Жанр: Электронное издание
krap-v15
...лась из
ладоней.
Салазкин спустился. Постоял, глядя вверх.
"У меня умирает друг..."
Привязав галстук, Салазкин сделал для Кинтеля все что мог... Или мог что-то еще?
Мог. И обязан был! И он решился на то, о чем до сих пор думал отрывочно и
несмело.
К счастью, была суббота, для многих выходной день, и она оказалась дома.
Открыла дверь, вздрогнула, отступила, взяв себя тонкими пальцами за подбородок.
Может, испугалась перемазанного вида мальчишки?
- Здравствуйте, - сказал Салазкин тихо, но решительно. - Вас зовут Надежда
Яковлевна?
- Да... входи.
Он шагнул через порог.
Надежда Яковлевна отступила еще. Спросила то ли со страхом, то ли со скрытой
болью:
- Чего ты хочешь, мальчик? Я... слушаю...
Глядя в ее худое, с печальными складками лицо, Салазкин все так же негромко, но
твердо проговорил:
- Извините. У вас был сын. Да?
- Да... Да!.. А ты...
- Я его друг.
Надежда Яковлевна села на приступок у зеркала, глянула ищущим, недоверчивым,
растерянным взглядом:
- Но... я не помню тебя. Да нет, не может быть. Ты гораздо младше.
- Всего на два года. Это не важно... Сейчас ничего не важно, Надежда Яковлевна. Вы
ничего не знаете, а он... сейчас в больнице. В очень плохом состоянии... - Салазкин
не посмел сказать "в безнадежном"...
Она прижалась затылком к собственному отражению. Пальцы на подбородке
закаменели, брови сошлись.
Салазкин строго сказал:
- Все ему говорили, что вы погибли, но он не верил. И узнал, где вы живете...
Она как-то обмякла, положила руки на колени, нагнулась к Салазкину:
- Я что-то начинаю понимать... Наверно, именно этот мальчик опустил мне в ящик под
Новый год открытку, которая на месяц уложила меня в больницу?
- Да... но разве вы...
- Нет... - выдохнула она. - Нет, мальчик, нет... Это просто... такое вот совпадение. У
меня был сын, Витенька, двенадцати лет. Он умер три года назад от лейкемии. Не
здесь, в другом городе... И я приехала сюда, потому что не могла там одна... И вдруг
открытка: "Мама, поздравляю..."
- Это я посоветовал ему, - прошептал Салазкин.
Помолчав и отвернувшись, она спросила:
- Сколько ему лет?
- Тринадцать... завтра было бы...
- Почему... "было бы"?
Салазкин всхлипнул, но не отвел глаз.
- Потому что, наверно... не успеет...
- Так плохо?
Он кивнул, но опять поднял глаза:
- Надежда Яковлевна... Теперь ведь не имеет значения. Говорят, он иногда что-то
чувствует сквозь... бессознание. И он поймет, что вы пришли. И будет думать... Хоть
на последний час ему радость... Он надеялся целый год...
- Господи... Почему он решил, что я его мама?
- Говорит, похожи... Может, он даже откроет глаза и увидит... - Салазкин отвернулся,
заплакал уже открыто.
- Господи... - сказала опять Надежда Яковлевна. И потом еще, с усилием: - Я
несколько дней провела в палате, когда умирал Витя. До самого конца... Ты думаешь,
я выдержу это еще раз?
Салазкин глянул мокрыми испуганными глазами:
- Извините... Я так не думал... Я об этом вообще не думал. - Потом сказал спокойнее
и уже безнадежно: - Дело в том, что я думал только о Дане...
- Его зовут Даней?
- Да...
Они молчали долго. Салазкин хотел уже прошептать: "Извините, я пойду..." Надежда
Яковлевна вдруг поднялась. Медленно, будто с тяжелым мешком на плечах.
- Ладно, идем...
- Нет... если так, то, наверно, не надо... - забормотал он.
- Теперь это не тебе решать. И не мне. Наверно, судьба... - Она вдруг стала
спокойной, строгой даже: - Пошли... Хотя постой, иди-ка сюда. Где ты так
вывозился...
Надежда Яковлевна за плечо ввела Салазкина в ванную. В теплой воде намочила
конец махрового полотенца, решительно и умело оттерла Салазкину щеки, ладони,
коленки. Щеткой почистила рубашку, без успеха впрочем.
- Идем.
На лестнице она спросила:
- Где больница?
- На Московской, областная...
На улице они не пошли к трамваю. Надежда Яковлевна подошла к обочине, решительно
проголосовала первому же "Москвичу". Тот тормознул.
- Нам нужно в больницу, очень срочно. Там мальчик... На Московской.
- Садитесь, - буркнул молодой водитель, мельком глянув на Салазкина.
- Спасибо... Ох, я оставила деньги! Вы подождете минуту?
- Садитесь. Мне все равно в ту сторону...
Помчались. На полпути Надежда Яковлевна вдруг шепотом спросила:
- Мальчик, а меня пустят?
- Я добьюсь, - тихо сказал Салазкин.
Он добился. Его уже знали здесь и недолго сопротивлялись отчаянной просьбе
позвать Андрея Львовича. Скоро чернобородый доктор оказался в вестибюле.
- Вот... - сказал Салазкин. - Это его... мама. Она должна...
Андрей Львович посмотрел на мальчишку, на женщину. Почему-то оглянулся на
лестницу. И сказал уже ни на кого не глядя, опустив глаза:
- Хорошо, Саня, дай Даниной маме свой халат, так будет быстрее...
Вот и все. Он сделал что мог. Теперь надо было идти домой, потом в школу.
Обедать, сидеть на уроках, жить...
Но Салазкин опять пришел к обгорелому клену. Тянуло его сюда, словно за каким-то
утешением. За спасением. Но не было теперь ни утешения, ни спасения. Ни надежды.
Понимание того, что Кинтель вот-вот умрет, надвинулось беспощадно. Уже без
всякой гордой печали, без той значительности, которая была во фразе: "У меня
умирает друг".
Салазкин понял, что до сих пор все-таки не верил в это до конца. Пока делали
доску для дома и привязывали галстуки, пока он пробивался в больницу, и даже
пока разговаривал и ехал с Надеждой Яковлевной - это все еще была какая-то игра.
Это отвлекало мысли и силы от того самого страшного, что неизбежно приближалось.
А теперь отвлекать было нечему. И страшное, безысходное ощущение потери
обрушилось на беззащитного Салазкина со всей своей черной беспощадностью.
Он прижался лбом к обожженному стволу и зашелся в отчаянном плаче. Потому что
как он будет на свете, когда Кинтель, Даня, Данилка Рафалов умрет?
...Но Кинтель не умирал.
Мало того, он и не собирался умирать. Тьма и свинцовая тяжесть еще лежали на
нем, но не было в них той абсолютности, которая давила прежде.
Он не мог умереть. Иначе в каком одиночестве окажется Регишка!.. И кто будет
зажигать фонарик у бронзового Тома Сойера?.. И кто расскажет, что было в
спрятанном под медной ручкой письме?
И впереди столько дел! Надо строить шхуну "Тремолино-2". Надо разыскать
родственников или друзей семьи Алки Барановой и узнать у них ее заграничный
адрес. Надо выучить полный набор сигналов для трубы, чтобы тот, самый первый,
самый главный, играть лишь в особо важные моменты... Надо вновь ощутить счастье
парусного плавания... И много чего еще надо успеть и сделать...
Чашка весов, качнувшись в сторону жизни, теперь уже не могла остановиться.
Потому что тепло этой жизни шло неудержимо от узкой горячей ладони, которая
лежала на запястье у Кинтеля. Он знал, чья это ладонь. И она спасала его. И
сердце стучало все отчетливее, все ровнее. И шевельнулись ресницы...
ЭПИЛОГ
Тринадцатилетний Генри Линдерс, трубач первой роты ее величества морского
десантного полка, был огорчен до крайности. Война не получалась. Она была совсем
не такой, какой виделась Генри вначале, когда он, обалдевший от счастья, узнал,
что по ходатайству полковника Томсона зачислен в беломорскую экспе-дицию.
Военная экспедиция эта состояла из трех пароходов с четырнадцатью орудиями на
каждом, и командовал ею капитан королевского флота Омманей. Он держал свой флаг
на пароходе "Бриск".
Это грозное плавание было частью большой войны, которая начинала разворачиваться
в 1854 году на Черном море, на Балтике и даже в Тихом океане. Пока главные силы
англичан, французов и турок точили зубы на Севастополь, пока флот адмирала
Непира подбирался к Кронштадту и Бомарзунду, а эскадра адмирала Прайса - к
Петропавловску на Камчатке, задача капитана Омманея была громить русские
гарнизоны и крепости на Белом море и блокировать торговые пути.
С точки зрения Генри Линдерса, капитан Омманей справлялся с этой задачей
скверно. Точнее, не справлялся совсем, пятная своей нерешительностью военный
флаг Британского королевства.
Нельзя же считать всерьез боевыми действиями за-хват нескольких мелких
купеческих судов, груженных рыбою и хлебом и не имеющих никакого оружия. А
промеры фарватеров у острова Мудъюг для подхода к Архангельску имели скандальную
развязку. Шесть английских шлюпок были встречены ружейным огнем с канонерских
лодок и пальбою двух полевых орудий с берега и ни с чем вернулись на пароходы.
Желая смыть мелкие неудачи крупной победой, капитан Омманей с пароходами "Бриск"
и "Миранда" 18 июня подошел к Соловецкой обители. Стены и башни монастыря,
отражавшиеся в тихой воде, производили впечатление грозной крепости. Что же, тем
больше славы принесет королевскому флоту и капитану Омманею штурм твердыни и ее
капитуляция. Тем выше будет цениться добыча. О сокровищах монастырских церквей
ходили легенды.
Генри Линдерс, однако, не думал о добыче. Единственной мечтою был геройский
штурм русской цитадели. Упоенно билось сердце, когда представлял он, как первым
выскочит из шлюпки, вспрыгнет на береговой валун и, заиграв сигнал атаки, жестом
адмирала Нельсона укажет доблестным солдатам ее величества путь к пробитой в
стене бреши. Затем он вместе с ними кинется туда, к дымному проему, чтобы не
отстать от героев...
Лишь бы русские не струсили раньше времени и не вздумали поднять белый флаг до
начала штурма!
Может, и не сдадутся. В ответ на тридцать орудийных выстрелов с пароходов
монастырь отплюнулся несколькими ядрами из трехфунтовых пушчонок, да так удачно,
что разбил на "Миранде" верхнюю часть рубки и навылет прошил ее дымовую трубу.
Свистнуло ядро и над палубой "Бриска". Генри не дрогнул.
Командующий эскадрой приказал пароходам отойти, а на следующий день отправил с
парламентером на берег суровое требование. Содержание письма было известно всем
офицерам, матросам и солдатам. Капитан флота ее величества Омманей объявлял
русским, что, произведя пальбу по английскому флагу, Соловецкий монастырь
"принял на себя характер крепости" и "в удовлетворение за враждебные действия"
главнокомандующий Британской эскадрою на Белом море требует безусловной сдачи. В
случае же если комендант не передаст лично свою шпагу на пароход "Бриск",
русская крепость подвергнется немедленному бомбардированию.
Генри молил Бога, чтобы комендант в Соловках собрал все свое мужество и не
отдавал шпагу до штурма.
Вскоре парламентер привез ответ за подписью "Соловецкий монастырь". В письме
сообщалось, что выполнить требование господина капитана Омманея обитель не может
по двум причинам. Во-первых, в ней нет никакого коменданта, а есть лишь
настоятель архимандрит Александр, который шпаги, естественно же, не имеет. Вовторых,
невзирая на отсутствие личного оружия и склонностей к бранным утехам,
отец Александр тем не менее, уповая на Божью помощь, надеется постоять за веру и
землю Русскую. Как стало известно позже, владыка уповал еще и на твердость своих
иноков и богомольцев и небольшой инвалидной команды во главе с прапорщиком
Николаевым.
В ответ на дерзость загремели орудия "Бриска" и "Миранды", посылая в крепость
громадные бомбические снаряды. Десять монастырских пушек отвечали бодро и умело.
В церквях зазвонили колокола.
Более девяти часов продолжалась канонада, но древние каменные стены были
чересчур прочны. Мало того! В подзорные трубы можно было разглядеть, что никто
из бесстрашных участников крестного хода, двигавшегося вокруг обители по стенам,
ничуть не пострадал, хотя ядра не раз пробивали деревянную крышу галереи.
Генри был уверен, что наутро командующий велит повторить обстрел и затем отдаст
приказ десанту. Но капитан Омманей малодушно распорядился развести пары и
удалиться, признав безуспешность своего покушения на "Цитадель оф Солоффки".
Признаться, Генри даже всплакнул в уголке кубрика от сознания, что рушатся все
его мечты.
Нет, он ничего не имел против русских, это были честные и храбрые противники. Но
какой смысл был отправляться в экспедицию, если надежд на подвиг оставалось все
меньше?
Через два дня, разграбив по пути несколько деревенек и церквей, экспедиция
подошла к селению Плахты, стоявшему на невысоком берегу среди редких сосен и
валунов. Около сорока дворов и деревянная церковка на взгорке. Командир первой
роты майор Грей сообщил командующему эскадрой, что видит среди камней и заборов
нескольких людей с ружьями.
Капитан Омманей приказал готовить десантные шлюпки.
В шлюпку, где был майор Грей, прыгнул и Генри.
Когда подходили к берегу и высаживались на песок, селение казалось обезлюдевшим.
Но едва цепь стрелков двинулась к домам, как из-за валунов и сложенных штабелями
бревен ударил встречный залп. Три королевских солдата грянулись замертво, еще
несколько легли на землю, прижимая ладони к ранам. Ответные выстрелы, проклятия
и команды смешались в ушах у Генри. И он едва разобрал, что двум десяткам солдат
велено обойти противника слева и ударить ему в тыл.
- Первого же пленного офицера - ко мне! - кричал майор Грей...
Но никаких офицеров не было в Плахтах. Из военных там жили только двое: бывший
уже в отставке унтер-офицер Босов и отставной же рядовой Ивлин, которые по
причине начавшейся войны подали недавно прошение о зачислении их на повторную
службу. А также находился в селении губернский секретарь Волков, оказавшийся там
по ревизионному делу. Он тоже был ранее в военной службе и посему принял на себя
командование гарнизоном, куда, кроме Ивлина и Босова, вошли два десятка поморов.
Оружие их было - мушкеты времен еще государя-императора Петра Алексеевича. Зато
храбрости не занимать.
Едва показались в белесом безветренном море неприятельские дымы, баб и ребятишек
отправили в ближний лес, а мужики собрались в маленькой церкви на молебен о
ниспослании помощи в отражении супостата.
Служил молебен отец Федор. Настоятелем здешнего храма стал он недавно. Раньше
был здесь отец Пантелеймон, давний житель этих мест, для всех как родной. Но
немощный и старенький, на девятом уже десятке, по весне он преставился, и селяне
били челом Соловецкому владыке: пришли нового священника. Ибо невозможно церкви
и селению без пастыря. Архимандрит Александр на просьбу отозвался, отправил в
Плахты иеромонаха отца Федора. Тот был человек лет шестидесяти, прямой, строгий,
молчаливый. Вначале смутил жителей внешней суровостью. Вскоре, однако, увидели,
что вроде бы и не суровость это, а скорее какая-то неизгладимая печаль.
Оказалось, за прихожан болеет душой, о недужных имеет постоянную заботу.
Особенно же ласков был с ребятишками, которые раньше других разглядели за
хмуростью теплое сердце...
После богослужения отец Федор не оставил защитников селения, пошел с ними, чтобы
в трудный миг не дрогнули душою. Причем не только словами Святого писания
поддерживал в поморах твердость духа, но и давал дельные советы, как лучше
расположиться по укрытиям. Это говорило о том, что не всегда отец Федор посвящал
себя монастырскому послушанию, было в его жизни и что-то иное...
К моменту высадки англичан шестеро поморов и отец Федор оказались на правом краю
позиции в некотором отрыве от других сил гарнизона. Отец Федор рассудил, что в
этом месте, под прикрытием кустарника, противник может обойти защитников и
перерезать дорогу к лесу.
Оно и правда, такая попытка случилась. Десятка два англичан, укрываясь меж
валунов и в сосновой поросли, хотели тайно пройти в тыл. Красные мундиры их,
однако, выдавали движение. Отбить превосходящего по числу и оружию врага можно
было лишь дружностью неожиданного огня. У каждого помора было на этот случай по
два ружья, а у солдата Ивлина к тому же и пистоль. И только отец Федор был без
всякого вооружения, лишь тяжелый наперсный крест сжимал в правой ладони.
- Готовсь, братцы, - приказал Ивлин, и стволы, качнувшись, замерли над ветками и
камнями. Теперь оставалось ждать, когда солдаты выйдут на открытое место перед
засадой.
Первыми вышли трое - два высоких стрелка и солдатик в непомерно большой мохнатой
шапке, с изогнутым блестящим горном в руке. Кто-то из поморов неловко
шевельнулся в засаде. Два солдата вмиг упали ничком, боясь огня. Маленький же
скачком взлетел на валун и затрубил, указывая левою рукою туда, где заметил
опасность. Михайло Батюхин, молодой, быстрый на руку помор, укрывавшийся рядом с
отцом Федором, вскинул фузею. Грянул выстрел. Но за миг до того отец Федор снизу
ударил крестом по оружию:
- Опомнись! Мальчонка же!
Пуля рванула с мундира трубача красно-золотой полосатый наплечник. Мальчик
уронил трубу и стал медленно падать с камня.
Выстрел, вскрик отца Федора смешались тут же с другими выстрелами и криками.
Англичане кинулись было в атаку, но второй залп погнал их назад. Нападавшие
отступили, не подобрав даже горниста и еще двух упавших товарищей. Видимо,
сочли, что противостоящий им враг весьма силен.
Сделав свое дело, засадная группа готовилась отойти к лесу. Но прежде подошли к
упавшим. Быстрого взгляда было достаточно, чтобы понять: оба солдата сражены
наповал. Отец Федор и Михайло Батюхин наклонились над трубачом. Тот был с белым
лицом, закрытыми глазами. Шапка отлетела. Волосы светлые, как у здешних
ребятишек.
- Палишь, не глядя в кого... - глухо сказал отец Федор.
- Сгоряча не разглядел, что малой. Вижу, своим на нас кажет... Неужто насмерть?
Вот грех-то на душу...
- Да нет, оцарапало малость, вот и обмер. Видать, первый раз в таком деле...
- Чего же они, басурманы, детишек-то на смерто-убийство.
- Бывает такое... В герои рвался мальчик...
- Ресницами шевелит, - прошептал Михайло...
Генри поднял ресницы и увидел над собой бородатое лицо с темными глазами. Очень
болело плечо. Но страха не было.
- Я ранен? - спросил он через силу.
- Да. Но, надеюсь, не опасно. - Бородатый говорил по-английски довольно хорошо,
хотя и с акцентом. - Вы совершили славный поступок и своим сигналом спасли жизнь
многим товарищам. Теперь, однако же, вы в плену, таковы превратности войны...
- Меня расстреляют?
Бородатый чуть улыбнулся:
- Вас отправят в один из городов и вылечат. Думаю, жизнь в России не будет для
вас суровой, русские не обижают пленных. Особенно таких... юных и храбрых...
- Тогда дайте попить, - сказал Генри, но тут опять стало темно и тихо...
- Возьми его на руки, - велел отец Федор Михайле. - И пошли... Отходим все!
Через час отец Федор вернулся в селение. Один. Так он решил, запретив кому-то
идти с ним.
Дома горели, едкая гарь висела в жарком безветренном воздухе. Солдаты тащили к
шлюпкам награбленные вещи.
Никем не остановленный отец Федор подошел к церкви. У нее горела ветхая крыша, и
было ясно, что скоро церковь заполыхает вся. Несколько солдат и пожилой офицер
стояли у крыльца. Из церкви выскочили еще двое. Один с парчовым покрывалом,
другой с большим образом Богородицы с Младенцем в посеребренном окладе.
Отец Федор шагнул к рыжему детине, взялся за икону. Сказал по-английски:
- Отдайте. Вы же солдат, а не грабитель. Божье достояние не может быть военным
трофеем.
Рыжий выпустил икону, отступил на два шага, взял штуцер, который держал под
мышкой, и выстрелил навскидку.
Отец Федор сел на землю. Выпустил икону. Прижал руки к пробитому пулей боку, лег
навзничь. Закусил губу.
- Джон Робертс! - закричал пожилой офицер. - Вы с ума сошли! Это же священник!
Вы забыли, в какой вы армии!
- Господин майор, я не нарочно! Я хотел попугать! - завопил рыжий детина.
Кажется, искренне.
- Сержант, арестуйте солдата Робертса. Он нарушил закон...
- Оставьте, майор. Какие у войны законы... - отчетливо сказал священник.
Майор Грей нагнулся:
- Я надеюсь, ваша рана не опасна.
- Думаю, что наоборот... Если не трудно, прикажите солдатам положить меня на
ровное место. На доски... И еще прошу вас: не трогайте икону. У вас и без нее
довольно добычи, а для здешних людей это реликвия...
Неподалеку сложен был широкий штабель свежего теса: думали к осени сделать на
церкви новую кровлю. Отца Федора уложили на доски, икону пристроили рядом.
Солдаты были смущены и отходили один за другим.
- Я прикажу перевезти вас на пароход, - сказал майор Грей.
- Вот уж не думал... что офицеры ее величества берут в плен священников.
- Я не для того! У нас на судне доктор!
- Не надо. Едва вы отойдете, как наши люди вернутся из леса и окажут помощь...
если она будет нужна... - Отец Федор слегка задыхался.
- Но разве есть у вас врач?
Отец Федор опять улыбнулся. С усилием.
- Зачем врач, если Господу угодна будет моя кончина. А если нет... Не
утруждайтесь, майор, я у себя дома...
Майор Грей сказал нерешительно:
- Мы подобрали на месте стычки двух солдат, но не нашли трубача. Вам известна
его судьба?
- Да. Слегка поцарапан и отправлен в тыл...
- Если вы в силах, то не могли бы способствовать его возвращению? Мы пришлем
парламентера...
- Боюсь, что поздно. Скорее всего, его уже повезли в Холмогоры.
Это была правда. На укрытой в лесу бричке губернского секретаря собирались
отправить ближнему начальству донесение и пленного.
- Плен - слишком тяжкое испытание для ребенка, - сказал майор Грей.
Отец Федор слегка поднял голову:
- А пули? Не слишком тяжкое... испытание? Посылать детей на войну - совместимо ли
это с христианскими заповедями?
Майор ответил неохотно:
- Это его судьба. Он сирота, воспитанник полка...
- Он ребенок... И счастливая судьба его, может быть, в том, что плен спасет от
смерти... Успеет еще повоевать, когда вырастет.
- Может быть, вы и правы, - помолчав, отозвался майор. - Тогда прощайте, ваше
преподобие. И еще раз примите мои соболезнования... Не думал, кстати, встретить
здесь кого-то, знающего наш язык. Судя по всему, вы джентльмен.
- Что вы имеете в виду? Дворянство? Был когда-то...
Майор Грей слегка поднял брови.
- Мало того, майор, я был, как и вы, офицером. Только плохим...
Майор Грей сказал учтиво:
- Я не заметил в вас недостатка храбрости.
- Этого мало. Чтобы быть хорошим офицером, надо уметь без колебаний посылать на
смерть множество других людей. У меня это не получилось. И государь не простил.
Вот и вышло: сперва матросская лямка, потом ушел в монастырь, ибо в Господе
единственное видел утешение и спасение. И оправдание, если хотите... Простите, что
открываю душу незнакомому человеку. Боюсь, что другому уже не успею.
- Давайте все-таки на пароход!
- Нет, благодарю вас, майор... О судьбе мальчика при случае вас известят через
парламентера... Главное, что мальчик остался жив...
...Мальчик остался жив!.. Мальчик жив! Эта летучая весть пронеслась по коридорам
больницы, вырвалась за ее стены, сделала счастливыми многих людей. Ушел от них
изматывающий душу страх, ушла тоска...
И женщина, которая неотрывно провела у его койки множество часов, наконец
расслабила плечи, откинулась на спинку стула, закрыла глаза.
- Вам надо поесть и поспать, - сказал ей чернобородый доктор Андрей Львович.
- Как? Уйти?.. Нет. Еще нет!
- Вам сюда принесут еду. И поставят раскладушку.
- Но я еще посижу. Немного...
Доктор наклонился над мальчиком. Почти все провода и шланги были уже убраны.
Щеки порозовели. Ресницы иногда дрожали, и дважды сомкнулись и приоткрылись
губы, неслышно обрисовав звуки "м" и "а".
Женщина оглянулась на врача, сказала просительно:
- В конце концов, разве дело в кровном родстве...
- Конечно, конечно... Вы все же поешьте и отдохните, прошу вас. А я пришлю
медсестру для укола.
- Зачем?! Разве ему хуже?
- Не для него. Для вас. Иначе вы сляжете...
- Ну хорошо... - Она с трудом заставила себя убрать ладонь с запястья мальчика.
Тот опять шевельнулся.
- Кстати, - вспомнил Андрей Львович, - давайте я хотя бы задним числом выпишу
вам пропуск. Надежда Яковлевна... а, простите, как ваша фамилия?
Она улыбнулась. Теперь, когда страшное осталось, кажется, позади, в ней
появилась излишняя суетливость и нервная разговорчивость.
- Да-да, пропуск, конечно... Моя фамилия Линдерс. Девичья. Когда я развелась,
взяла ее снова... Говорят, у нас предок был англичанин и в середине прошлого века
попал к русским в плен. Это в ту пору, когда Севастопольская оборона и так
далее... Он так и остался жить в России. Странные бывают судьбы, верно?
- Бывают, - вежливо согласился доктор.
А женщина вдруг опять резко нагнулась над койкой:
- Что с ним? Так замер...
- Он просто спит, - сказал Андрей Львович.
Кинтель спал. И видел сон. Будто он с Салазкиным, с ребятами, с Корнеичем и даже
с Алкой Барановой плывет на пароходе по неширокой реке с низкими берегами.
Пароход старинный, неторопливый, позванивает медным колоколом и на поворотах
задевает берег то одним, то другим гребным колесом. Стаями поднимаются из
камышей крикливые журавли.
День без солнца, с плотными синеватыми облаками, но ветер ласковый и теплый. А
река впереди распахивается - там то ли озеро, то ли морской залив.
От пасмурного горизонта, быстро вырастая в размерах, спешит навстречу кораблик.
И очень белыми кажутся на фоне темных облаков его паруса. Все, кроме кливера.
Тот - как пунцовый проблеск. Под кливером искрится на бушприте фонарик.
Кинтель знает, кто на этом кораблике.
А машина парохода стучит спокойно и ровно, как одолевшее невзгоды сердце.
Закладка в соц.сетях
