кинтель, словно
испугавшись, что могут остановить, проиграл те четыре ноты, что и в прошлый раз,
три года назад. Проснулась в нем память этих звуков. И они запели так, что
отозвались оконные стекла и колыхнулись паруса модели... И влетела в комнату Таня:
- Вы что, люди! Ромка только что заснул!
Кинтель чуть не провалился. Но Корнеич сказал:
- Подожди. Ромку полковым оркестром не разбудишь, а мы тут горниста нашли... Быть
тебе, Данила, трубачом, первым в истории "Тремолино"... Если, конечно, согласен.
- Да я же ничего не умею! Только вот это, что сейчас! И то случайно получается...
- Достаточно и этого для начала. Готовый сигнал. Потом научишься. Главное тут -
сама идея и почин...
Кинтель увидел глаза Салазкина - и радостные, и просящие: "Не отказывайся!" И
ощутил, как вырастает связь: "тремоло" и "Тремолино". Кинтель и отряд...
То ли по случайности так вышло, то ли был в этом особый смысл - в тот вечер
Маринка сказала:
- Дань, давай я на твоем галстуке название вышью, наше. Все равно школьные
дружины рассыпаются. А мы живем...
В "Тремолино" никто, даже старшие, с галстуками не расставались. В этих алых
треугольниках здесь видели особый смысл. Кинтель знал давнюю историю, когда в
середине семидесятых для первой шхуны не хватило парусины и бушпритные паруса
сшили из красного синтетического шелка. Тогда еще можно было найти в магазинах и
недорого купить такую материю. Кливера эти стали знамениты на всем Орловском
озере. Командир "Эспады" Саша Медведев, старший брат Генки Кузнечика, однажды в
разговоре с корреспондентом "Молодежной смены" рассказал:
- Недавно опять на улице шпана к нашим ребятам прискреблась, хотели галстуки
посрывать. А для "Эспады" галстуки - это не часть школьной формы, без которой
завуч не пускает на уроки. Это символ алого треугольного паруса, кливера. Именно
такие паруса помогают идти круто к ветру... Ну и вломили наши мальчики этим
пиратам...
Интервью с командиром "Эспады" было напечатано. А через день в отряд явился
бойкий молодой человек в отутюженном костюме с комсомольским значком. И
предъявил претензии. Мол, что это за новые пионерские законы и правила вы
пропагандируете! Во все времена считалось, что красный галстук - символ единства
трех поколений, а вы тут со своей трактовкой! Есть разработанная символика!..
Разговаривал он чересчур самоуверенно, а кандидат физических наук Александр
Медведев чиновников недолюбливал. И сказал комсомольскому деятелю, куда тот
должен идти вместе с разработанной символикой. После этого у "Эспады" и у Саши
начались очередные неприятности, отряд который уже раз поперли из помещения, но
ребята держались. А три алых кливера сделали своей эмблемой. Навсегда...
После случая с трубой Кинтель осмелел и пару раз напоминал, что Данькой и
Данилой звать его не стоит. Лучше привычным именем-прозвищем. И скоро стал
здесь, как и везде, Кинтелем. Для всех, кроме Салазкина. Тот по-прежнему звал
его Даней. А больше никто. Но и Саню Денисова никто не называл "Санки" или
"Салазкин". Это было как бы право одного Кинтеля...
Конечно, звание трубача было чем-то вроде почетной должности. Звание-название.
Потому что, если по правде, - зачем он нужен, горн-то, в двухкомнатной квартире,
где собирается экипаж "Тремолино". Маленький Костик - тот хоть подыгрывает
гитаре на своем барабане, когда Юрик Завалишин начинает вступление к песне. А
Кинтелю даже потренироваться негде - ведь не будешь трубить в комнате...
И все же Кинтель обрадовался, когда Маринка подарила ему нарукавный значок
трубача (хотя и хихикал над собой: "Как третьеклассник, которому дали первое
пионерское поручение"). На ромбике из вишневого бархата Маринка вышила
золотистыми нитками круто изогнутую, старинного вида трубу, обметала материю
такой же золотистой каемкой.
- На. Пришьешь на форменную рубашку.
- У меня же ее нету, рубашки-то...
Корнеич сказал:
- К весне будем всем новую форму справлять. Пора приводить экипаж в порядок. - И
добавил: - Кстати, наши музейные мастерские с одним кооперативом законтачили,
"Орбита" называется. Эти парни пообещали мне подбросить несколько листов фанерышестерки.
Просто так. "Мы, - говорят, - в детстве тоже о парусах мечтали". Есть
среди преображенских бизнесменов совсем даже порядочные люди... Так что, если
отыщем к весне какой-нибудь сарай, можно будет закладывать корпус новой шхуны...
- Можно и прямо на берегу, на базе! - весело сунулся Не Бойся Грома.
Он не боялся трудностей. И вообще был отважной личностью, несмотря на внешнюю
дурашливость. Свое прозвище он получил за то, что в позапрошлом году без лишних
слов укротил и заставил полюбить себя громадного пса Грома, который охранял
водную станцию. Вообще-то Гром был добродушной псиной, но на посторонних гавкал
устрашающе. Загавкал и на Витальку, когда тот появился на берегу первый раз.
Виталька без лишних слов подошел к зверю, обнял за шею, потрепал по лохматому
боку. И Гром замахал хвостом, лизнул храброго пацана в подбородок...
Услышав предложение Витальки о строительстве под открытым небом, все заговорили,
заспорили. А Кинтель осторожно затолкал нашивку во внутренний карман.
...Но однажды горн все-таки пригодился. Во время похода.
Впрочем, был это даже не поход, а воскресная лесная прогулка. На электричке
доехали до станции Белый Камень, потом прошагали километра три и вышли на берег
Орловского озера.
Справа, в далекой дымке темнел еле заметный город. По берегам щетинился синий
лес, в котором мелькали последние проблески не успевшей облететь листвы. День
стоял безоблачный, озеро среди берез и елей синело резко и чисто. На лужайках в
жухлой опавшей листве и хвое виднелись последние мелкие цветы - робкие, бледножелтые
и белые.
- Завтра уже Покров, снег должен бы выпасть, а тут тепло такое, - сказала
Маринка и почему-то вздохнула. - Ну ладно, костер все равно нужен. Мальчишки,
идите за хворостом.
Кинтель, Салазкин и трудолюбивый Муреныш притащили охапки сучьев раньше других.
Развели огонек, подвесили над ним ведерко с ледяной озерной водой. Вода уже
нагрелась, а другие ребята все не показывались из чащи. Корнеич забеспокоился:
- Кинтель, а ну-ка, потруби...
И Кинтель достал горн, который перед походом, стесняясь, почти украдкой, сунул в
рюкзак. Заволновался почему-то, но чисто и протяжно выдал на весь лес четыре
ноты.
И побежали из-за деревьев, заспешили к огню послушные сигналу матросы экипажа
"Тремолино".
- Что случилось?!
- Тревога, да?!
- Тревога оттого, что вы бродите где-то целый час, - притворно нахмурился
Корнеич. - Хватит уже, вон сколько дров...
Дальше было все как бывает в таких походах. Посидели у огня, угостились
обжигающим дымным чаем, вспомнили кое-какие песни. В том числе и "Трубача". Паша
Краузе вдруг сказал:
- Вчера заспорил с одним парнем в нашем классе, он из скаутского отряда, из
"Былины". Говорит: "Ваши песни - все какие-то агрессивные, к вечной борьбе
зовут. "Нам коней горячить, догоняя врага..." Какого врага-то?" А я ему говорю:
"Зато это наши песни..."
- В общем-то скаутский мальчик прав, - задумчиво согласился Корнеич. - Песни эти
действительно из прошлых лет, из семидесятых. Тогда "Эспаде" и другим таким же
о
...Закладка в соц.сетях
