Жанр: Электронное издание
krap-v15
...все были
уныло-скверные.
Затем на экране заплясали длинноногие девицы в чулках с подвязками и без юбок.
Кинтель плюнул. В одиночку он, может, и поглядел бы с минуту на такое дело, но
при Салазкине стеснялся. Переключил. По второй программе шел концерт иного рода.
Певец в длиннополой шинели надрывно вопрошал:
Поручик Голицын! А может, вернуться?!
Зачем нам, поручик, чужая земля?!
Хорошая песня, но сколько можно одно и то же! Тем более, что было ясно:
возвращаться нельзя. Иначе - обрыв над морем и хриплые от натуги пулеметы...
По Ленинградскому каналу мелькнул обрывок мультика, потом диктор сказал, чтобы
смотрели передачу "Этот непростой девяносто первый" - по итогам прошлого года. И
началось опять то, что видели тысячу раз: бывший вице-президент Янаев,
страдающий насморком и дрожанием рук; танки перед Белым домом, депутаты,
президенты, генералы... Пустые постаменты памятников. Потом - кричащие женщиныосетинки,
бой на проспекте Руставели в Тбилиси, пальба в Карабахе... И мальчик лет
восьми с черными пробоинами на белой рубашонке - упал ничком и в предсмертном
усилии пытается вцепиться в асфальт...
- Ну что за гады... - со стоном сказал Кинтель. - Ну совсем уж сволочи
психопатные... - Он опять включил Малинина, убавил звук.
Салазкин сказал:
- Меня мама в магазинные очереди не пускает. Говорит, на той неделе в гастрономе
на Кировской мальчика задавили насмерть. Толпа к прилавку разом придвинулась, а
там поручень такой из трубы. Его как раз шеей на эту трубу...
- Слышал я... Ну и правильно, что не пускает тебя...
- А кто должен? Они с отцом оба на работе...
Кинтель выключил телевизор.
- Давай ляжем. И поразговариваем...
- Да! О чем-нибудь хорошем, - согласился Салазкин. Но как-то неуверенно.
Разделись, залезли под одеяла. Кинтель - на свой старый диван, Салазкин - на
раскладушку. Кинтель оставил включенной настольную лампу. Помолчали. Ничего
хорошего для разговора в голову не шло.
- Дед хочет свою коллекцию значков в комиссионку отнести, - вздохнул Кинтель. -
Потому что зар-плату сколько ни прибавляют, а цены еще страшнее скачут, как
бешеные... Я говорю: не надо, протянем как-нибудь...
Салазкин неуверенно спросил:
- А отец... он не помогает?
- Подбрасывает иногда. Но ему еще и тете Лизе с Регишкой платить приходится.
- Алименты?
- Ну вроде. Только не по суду, а он сам... А мне сказал: "Я ведь тебя не прогонял.
Жили бы вместе, и никаких вопросов..."
В этот миг проснулся телефон. Кинтель побежал в прихожую. Крикнул оттуда:
- Салазкин, это тебя!
Звонила мама.
- Ну да! Конечно! - досадливо отвечал Салазкин в трубку и переступал босыми
ногами. - Не волнуйся ты, пожалуйста, все у нас в порядке. Мы уже легли... Ну и
что же, что рано! Поболтаем, потом спать... Ты больше не звони, а то мы уснем, а
тут опять тре-звон... Спокойной ночи.
Он вернулся, сел на раскладушку.
- Что поделаешь? Она всегда такая беспокойная из-за меня...
- Радуйся, глупый. Ты же счастливый...
Это у Кинтеля впервые вырвалось такое. Неожиданно.
Салазкин быстро глянул исподлобья. Зацарапал на колене родинку. Кинтель
проговорил уже иначе, грубовато:
- Ложись давай. А то простынешь, от окошка тянет...
Салазкин не лег.
- Даня... я хочу тебе признаться... - Он вдруг встал, щуплый, виноватый, затеребил
подол майки.
Кинтель дернулся от испуга за него:
- Что случилось?
- Даня... Дело в том, что я знаю, почему в окне было темно. Там...
Кинтель приподнялся. Салазкин говорил почти шепотом:
- Я тебе не рассказывал, чтобы не расстраивать. Но я узнал там, у соседской
девочки. Она сказала, что Надежду Яковлевну увезли в больницу. Прямо в Новый
год...
- Что с ней?!
- Этого я не знаю... Но ты не бойся, теперь она уже вернулась! Честное слово!
- Откуда ты знаешь? - Кинтель уже сидел. А сердце стукало неровно, нехорошо так.
- Я узнавал. И окно вчера светилось, я сам видел...
- Правда?
- Да!.. Ты не сердись, Даня... Ты все равно ничем бы не помог, только измотался бы
весь...
Что было делать? Выругать Салазкина? Но он и так вон какой несчастный... Да и в
этом ли главное?
- Но оно правда светится?
Салазкин растопырил локти и приложил к груди кулачки:
- Я же сказал!
Кинтель помолчал, зябко потирая плечи. И жалобно попросил:
- Санки, давай съездим туда, а? Сейчас... Если она правда дома, то, наверно, еще
не легла и в окошке опять свет...
"Я понимаю, Санки, что это глупость. Бредятина просто. Но я не успокоюсь, пока
не увижу сам. Ты, наверно, думаешь: вот дурак, переться по морозу..."
- Или ты лежи, а я сгоняю один. Я быстро...
- Ты определенно спятил. "Один"! - И Салазкин прыгнул к табурету с одеждой...
Окно светилось. Над мохнатой от инея изгородью, над заснеженными ветками горел в
искрящемся от мороза воздухе желтый прямоугольник складчатых, просвеченных
лампой штор. И даже неторопливая тень прошла по ним один раз.
Стояли недолго. Колючий холод хватал за щеки, за нос.
- Все в порядке, - выдохнул Кинтель и ощутил, как из губ рванулся теплый
парок. - Пошли, Санки...
Они зашагали назад по скрипучей от плотного снега аллее. Опустевший постамент
памятника весь был в изморози, она серебрилась под фонарем. И какой-то гад вывел
на ней пальцем кривую свастику. Кинтель стер ее двумя яростными ударами варежки.
Вдали звякнул трамвай.
- Бежим, Санки...
Когда вернулись, то еще через дверь услышали, как надрывается телефон.
- Это наверняка мама! Даня, скажем, что крепко спали!
Но это была не мама Салазкина. Незнакомый мужчина озабоченно спросил:
- Извините, это квартира Виктора Анатольевича Рафалова?
- Да... Но его сейчас нет.
- Простите, а вы, наверно, Даня?
- Да... - От непонятного страха стало пусто в груди.
- Видите ли какое дело. Вам звонит сосед... бывшей жены вашего папы. Ее неожиданно
увезли в больницу. А девочка вся в слезах. И очень просится к вам... Вы меня
слышите?
- Да... - потерянно сказал Кинтель. И встряхнулся. - Да, я слышу! Мы едем сейчас!
- Видите ли, она могла бы побыть и у нас. Но очень плачет: только к Дане, и
ничего другого...
- Я понял! Я еду!
- Простите... именно вы?
- Но дедушки же нету! Он придет совсем ночью!
- Не надо ехать. У меня рядом гараж, и машина, к счастью, на ходу. Я привезу
девочку сам.
ПИКЕТ
Отец и тетя Лиза не развелись официально: это дело требовало времени и немалых
денег. И теперь оказалось, что у отца все права на прежнюю квартиру. Он туда и
въехал опять. Виктору Анатольевичу сказал по телефону:
- А что такого? У меня тут еще и вещи кое-какие, и вообще... Чего пропадать
жилплощади? Поживу, пока Лизавета в больнице. А дальше видно будет...
- Ну-ну... - только и проговорил дед.
А Валерий Викторович вдруг спросил нерешительно:
- А Регишка-то... может, со мной поживет? Под родной крышей все-таки. И с отцом...
- Чего это ты вспомнил про отцовство?
- А я, между прочим, и не забывал. У меня удочерение оформлено было, документ
есть...
Дед помолчал и ответил миролюбиво:
- Валерик, ну что ей твой документ? И посуди сам: ты целый день на работе, а за
ней присмотр нужен. Из школы встретить, покормить, уроки проверить. Кроха ведь
еще... Да к тому же не документом надо махать, а спросить у девочки: как она самато
хочет?
Регишка хотела быть только с Даней. Утром, когда он уходил, ее обезьянья
мордашка горько морщилась, а когда Кинтель возвращался, она сияла.
Два дня Регишка в школу не ходила: не отпустишь ведь одну через весь город, а
провожать-встречать некому. В понедельник пошел Кинтель к завучу Зинаиде
Тихоновне и выложил ей все как есть. Зинаида Тихоновна по-женски поохала, не
стала бюрократничать и определила Регину Рафалову в первый "А". Временно, до
возвращения мамы из больницы.
Скорое возвращение, однако, не светило. Дед в первый же день навел в больнице
справки и сказал тихо, чтобы девочка не слышала:
- С кровью у нее скверное дело. Кто бы мог подумать? Казалось, такая здоровая
женщина...
Теперь Кинтель и Регишка отправлялись на занятия вдвоем, а потом она терпеливо
ждала Даню, потому что у него бывало по шесть, а то и по семь уроков.
Дома Регишка тоже старалась быть рядом. Не то чтобы надоедливо липла, но все
время как-то оказывалась поблизости. И следила преданным вопросительным
взглядом: ты про меня не забыл? По правде говоря, сперва это даже раздражало.
Порой доходило до смешного. Вернее, и смех и грех. Пришел черед Регишке мыться в
ванне. Она заявила, что искупается самостоятельно. Долго плескалась и вдруг
запищала. Тетя Варя - к ней. У Регишки вся голова в мыле, ладони прижаты к
глазам. И вопит жалобно:
- Не ходите, я вас стесняюсь! Пусть Даня придет!
- Регина, он же мальчик! Нехорошо же...
- Ну и что? Он зато брат, а вы неродная... Ой-ей-ей, скорее!..
Тетя Варя растерянно глянула на выскочившего в прихожую Кинтеля. Он чертыхнулся,
отодвинул ее, шагнул. Набрал в таз теплой воды, вылил бестолковой девчонке на
голову. Открыл душ, рывком поднял за локти это несчастное тощее существо,
повертел под струями. Потом выдернул из ванны, замотал в простыню, унес в
постель.
Регишка спать укладывалась в комнате Кинтеля, на раскладушке, за раздвижной
ширмой, которая нашлась в тети Варином имуществе. Ночевать в большой комнате она
отказывалась. Боялась одна или просто хотела, чтобы ночью брат был поближе...
Кинтель сунул Регишку за ширму.
- Одевайся, килька моченая... - И бросил ей дедов мохнатый халат.
Путаясь в этом халате, она через несколько минут выбралась из-за ширмы, села
рядом. Он вздохнул, прижал ее. "Сестренка..." Регишка потерлась о его рубашку
непросохшей всклокоченной головой, спросила еле слышно:
- А если мама не поправится... ты меня не бросишь?
Он испугался по-настоящему:
- Ты зачем так про маму-то?!
Регишка тоскливо молчала. Без слез. Ждала.
- Я тебя никогда не брошу, не выдумывай, глу-пая, - сурово сказал Кинтель. - А
мама поправится. Обязательно.
Однако он знал, что это не обязательно. Даже наоборот...
Прошло уже две недели, а никакого улучшения не было. И лицо деда, когда говорили
про тетю Лизу, делалось насупленным.
Кинтель наконец спросил в упор: есть ли какая-то надежда?
Дед посмотрел мимо него, сжал губы и медленно покачал головой.
- Совсем никакой? - выдавил Кинтель.
- Если не случится чуда... Что ты хочешь, лейкемия, быстротекущий процесс. Можно
задержать на месяц-полтора, а потом... Наша медицина - это же каменный век. Да и
спохватились поздно...
Кинтель помолчал, привыкая к безнадежности. Потом спросил:
- Толич, а помнишь, ты осенью про мальчика говорил? С такой же болезнью. Валюту
искали, чтобы отправить за границу. Что с ним?
Дед рассеянно поморщился:
- Какой именно мальчик? Не помню. Таких мальчиков знаешь сколько...
Чтобы Регишка не скучала, брал ее Кинтель и к Корнеичу. Она там никому не
мешала. А с Муренышем они стали приятелями: сидят в уголке со "Сказками"
Андерсена, и Регишка читает вполголоса, а Муреныш почтительно слушает. Или в
шашки играют...
Разговоры у Корнеича шли теперь все больше об одном: о доме. Дело с домом
двигалось. Кинтель, занятый семейными заботами, не очень вникал в детали, но
знал, что кооператив "Орбита" потихоньку берет верх над городскими чиновниками.
А тут еще появилась в "Молодежной смене" статья Корнеича. Д. Вострецов с жаром
доказывал, что это просто идиотизм - разрушать добротные дома, когда в
Преображенске тысячи ребят слоняются без дела. Когда нет приюта ни для
подростковых клубов, ни для библиотек, ни для чего, что идет на пользу детям.
Находятся помещения только для коммерческих магазинов и видеосалонов...
"Тремолино", если бы въехал вместе с "Орбитой" в этот дом, вырос бы в несколько
раз. Можно было бы набрать до сотни окрестных мальчишек, построили бы эскадру!
Как в прежние времена! А то наши власти вспоминают о детях лишь осенью, когда
приходит очередной срок "спасать урожай"...
И кроме того, писал Д. Вострецов, что за свинство - уничтожать прошлое! Ну пусть
пока не доказано, что жил в этом доме декабрист. Но все равно дом - часть
городской истории. Со своим лицом. Если отремонтировать - будет загляденье.
Денег нет на ремонт? "Орбита" берет это дело на себя...
И что у нас за архитекторы! Как видят старый квартал, так у них зуд начинается:
скорее послать бульдозеры. Не строят, а только пустыри плодят в городе. Теперь у
них бредовая идея - ради выпрямления улицы снести дом, который еще мог бы
служить и служить людям... А улицу, кстати, все равно никто выпрямлять не станет,
нет у города на это денег! И появятся на месте срытого дома кооперативные
гаражи, как это сделано уже в десятках других мест...
В общем, все Корнеич изложил как надо. Подробно. Доказательно... А еще через
неделю, в конце февраля, он сообщил завопившему от восторга "Тремолино", что
"комиссия по архитектуре рассматривает вопрос и, скорее всего, решит его в нашу
пользу".
- Ну подождите уж так-то орать! Всякое еще может быть. Враг силен и коварен.
В том, что враг коварен, убедились через несколько дней. Едва Кинтель и Регишка
вернулись из школы, как позвонил Салазкин. Голосом звонким и отчаянным сказал:
- Добрый день! Там приехали ломать наш дом!
- Регишка, я побежал! Срочно! Нет, тебе нельзя! Ничего, посидишь одна, не
дошкольница...
Оказалось, к Салазкину примчался маленький Рюпа из Джулиной компании:
- Санька, дом хотят ломать! Кран приехал с чугунной "бомбой"! Наши там стоят, не
пускают...
Салазкин кинулся к телефону-автомату. К счастью, Корнеич оказался у себя на
работе, в мастерской. Он скомандовал:
- Звони всем ребятам! И бегом туда!
"Достоевские" пацаны оказались молодцами. Встали перед машиной в цепочку, за
руки взялись. Водитель и еще один дядька орали, матерились, но тронуть ребят
пока не смели. Тем более, что собрались и несколько взрослых - тоже не в помощь
"ломальщикам".
Один за другим подбегали ребята из "Тремолино", вставали вперемежку с
"достоевскими". Кинтель встал между Салазкиным и Джулой.
- Шпана! - вопил водитель. - Расшибу всех, отвечать не буду, паразиты!
Его товарищ размахивал бумагой:
- У нас документ!
Ребята молчали. Стояли прочно. Ждали.
Примчался на мотоцикле Корнеич. А с ним, на заднем сиденье - кто бы вы думали? -
Геннадий Романович, бывший учитель труда, а ныне член правления малого
предприятия "Орбита". Подошли к орущим. Корнеич двумя пальцами взял бумажку,
которой размахивал толстый небритый деятель в песцовой шапке.
- Разрешение некоего тов. Сапожникова... Беда, коль пироги нам печь начнет...
Сапожников. Извините, не знаю такого. А у меня - вот. Копия решения
исполкомовской комиссии.
- А я видел эту комиссию в белых тапочках! У меня свое начальство!
- Вот ты, дядя, и шагай к своему начальству, - предложил Геночка. И оглянулся на
ребят. Узнал Кинтеля и Салазкина, подмигнул.
- Это ты сейчас зашагаешь, бандюга! - голосил дядька. - Вон, гляди...
Из-за угла выкатил милицейский "рафик". Это водитель крана успел оперативно
сбегать к телефону-автомату. "Рафик" остановился, вышли шестеро в сером. В
шнурованных высоких ботинках, с палками на поясе. Джула сказал вполголоса:
- Ну, парни, щас начнется. Я про такое раньше только по телику смотрел.
Маленьких надо убрать...
Лейтенант, покачиваясь, подошел к Корнеичу:
- В чем дело?
- Мешают разбирать, - скандально сказал дядька в песцовой шапке. - Изображают,
понимаете ли, защитников Белого дома... У меня документ!
- И у меня, - сказал Корнеич.
Лейтенант взял две бумажки, почитал, покачал в пальцах, словно сравнивал: какая
весомее? Потом крикнул:
- Товарищ капитан!
Из "рафика" выбрался еще один. В фуражке и шинели... Ну целое собрание старых
знакомых! Андрей Андреевич Глебов! Жених (или уже супруг?) ненаглядной Дианы
Осиповны.
Подошел, сказал:
- Здравствуйте, Даниил Корнеевич. Вот и правда встретились...
- Мир тесен...
Глебов мельком глянул в оба документа, пренебрежительно объяснил лейтенанту:
- Комиссия какая-то. Липа... А тут подпись самого Сапожникова. Ломайте... Даниил
Корнеевич, уберите ребят.
- Едва ли у меня получится... А решение комиссии, значит, липа? Это ваше
официальное заявление?
- Не надо меня пугать... Лейтенант, уберите ребят.
- Ох, не надо этого делать, - вкрадчиво сказал Геннадий Романович. - Такие дела
добром не кончаются. Вспомните рижский ОМОН. Даже в Сибири потом не спаслись...
- Не надо меня пугать, - повторил Глебов. - Гражданин Вострецов, вы уберете
ребят?
- Этих - да, - отозвался Корнеич. - Идите, хлопцы. Теперь подежурят другие.
Выкатил еще один "рафик", зеленый. Вышли восемь человек, штатские. В пестрых
куртках. Но чем-то похожие друг на друга. Семеро молча встали впереди ребят
(которые так и не разошлись). Разом закурили. Восьмой подошел к Корнеичу и
милиционерам.
- Кто такой? - вскинулся лейтенант.
Подошедший улыбнулся широко, по-приятельски. Только глаза как у снайпера.
- Здравия желаю... Да вы меня, лейтенант Борисов, знаете. В декабре, на митинге
студентов, мы малость... повстречались. Помните? Старший лейтенант запаса Гольцев,
отряд "Желтые пески", общественная охрана порядка... Что это вы, братцы, все на
молодежь! Ну ладно, там хоть студенты были, а тут ведь совсем пацаны...
- Афганцы, - шепотом произнес Джула. - Можно маленьких не уводить. Хана ментам...
- Товарищ капитан! - сказал лейтенант Борисов высоким голосом. - Я так не могу.
Надо сперва разобраться, кто прав. А то мы им наломаем хребты, а потом с нас же
спрос... Или давайте письменный приказ.
В шеренге "Желтых песков" тихонько засмеялись.
- Можно и письменный, - отозвался Глебов.
Афганцы разом бросили окурки и слегка расставили ноги. Один оглянулся, шепнул:
- Шли бы вы, ребята...
Но уходить не пришлось. Лейтенант опять заговорил:
- И вообще... Если бы несанкционированный митинг или свалка, а то обычный пикет.
Разгонять пикеты указа не было.
- Но они препятствуют работе, - сухо заметил Глебов.
- А что за работа дома ломать! - У лейтенанта появились плачущие нотки. - С нас
же потом и спросят. Вы-то с вашим юридическим образованием всегда найдете
доводы, а все шишки на меня. И на них... - Он кивнул на топтавшихся по снегу
омоновцев.
- Можете уезжать, - бесцветным голосом проговорил Глебов. - Я доложу в штабе о
случившемся.
- Ну и докладывайте! А мы тоже не нанимались, чтобы во всякую дыру затычкой...
Глебов блеснул очками, поправил фуражку и пошел прочь.
- До свидания, Андрей Андреевич, - сказал бывший трудовик Геночка.
Лейтенант Борисов кивнул своим, те полезли в машину. Желтый "рафик" укатил.
- Все, господа, ваш спектакль отменяется, - сказал Корнеич шоферу и его
напарнику.
Шофер плюнул:
- А нам-то чё! Пущай разбираются в конторе...
И автокран с подтянутой к радиатору "бомбой" начал медленно разворачиваться.
- Спасибо вам, Коля, - сказал Корнеич командиру "Желтых песков". - Извини, что
потревожили. Выхода не было.
- Да чего там... Но гляди, опять ведь приехать могут.
- Сейчас пойду в исполком...
- Мы будем поглядывать, - пообещал Джула. - Если что, я сразу к Саньке.
- Или мне звони, - сказал Кинтель.
...Салазкин убежал домой за портфелем - опаздывал в школу. Остальные
"тремолиновцы" двинулись к трамваю. Конечно, собрались на место происшествия не
все, а те, кого успели поднять по тревоге. Было их вместе с Корнеичем семеро.
Кинтель шагал, заново переживая всё, что испытал недавно, когда стоял в шеренге
между Джулой и Салазкиным. И ясное ощущение правоты, и бесстрашие (пусть хоть
убивают, сволочи!), и яростную готовность кинуться в схватку, несмотря на
дубинки. И берущее за душу ощущение победы, когда встали впереди ребят афганцы...
Видно, и другие испытывали что-то похожее.
- Все-таки наша взяла! - вслух порадовался Не Бойся Грома.
- Ни чья еще не взяла, - сумрачно отозвался Корнеич. - Опять придется
разбираться...
Виталька, однако, не хотел терять свою радость:
- А все равно сегодня победили мы!
- Мы пахали, - вздохнул Дим.
- Паршиво это все, - сказал Корнеич. - Люди на людей... Вот представь, Виталик,
такую ситуацию: среди тех омоновцев твой старший брат.
- На фиг нам такие братья, - насупился Не Бойся Грома.
- Братьев ведь не выбирают, - негромко объяснил ему Паша Краузе.
А в Кинтеле все еще не растаяло боевое настроение. Похожее на отголоски песни:
"Подымайся, мой мальчик, рассвет раскален..." И он не удержался:
- Они же сами на нас войной пошли...
- Послали их, вот и пошли, - недовольно отозвался Корнеич. - А война всегда дело
пакостное, с обеих сторон. В любых масштабах.
Андрюшка Локтев, любивший все уточнять, за-явил:
- Но по истории учат, что войны бывают несправедливые и справедливые, хорошие.
- Идеи бывают хорошие, - возразил Корнеич. - А когда эти идеи начинают с кровью
мешать, всякая справедливость побоку. И больших, и маленьких гробят с той и с
другой стороны...
Он сегодня заметно хромал. Кинтель знал, что Корнеичу нужен новый протез,
который стоит сумасшедших денег. А плату за две последние статьи Корнеич отдал
фирме "Ласточка": там обещали раздобыть по госцене рубашки из натурального
хлопка для летней формы отряда "Тремолино".
Кинтель представил себя в новенькой оранжевой форме среди "достоевской" компании
и ощутил какую-то неуютность, несправедливость даже.
- Корнеич... А вот те пацаны, с Достоевского... Они ведь за нас борются, дом
охраняют. Когда будет у нас там просторное жилье, может, их тоже... как-то к
отряду? - И тут же испугался. Вдруг кто-нибудь скажет: "На кой нам всякая
шпана!"
Но Корнеич отозвался обыкновенным тоном:
- Естественно. Все равно ведь придется набирать новичков. А эти тем более люди
местные...
Паша Краузе, однако, трезво заметил:
- Захотят ли? Образ жизни у них... малость иной.
- Разница образа жизни тут в одном, - сказал Корнеич. - У нас впереди новый
корабль, паруса, а у них никаких парусов нет. Убрать эту разницу, и остальное
приложится...
РАВНОДЕНСТВИЕ
В середине марта сгорел телевизор. Дед плюнул и сказал, что "кинескоп не
выдержал ежедневного сумасшествия". Действительно, творилось черт знает что. В
Карабахе и между Арменией и Азербайджаном уже сплошная война, ракетные установки
"Град" пошли в дело. Когда показали, что случилось под городом Ходжалы, тетя
Варя из комнаты ушла. Потому что на экране - снежное поле, а в поле этом сотни
трупов: и взрослые, и ребятишки... На Днестре тоже шла пальба - правый и левый
берега в Молдове выясняли отношения. Чечня вооружилась до зубов и России уже не
подчинялась. В Казани кое-кому тоже, видно, не жилось мирно: да здравствует
референдум и самостоятельность. Дед боялся, что и там, чего доброго, начнется
заваруха, а это вовсе уж недалеко от Преображенска... У Кинтеля назойливо
вертелось в голове: "Полыхает гражданская война от темна до темна..." Песня вроде
бы неплохая, но это если просто песня, из старого кино. А когда по правде такие
пакостные дела...
В Преображенске было пока спокойно, однако и здесь всякие пожилые деятели
собрали семнадцатого числа митинг: "Даешь обратно Советский Союз..."
- Никак в их отставные головы не вобьешь, что нет уже никакого "обратно", -
ругался дед. - Как говорится, и рад бы в рай, да грехи не пускают...
Из-за митинга - на всякий случай - в школе отменили у второй смены занятия.
Салазкин приехал к Кинтелю.
- Радуешься? - сказал Кинтель. - Лишний выходной...
- Чему радоваться? Потом лишних уроков навесят.
Но зато приближалось событие, отменить которое не могли никакие политики.
Равноденствие!
В календаре значилось, что день становится равным ночи девятнадцатого марта. Но
в "Тремолино" по традиции отмечали Весеннее Равноденствие двадцать второго. Это
был давний праздник морских ребячьих отрядов начиная еще с "Эспады".
В нынешнем году двадцать второе выпало на воскресенье. Удача! В полдень
собрались у Корнеича. Сверкало за окнами солнце, веселились воробьи. Таня
выбрала время, вместе с Маринкой нажарила пирожков с капустой. Устроили
праздничное чаепитие, и у всех было прекрасное настроение, только Муреныш слегка
дулся - оттого, что не пришла Регишка.
Она сперва просилась с Кинтелем, но сообща уговорили ее остаться дома: помочь
тете Варе со стиркой и обедом. "Привыкай хозяйничать, большая уже девочка. Мама
вернется, порадуется, какая ты стала помощница". И Регишка согласилась. Она
повеселела в последние дни, потому что на этой неделе матери стало наконец-то
получше...
После чаепития весь народ с Корнеичем отправился на водную станцию "Металлист",
на Орловское озеро. Там в пристройке служебного домика была у "Тремолино" своя
комнатушка. Начальник базы выделил ее отряду, чтобы хранить паруса и прочее
флотское имущество, но ребята устроили там настоящий летний штаб. Жаль только,
что зимой в этом штабе нельзя было собираться: и путь до базы неблизкий, и в
промороженной насквозь фанерной каморке не было никакой печурки... Но теперь,
когда день стал длиннее ночи, пришло время готовиться к лету.
Было ясно, что шхуну в этом году уже не построить, но начальник пообещал
Корнеичу отдать списанную шлюпку, ял-шесть. Подлатаете, мол, и плавайте на
здоровье. Для хождения под парусом "шестерка" рассчитана была на восьмерых
взрослых. А в пересчете на легковесных мальчишек - как раз для всего
тремолиновского экипажа.
Чтобы попасть на базу, надо было ехать сперва до трамвайного кольца у Дома
культуры "Сталевар", а оттуда - по пригородной одноколейке вдоль озера. Оно
примыкало к западной окраине города, а дальше уходило в пологие лесистые холмы.
По дороге говорили, конечно, больше всего о доме. Корнеич сказал, что теперь
дело почти решенное. Осталось получить на документах еще две-три подписи. Ближе
к лету "Орбита" подвезет к дому стройматериалы и начнет ремонт. Уже договорились
с бригадой. Во дворе, на месте старых сараев, поставят навес, под которым можно
будет собирать корабельный корпус.
- По прежним чертежам будем работать? - деловито спросил Костик-барабанщик.
- Конечно, - сказал Корнеич. - От добра добра не ищут, Митин проект он самый
оптимальный.
Кинтель знал уже, что прежняя шхуна была спроектирована Митей Кольцовым, давним
другом Корнеича. Он
...Закладка в соц.сетях
