Жанр: Электронное издание
krap-v15
...шительно предложил Кинтель. Он опять
чувствовал себя так, будто в чем-то виноват.
- Давай, - согласился Салазкин.
Лопухи были вялые, мягкие, как тряпки. Их по-надобилось много, рвали долго,
вдоль всего забора. Укрыли...
- Все равно это не выход, - прошептал Салазкин. - Уж тогда лучше закопать бы...
раз он никому не нужен.
- Где? Здесь не дадут... Набегут, заголосят: что делаете, кто разрешил?! Да и
копать сколько...
- И как-то жалко закапывать. Будто живого хоронить... Лучше уж вот что! Опустить в
озеро! Пусть стоит на дне, не падает... И солнце там сквозь воду светит... Надо
приехать в темноте на грузовой машине, потом его на шлюпку - и на середину
озера, где глубина...
- А где взять машину-то? И шлюпку...
- Это не проблема. Корнеич достанет. А вот если кран понадобится, это сложнее.
Бронза, она ведь ужасно тяжелая.
- Может, не очень. Памятники обычно пустые внутри, - возразил Кинтель, попрежнему
чувствуя себя виноватым. - Наверно, получится и без крана, если ребят
собрать. С нашего квартала можно пацанов пятна-дцать организовать.
- И у нас почти столько же, - отозвался Салазкин.
Ревнивая досада опять зашевелилась в Кинтеле.
- Это на Калужской, что ли? У Корнеича?
- Да! Там очень дружные люди.
"Подумаешь! Чего тогда вокруг меня крутишься?" Но обида была какая-то
беспомощная, и у Кинтеля вы-рвалось:
- Рассказал бы хоть, что за люди! Что за Корнеич?
- Да, конечно! - звонко отозвался Салазкин. Будто ждал этого. - Пошли...
Они позвали Ричарда, выбрались через заросли на аллею. Но пошли не туда, где
трамвай, а в другую сторону: где калитка и та самая скамейка. Кинтель -
машинально, по привычке. А Салазкин решил, видимо, что так надо. Он сказал:
- Корнеич, это... в общем, в детстве он был в отряде, который назывался "Эспада".
Не такой пионерский отряд, как в школе, а сам по себе. Они там много чего
делали. Фильмы снимали, яхты строили сами, в походы на них ходили. Фехтованием
занимались... А главное, всегда были друг за дружку... Ну, потому что там всё
добровольно, никто ведь в эту "Эспаду" не загонял насильно, как в школьную
дружину... И был он там до десятого класса. А потом стал поступать в архитектурный
институт, но не поступил, скоро его забрали в армию. В Афганистан...
Они шли медленно, листья шуршали под ногами. Ричард присмирел и послушно шагал
между хозяином и его новым другом. Салазкин сказал сбивчиво:
- А там он... в общем, насмотрелся на всякое. Он обычно разговорчивый, но про это
говорить не любит... И когда приехал... Знаешь, говорят, такое было со многими: все
из рук валится, ничего в жизни не получается, каждый день мысли про то, что
было. Какая там кровь, сколько людей погибло. И наших, и афганцев... Ну, он тогда
тоже пил отчаянно...
- Почему "тоже"? - дернулся Кинтель.
Салазкин глянул чуть испуганно:
- Ну... я же говорю, так у многих было...
"Дурак", - сказал себе Кинтель. И спросил хмуро:
- Сейчас-то завязал?
- Да! Его выручил товарищ по отряду, он постарше был. Он археолог. Взял с собой
в экспедицию, в Херсонес, это под Севастополем. Потом устроил работать в
мастерские при краеведческом музее - у Корнеича руки-то золотые... Познакомил его
с редакцией "Молодежной смены". А потом говорит: "Ты же капитан, Данила,
собирай-ка ребят снова..."
- Как это - капитан?
- Это не по-военному, а такое звание было в "Эспаде"... Только "Эспады" тогда уже
не было, их к тому времени из помещения выгнали, яхты сделались старые, гнили на
пристани... И вот этот друг, Сергей Каховский его зовут, говорит: "Собрал бы ты
ребят, столько хорошего народа ходит без дела..." Ну, у Корнеича старое в душе
зашевелилось... Он сам так говорит - "старое зашевелилось"... Созвал с разных улиц
ребят, выпросили они пустой подвал у начальства, отремонтировали два парусника.
Снова получился отряд. Уже не "Эспада", а новый. Но все равно хороший. И Корнеич
во все эти дела влез с головой... Только это все было, когда я еще его не знал. А
когда познакомились, отряду в то время опять не везло...
- Почему?
- Потому что подвал отобрали, он какому-то кооперативу понадобился. У
кооператива деньги, а у Корнеича что? Он и так ползарплаты на отряд выкладывал,
но разве на аренду этого хватит? А еще яхты совсем развалились. А чтобы новые
делать, тоже деньги нужны. И стройматериал. И помещение...
Салазкин говорил с непривычной деловитостью. Видать, эти дела давно заботили
его.
- Да и Корнеичу труднее. Он теперь на заочном учится, а еще дела в газете, в
комиссии Детфонда...
- Он что, так и кидается по всякому сигналу "Добрый день"? - спросил Кинтель.
Потому что из рассказа было уже в основном ясно, какой человек Даниил Вострецов,
Корнеич.
- На всякий не успеть, - вздохнул Салазкин. - Он ведь и так рвется на части. В
прошлом году к тому же сын родился у них с Таней. Таня - это жена его, тоже из
"Эспады"... И такая была история! Она только из роддома, а его - в больницу.
Обострение с ногой... Ты ведь, наверно, и не заметил, что у него протез вместо
левой ноги?..
- Да?! А на мотике гоняет как рокер...
- Он еще и не такое может... Всяким приемам учил. И фехтованию. У него до армии
первый разряд по шпаге был...
- А ногу... там, в Афгане, да?
- Да... Он сам про это неохотно вспоминает, но ребята все равно знают. Ему ее
раздробило осколками, а он все равно отстреливался. Прикрывал отход... Его потом
вытащили без сознания. Из развалин.
"А зачем ты мне такие подробности рассказываешь? Будто все без оглядки
выкладываешь!" Это опять шевельнулась непонятная обида и подозрительность.
Кинтель проговорил, набычившись:
- Наверно, Корнеич твой не обрадовался бы, если бы узнал, что ты... вот так про
него все излагаешь постороннему.
- Ну почему же?! У него от ребят секретов нет.
- Так это же от своих ребят...
И тогда Салазкин сказал:
- Даня... Корнеич спрашивал: может быть, ты зайдешь к нему? Вместе со мной...
- Зачем?
- Ну... ты же интересуешься всем, что про море... Помнишь, на теплоходе? А у нас
тоже... Может быть, наберем фанеры к весне, будем строить шхуну.
- Без меня, что ли, не справитесь? - буркнул Кинтель.
Помолчали. Только листья швырк-швырк под но-гами.
Салазкин вполголоса спросил:
- Ты на что-то обиделся, да?
"Господи, да что это со мной? Будто не с Салазкиным, а с Дианой говорю..."
Кинтель сказал быстро и нарочито бодро:
- Нет, что ты! Просто... перепады настроения. Бывают в переходном возрасте.
Салазкина успокоило это скрытое извинение. Он потрепал по загривку Ричарда.
Они подошли к скамейке. Дом за изгородью, на улице П. Морозова, светился окнами.
И то окно светилось. Кинтель зацепился за него глазами, попросил:
- Давай посидим чуть-чуть.
Салазкин послушно сел. Ричард положил ему морду на колени. Кинтель тоже сел.
Окно было теплым, розовато-желтым. Салазкин деликатно молчал, как молчат рядом с
чужой тайной.
Чтобы Салазкину не показалось, будто здесь что-то особенное, Кинтель спросил:
- А те старые яхты... их теперь уже никак не починить?
- Легче построить новые. Потому что обшивка вся прогнила, рыхлая такая. Стукнешь
пяткой - и насквозь. Сразу целое кораблекрушение... - И Салазкин виновато притих:
спохватился, что сказал ненужное слово.
Тогда, откинувшись на спинку скамьи, Кинтель ровно спросил:
- Ты ведь слышал про пароход "Адмирал Нахимов"?
- Да... ты же говорил недавно. Я понимаю...
- Про него много писали.
- Да, - приободрился Салазкин. - Еще и недавно в "Комсомолке" статья была. Ктото
считает, что это не случайная гибель, а заговор. Чтобы какие-то документы
уничтожить...
- Я не про то... - тихо возразил Кинтель.
Зачем он об этом? Чтобы такой вот откровенностью доказать Салазкину, что нет
никакой обиды? Или... надежда гаснет, если долго прячешь ее в себе, не поделишься
ни с кем?
А с кем можно поделиться, кроме Салазкина? Даже с дедом нельзя...
- Мать погибла на "Нахимове", - сказал он одними губами, не отрывая глаз от
окна. - Так они говорят...
И тоже еле слышно Салазкин спросил:
- Кто "они"?
- Все... Отец, дед. Мол, поплыла с кем-то отдыхать, и вот... Она тогда с нами давно
уже не жила и со мной не виделась. По-моему, ко мне ее специально не пускали, а
мне говорили "далеко уехала". А потом я узнал, что она... сильно пила... Санки, это
я только тебе... Ты никому...
- Я клянусь. - Салазкин проговорил это без всякой торжественности, вполголоса. И
ясно сразу - это он железно.
- А потом сказали: утонула... А в прошлом году, как раз после теплохода, я иду по
улице и вижу: навстречу женщина... Я... маму плохо помню, фотоснимок только один
сохранился, и на нем она совсем молодая. И к тому же у меня память на лица
плохая. Но тут я... как будто меня примагнитило. Лицо такое - вроде и знакомое, и...
ну как будто долго болела она. А может, и от этого... ну, если пила, а потом
лечилась... А тут к ней какая-то тетка подходит, окликает: "Надежда Яковлевна..." -
Кинтель кашлянул, замолчал.
- Так твою маму зовут, да? - шепотом спросил Салазкин. И Кинтеля накрыло теплом
от этого "зовут", а не "звали"...
- Я подумал: может, они все нарочно мне врут... про "Нахимова". Чтобы я не
вспоминал и не встречался... А она тоже... наверно, решила: "Раз я такая, зачем я
ему?" То есть мне...
- Она там живет? - Салазкин тоже посмотрел на окно.
- Да... Одна. Я тогда за ней пошел незаметно, а потом про нее у здешних девчонок
выведал... Знаешь, никто и не видел ее пьяной. Только всегда одинокая и будто
больная... Она сюда прошлой весной переехала, квартиру обменяла... Говорят,
машинисткой работает...
- Даня... А может, пойти к ней и выяснить?
"Ты с ума сошел?! А если это не она? Сейчас-то хоть надежда есть..."
Салазкин понял. Виновато посопел.
Кинтель сказал:
- Мне ведь ничего от нее не надо. Только знать, что она есть... А когда вырасту,
там видно будет. Может... я ее к себе возьму... Может, она меня не совсем позабыла.
Салазкин оттолкнул Ричарда, сел к Кинтелю вплотную. Плечо к плечу. Подышал
тихонько, потом очень серьезно посоветовал:
- Пошли ей открытку.
- Ты что?!
- Напиши не про себя, а так. Ну, поздравление с каким-нибудь праздником. Просто
чтобы она знала, что ты ее помнишь.
- А если... - Он заставил сказать себе самое плохое: - Если я... ошибаюсь?
- Ты не подписывайся. Просто: "Мама, я тебя поздравляю..." Если что не так, ну и
ладно. Она решит, что кто-то ошибся.
- Я... не знаю. Я боюсь, Санки...
- Ты подумай. Это можно ведь и не сейчас. А... когда решишь.
- Ага. Я подумаю...
По светящейся шторе скользнула тень: кто-то прошел там по комнате. Кинтель
подождал, потом поднял глаза выше дома. Над крышей, у антенны, переливалась
белая звезда. Яркая такая, живая. Потом рядом проклюнулась еще одна.
А если глянуть совсем вверх, то вон их уже сколько блестит среди еще не
облетевших листьев...
Часть вторая. "ТРЕМОЛИНО"
ФОНАРЬ И КОМПАС
В апреле прошлого года Саню Денисова прогнали с уроков. За родителями. Факт
невероятный. До того дня Денисов был среди третьеклассников самым вежливым и
никогда не нарушал дисциплину. Скорее всего, именно поэтому - от неожиданности -
его "дикая выходка" повергла Юлию Геннадьевну в особое негодование.
- Марш домой! И без отца или матери не являйся!
Саня не испугался. Торжество справедливой победы еще звенело в нем, и он ответил
с несвойственной ему дерзостью:
- Но вы должны понимать, что все нормальные родители сейчас на работе.
Юлия Геннадьевна сказала, что это ее не касается. Сама проводила его до
раздевалки и велела тете Кате выдать "этому грубияну" куртку. Саня пожал плечами
и ушел из школы.
Идти домой было бессмысленно. Поехать в университет к отцу? Саню там знают и
помогут отыскать профессора Денисова. Но не бросит же папа лекции, чтобы
немедленно мчаться для разбора школьного скандала!
Прогуливать так прогуливать! Саня побренчал в кармане мелочью и с хмурой
решительностью отправился на автобусную остановку. Он поедет в магазин
"Буратино", где есть комната компьютерных игр. А дальше будет видно.
День был серый, влажный. Автобус долго не приходил. Саня поеживался и топтался у
бетонного фонарного столба, оклеенного объявлениями. Казалось, все население
Краснодзержинска охватила неудержимая "охота к перемене мест". Масса объявлений
была про обмен квартир. Кто-то хотел за две маленькие получить большую, кто-то,
наоборот, - за трехкомнатную просил двухи однокомнатную. Кому-то хотелось
переехать в Краснодзержинск из Севастополя (наверно, ненормальный). Какой-то
наивный человек предлагал поменяться на районный город Туринск...
Но менялись не только квартирами. Предлагали французские духи за детские
колготки, венгерскую двуспальную кровать ("в хор. сост.") за мотоцикл любой
марки ("можно подерж."). Интересно, кто отдаст мотоцикл даже за самую мягкую и
роскошную кровать? Разве что инвалид какой-нибудь... За "библиотеку с классиками"
просили цветной телевизор, а за баню на дачном огороде - японский телефон с
электронной памятью...
Зябкий ветер трепал на объявлениях бахрому из язычков с телефонными номерами.
Почти у всех бумажек была такая бахрома. И лишь один листок - без нее. И к тому
же - не белый, а розовый. Саня зацепился за него взглядом. И...
"Продается старинный американский компас с японской шхуны. А также старинный
морской фонарь оттуда же. Спросить в любое время. Ул. Кирова, д. 3, кв. 26".
Это было... ну как ветерок из тропиков среди запахов промозглой улицы. Или как
если бы между озабоченных скучных прохожих прошагал человек в ослепительно белой
форме с якорями и золотыми нашивками... Саня мигнул, прочитал еще раз. Ему, с
давних дошкольничьих лет воспитанному на книжках и кино про паруса, объявление
показалось не просто чудом. Еще и старинной загадкой, тихим голосом, похожим на
зов в страну Приключений...
Саня постоял, зажмурившись. А когда решил прочесть о компасе и фонаре снова,
увидел рядом дядьку. Молодого, с клочковатыми темно-медными волосами, с густыми
веснушками, проступающими сквозь словно пыльный загар. Дядька этот вынул из
кармана просторной куртки блокнот и ручку, стал деловито записывать адрес.
Не сдержался Саня, протяжно и шумно вздохнул. Клочкасто-рыжий незнакомец глянул
на него сверху вниз, Саня - навстречу. Глаза в глаза. Тихо и с грустной завистью
Саня спросил:
- Будете покупать, да?
Незнакомец ответил по-деловому:
- Небось цену заломят несусветную. Надо посмотреть.
- А вы... сейчас пойдете смотреть?
Незнакомец взглянул на часы и опять на Саню:
- Да, пожалуй...
Саня внутренне зажмурился и еще больше набрался храбрости:
- Простите, пожалуйста. Вы не могли бы взять меня с собой?
У незнакомца были ярко-синие, с резким блеском глаза.
- Интересуешься? - с сочувствием спросил он.
- Естественно, - вздохнул Саня. - Раз прошусь...
- Но это ведь далеко, улица Кирова...
- Я знаю. Недалеко от университета, где папа работает. На "восьмерке" без
пересадки.
Незнакомец наклонил набок голову. С любопытством.
- Дитя мое, а папа и мама не говорили тебе, что не следует на улицах знакомиться
с непонятно какими взрослыми? Да еще отправляться с ними неизвестно куда...
Саня внутренне вздрогнул. Папа и мама про такое говорили. И в школе говорили. И
по телевизору. Потому что бывают взрослые мерзавцы, которые заманивают детей и
делают с ними всякие гадости и даже губят до смерти. Страх и сомнение
подсказывали: извинись-ка, Санечка, и давай на попятную... Хотя лицо незнакомца -
некрасивое, но симпатичное - вызывало доверие... Но мало ли что! Преступники
иногда бывают очень обаятельные... Да, но разве всякие гады и мучители
интересуются корабельной стариной?.. Саня нашелся:
- Но ведь это не вы меня куда-то заманиваете, а я сам попросился.
- Логично. - Незнакомец кивнул медной голо-вой. - Ну что ж... А дома не хватятся,
где ты?
- У меня еще два часа до той поры, когда мама станет звонить и спрашивать,
пришел ли я из школы...
Тут, как бы разбивая последние сомнения, подкатил автобус - полупустая
"восьмерка".
- Ну поехали, искатель приключений...
Они сели на заднее сиденье. Саня - у окошка. Он стеснялся и поэтому смотрел на
улицу, хотя были там серость и скука.
Попутчик сказал:
- Меня зовут Даниил Корнеевич. Вострецов. А тебя?
- А меня... Александр Александрович, - неловко, исключительно из-за смущения,
пошутил Саня. - Денисов.
Даниил Корнеевич кивнул:
- Очень приятно. А скажи, Александр Александрович, почему ты не на уроках. Вроде
бы самый разгар школьного расписания...
- Выгнали, - безбоязненно сказал Саня.
- Не похож ты на человека, которого выгоняют из школы...
- Это впервые в жизни.
- Да? А что послужило причиной столь карди-нальной педагогической меры? Если не
секрет, конечно...
Уважительный тон вызвал у Сани ответное доверие.
- Ничуть не секрет. Я дал ему по зубам!.. Вернее, хотел по зубам, а попал по
носу, и он разбился. Нос... Ну и что?! Они изводили меня три года подряд! Целой
кучей на одного! Потешались как вздумается. Дразнили... знаете как? Маринованный
Сверчок...
- Глупость какая, - печально отозвался Даниил Корнеевич. - Бессмыслица.
- Конечно! Ну и... есть же предел терпению!.. Я позвал его в закуток у раздевалки
и там... Вы знаете, это ужасно, когда кровь капает с лица, и я бы ни за что его
больше не ударил. Тем более, что он заплакал... И тут Юлия Геннадьевна...
- Понятно... Александр Александрович.
- Саня я... - виновато сказал он.
- Ага... А что, Саня, тебя толкнуло-то? Столько терпел и вдруг...
Саня потрогал сквозь штанину кнопку-родинку. Глядя себе в колени, признался:
- Книгу прочитал. "Одиссея капитана Блада"... Мне кажется, человек не имеет
морального права читать такие книги, а потом трусить...
Даниил Корнеевич потер щеки с чуть заметной медной щетинкой.
- Однако ты, наверно, и раньше читал героические книжки...
- Разумеется. Но раньше я не ощущал такой взаимосвязи.
- М-да... А теперь, значит, осознал. И сразу неприятности. Слушай, но это же
несправедливо! Ты защищал свое достоинство, и тебя же сделали виноватым! А с
уроков выгонять вообще запрещено.
Саня шевельнул плечами: такова, мол, наша действительность.
- Знаешь что? Морской антиквариат подождет. Давай-ка поедем в твою школу и
расставим нужные акценты. У меня есть полномочия...
- Не стоит! Папа сходит и сам... расставит.
- Не боишься папы?
- Ни в малейшей мере, - сказал Саня слегка надменно. - Папа всегда вникает в
суть дела.
Папа вникал. И если даже Саня оказывался виноват, дело кончалось беседой, не
более. Лишь единственный раз в жизни, когда Саня решил, что курево укрепляет
мужской характер, и попался на первой попытке, папа позабыл о современной
педагогике, стал сдергивать с себя чахлый клеенчатый поясок. Саня перепугался
тогда не столько за себя, сколько за отца: до какого же состояния он, Санька,
довел кошмарным поступком папу, если тот пошел на т а к о е д е л о! И во время
суетливой и неумелой воспитательной процедуры он жалобно просил: "Папочка, ты
только, пожалуйста, не волнуйся..."
Короче говоря, случай был совершенно нехарактерный для семейства Денисовых.
В 26-й квартире, в доме номер 3 на улице Кирова им открыла дверь нестарая, но
рыхлая тетка в мох-натом длинном халате. Узнала, зачем пришли, слегка удивилась:
- Да-а? А я и не ждала... Это зять привез с Владивостока, говорит: напиши, может,
найдутся любители... Сам-то он опять укатил, язви его...
Она явно настроена была подробно изложить свое мнение о непутевом зяте, однако
Вострецов сухо сказал:
- Позвольте посмотреть вещи.
Тетушка вынесла в прихожую и поставила на два табурета фонарь и компас.
Фонарь был ростом Сане чуть не до пояса. Пузатый, с шаровидным стеклом. Его
металлические части отливали тусклой медью, как волосы Вострецова. А компас
формой и размерами походил на небольшую кастрюлю.
Саня придержал дыхание: настоящие, с корабля.
Но Даниил Корнеевич сказал пренебрежительно:
- Н-да... А написано, что старинные... Ну и сколько за этот... товар?
- Вообще-то я не знаю. Он говорил, что шестьсот...
- Че-во? - искренне изумился Даниил Корнеевич. - За этот ширпотреб?
- Зять говорил, вещи... эти, как его... эк-зо-тические.
- Ну-ну, - хмыкнул Даниил Корнеевич. - Фонарь сделан в Ленинграде в шестьдесят
третьем году, вот клеймо, сами смотрите... А компас гэдээровский, фирмы "Тельтов",
тоже шестидесятых годов. Дрянной, кстати, прибор, наши не в пример лучше, его и
даром не надо. Фонарь, пожалуй, взял бы. За тридцатку...
- Да вы чё, молодые люди!
- Ну, извините за беспокойство. Пойдем, Саня...
Лифта не было, а квартира на четвертом этаже. Когда спустились до второго,
хозяйка заголосила сверху:
- Эй, мужчина! Покупатель! Ну обождите, может, сговоримся! Ну чё уж тридцаткато,
это разве деньги? Кило говядины на рынке!..
Сговорились за полсотни.
Даниил Корнеевич, сдержанно довольный, вынес фонарь из подъезда. Саня шел рядом,
поглядывая.
- Ни старины, ни экзотики особой, но красив, черт побери, - говорил Даниил
Корнеевич. - Почистить, лампочку поставить вместо ржавой горелки, повесить в
углу - создаст колорит...
- Значит, вы любитель, - заметил Саня, пряча зависть.
- Да и ты тоже. Разве не так?.. А хочешь посмотреть кое-что поинтереснее этого?
Я недалеко живу, на Калужской.
Саня хотел. Но прежние сомнения опять зашевелились в нем. Однако их разбила
новая встреча. На улице подбежали двое мальчишек. Один - лет двенадцати, другой
- вроде Сани.
- Корнеич! У-у-у... Где раздобыл?
Вострецов сообщил, что где взяли фонарь - тайна, которую он так просто не
откроет. И добавил, что неприлично уделять такое внимание неодушевленному фонарю
и не замечать человека, который идет с ним, с Корнеичем, рядом.
Старший мальчик - высокий, кудлатый, без шапки - сказал:
- Нет, мы сразу обратили внимание. Человек - откуда и зачем?
- Это Саня, - сообщил Даниил Корнеевич.
- Привет, Саня. А я Дим. - И высокий протянул узкую прочную ладонь. Спокойно
так, по-деловому.
- А я Виталик... - Это маленький, круглолицый, с полными радости глазами тоже
качнулся к Сане.
- По прозвищу Не Бойся Грома, - уточнил Даниил Корнеевич.
- Ага! - весело сказал Виталик.
Даниил Корнеевич объяснил ребятам:
- Мы добывали фонарь вместе с Саней. Он тоже интересуется морскими делами. А еще
он ищет политическое убежище, ибо изгнан из школы за то, что, отстаивая права
личности, слегка деформировал противнику форштевень...
- Ну так пошли, - сказал Дим. - Давай фо-нарь...
Виталик Не Бойся Грома, прыгая впереди, сообщил:
- Там еще Костик, Андрюшка и Маринка пришла. Но Таня послала Маринку на молочную
кухню, потому что Ромка орет с голоду, как маячная сирена.
Даниил Корнеевич жил в такой же блочной пятиэтажке, как та, где купили фонарь.
На верхнем этаже.
Саня попал в комнату, где, кроме обычной обшарпанной мебели, была масса
удивительных вещей. В одном углу, у широкого окна, стояла тумбочка с корабельным
компасом ("Нактоуз!" - вспомнил название Саня). В другом щетинился большущий
рогатый штурвал со сверкающей латунной ступицей. Две стены - в сигнальных
разноцветных флагах, морских картах и фотографиях с парусниками. Еще одна - с
некрашеными самодельными полками. На полках, перед книгами, - заморские
раковины, кораблики, обломки кораллов и обкатанные прибоем камни.
На подоконнике, занимая почти половину окна, стояла модель с двумя отогнутыми
назад мачтами, с тре-угольными парусами и высокой узорчатой кормой...
Саня ощутил, что он как бы растворяется среди всех этих волнующих душу признаков
морской жизни. Или наоборот, впитывает эту комнату с ее чудесами в себя. И с ее
людьми!
Кроме пришедших, в комнате оказались еще двое мальчишек. Один - смуглый и
молчаливо-деловитый - устроился с ногами на тахте и заплетал конец толстого
лохматого троса. Другой - коротко стриженный, с носом-клювиком, совсем еще
небольшой (наверно, первоклассник) - сидел на корточках перед высоким барабаном
и задумчиво что-то выстукивал на нем. Барабан был лаково-черный, с голубым
якорем на бо-ку, с блестящими обручами и витыми желтыми шнурами. О него терся
боком и горбил спину худой серый котенок.
Саню встретили без лишнего любопытства. Узнали, как зовут, протянули руки,
назвали себя (Андрюша и Костик) и дальше относились как к своему. И не было тут
никакого притворства.
- Чаю с сушками хочешь? - спросил Костик-барабанщик. - Только они твердые, зубы
не поломай...
- Нет, спасибо, - прошептал Саня, оглядываясь.
Никто не обратил внимания, как он ходит вдоль полок и стен, разглядывая
диковины. Только Даниил Корнеевич иногда тихим голосом давал объяснения.
Например, что круглые корабельные часы отданы ему знакомым штурманом с ледокола
"Гектор", а розовая раковина - подарок одного друга, он привез ее с Кубы...
Котенок Беня (полное имя - Бенедетто) тоже признал Саню за своего. Когда тот
наклонился, чтобы погладить, Беня по рукаву ловко забрался на Санино плечо. Так,
с мурлыкающим Беней у щеки, Саня и ходил дальше по комнате, которая именовалась
таверной "Сундук Билли Бонса"...
Потом пришла девочка Марина - с большой сумкой, где звякала молочная посуда.
Поглядела на Саню, принесла ему из прихожей шлепанцы:
- Возьми, а то от окошка дует на полу... Я на кухню пойду, к Тане, она там
замаялась...
В соседней комнате иногда коротко и громко вопил младенец (как потом выяснилось,
шестимесячный сын Корнеича). Виталик Не Бойся Грома, Костик и Андрюшка стали
обсуждать, куда повесить фонарь. При этом шикали на чересчур громкого Виталика:
"Тише ты, опять Ромка проснется". Ромка проснулся и снова радостно взревел за
стеной. Появилась Маринка, брякнула в небольшой надраенный колокол, висевший на
дверном косяке.
- Таня говорит: если голодные, чистите картошку сами, нам некогда. Дим, давай
наряд на кухню...
- Ага... - Дим прошелся по всем глазами. - Я, Кос-тик и Саня...
Это было полным признанием! Как бы зачислением в экипаж для кругосветного
плавания или посвящением в рыцари! И Саня преисполнился тихого восторга и
благодарности, позабыв про время... Зато помнил Даниил Корнеевич.
- Сане, братцы, домой пора. А то будет великий шум и поиск
...Закладка в соц.сетях
