Жанр: Электронное издание
krap-v15
...етыре года.
Как сей офицер оказался среди заговорщиков, непонятно, в Тайном обществе он не
состоял. Однако же восставших поддержал, отказался присягать Николаю, роту свою,
что была в составе матросского гвардейского экипажа, вывел на Сенатскую площадь...
Но тем и кончилось. Постояли на площади, увидели, что дело провалилось, и пошли
обратно... А ночью голубчика взяли, как и многих... Ну, в разряд главных бунтовщиков
Вишневский не попал. На допросах он упорством и доблестью, видимо, не блистал,
утверждал, что старался удерживать своих матросов от активных действий. Что еще
говорил, не знаю. Читал только, что Николай отмечал где-то: мол, показания
Вишневского довольно любопытны... До суда помотали его по разным крепостям, потом
сослали солдатом на Кавказ, через несколько лет он выслужился в мичмана, побыл
еще на флоте, ушел в отставку. После того и сделался чиновником в Управлении
горных заводов... Но я не уверен, что здесь жил именно он. Возможно, что его брат
или даже однофамилец...
- Что ж это он из моряков-то ушел?.. - недовольно заметил Кинтель.
- Может, по службе продвижения не давали или здоровье подвело... А возможно, и не
был он сильно привязан к морской жизни... Другой декабрист-моряк, Завалишин,
отзывался о нем в своих записках весьма нелестно. И вроде бы капитан Лазарев на
"Крейсере" тоже не очень-то Вишневского любил...
- Подумаешь. Мало ли кого начальство не любит, - буркнул Кинтель. Ему стало
обидно за Вишневского.
- И один из Бестужевых, Павел, по-моему, тоже писал о нем не слишком хорошо. Что
Федор Гаврилович был человек неглупый и добрый, но все время роптал на свою
судьбу, а это недостойно сильной натуры... В общем, как видишь, тоже не герой...
- Почему "тоже"? - напрягся Кинтель.
Дед покосился через плечо:
- Ну, я имел в виду капитан-лейтенанта Стройникова. О котором ты часто думаешь.
- С чего ты взял, что часто? Больно мне надо о нем думать!
Виктор Анатольевич сделал вид, что поверил:
- Ну и ладно... Попробуй-ка лампочки включить, горят ли...
Лампочки среди пахучих веток сказочно загорелись. Но досада у Кинтеля не прошла,
он проворчал:
- А чего ты на них бочку-то катишь? И на Стройникова, и на Вишневского. Будто
они самые последние гады...
- Я?! Что ты, мой милый... Я им в судьи не гожусь, потому как сам далеко не герой.
Если бы ты знал, сколько у меня на совести совсем даже не храбрых поступков...
Кинтель поморщился. Такие фразы прорывались у Толича и раньше - в грустные
минуты. Нечасто, правда... Пришлось теперь заступаться за деда перед дедом же:
- Это хоть у кого есть на совести. А есть и другое! Ты же сам рассказывал, как с
парашютом прыгал, когда в санитарной авиации служил.
- Ну прыгал. Один раз... Куда не прыгнешь, если приспичит... Это было совсем не
романтично и чертовски страшно. А главное - зря...
- Зря?! Ты не говорил... Больной все равно умер, да?
- Если бы так, это имело бы, по крайней мере, оттенок благородной трагедии. А
тут сплошной водевиль. Парень украдкой перебрал казенного спирта и маялся с
перепою, а друзья на базе решили, что кончается, дали радиограмму...
Кинтель сказал с хмурым ехидством:
- Бывает, что и с перепою помирают. Или тогда помогать не надо? Потому что тоже
не герой?
- Экий ты сегодня... Может, у тебя двойка за полугодие? Или со своим Салазкиным
поругался?
- Мы с ним никогда не ругаемся. А дневник я тебе вчера на подпись давал... Ты
скажи лучше: если в человеке ничего героического, значит, он вроде как и
неполноценный, да?
- Во-он ты о чем... Это вопрос многоплановый. Поставленный, так сказать, самой
российской историей.
- Почему?
- Такая наша жизнь. Даже песня была в недавние времена: "Когда прикажет страна
быть героем, у нас героем становится любой..." А не хочешь подвиги совершать, мы
тебя... Вот и шло деление: или ты герой, или дезертир и враг народа... А те, кого
еще не определили, кто он есть, жили смирненько и ждали, как оно повернется.
Потому что вроде бы не люди, а так... единицы населения. С ними чего церемониться?
Можно и за проволоку, и стрелять тысячами не жалко... Впрочем, и с героями не
церемонились...
- Я же не про советские времена, а про те, что раньше!
- А корни-то куда уходят? В это самое раньше... Его величество Николай Павлович
разве не так поступал?.. "Ах, ты не хочешь, сукин сын, быть героем? Так мы тебя
им сделаем! Солдатскую шинель на плечи - и на Кавказ ша-агом марш... А то и в
крепость. Для обретения правильности мыслей... А другие величества? Тот же Петр
Великий...
- Ну, Петр-то, он все-таки по правде великий был! Флот построил. И вообще он
думал не о себе, а о стране!
- А Николай Первый? Думаешь, он за себя переживал? Тоже за Великую Россию! За
такую, как он ее себе мыслил. Чтобы всюду порядок, все ходили по струночке, а
другие государства нас боялись и чтили... По сути дела, он сам был раб этой
системы.
- Ты скажешь! Царь и раб...
- Раб своих убеждений... Кстати, по дурацкой нашей традиции его изображают этаким
безмозглым и бессердечным фельдфебелем. А это был умный человек. Бюрократов и
проходимцев-чиновников не терпел. Отличался честностью... Например, был такой
случай во время Крымской войны. Изобретатели предложили вести разведку с
воздушных шаров, а он запретил: неблагородно подглядывать за противником с
воздуха...
- Ну и дурак, - буркнул Кинтель. - Англичане тогда вон сколько военных хитростей
применяли...
- Дурак, говоришь? Это как посмотреть. Рыцарство и дурость смешивали во многие
времена... Кстати, не чужд он был и вполне человеческим чувствам. Ребятишек любил.
В Морском кадетском корпусе была резервная рота, мальчишки лет девяти, и его
величество весьма жаловал их отеческим вниманием. Иногда звал в гости и прямо во
дворце устраивал с ними ребячью возню. Императрица войдет в покои, а ее муженек
с пацанами катается по ковру, и все орут от веселья...
- Подумаешь, Гитлер тоже, говорят, любил с детишками поиграть...
- Тьфу на тебя. Ты на все найдешь ответ.
- А если он, Николай, такой хороший был, зачем декабристов повесил?
- Я разве говорю, что он был хороший? Но он был тоже человек. А пятерых
декабристов повесили по решению суда. С точки зрения тогдашних законов (да и
нынешних, кстати) это было вполне обоснованно. Они с оружием в руках пытались
свергнуть существующий строй... И на кой черт Каховскому на площади надо было
убивать генерала Милорадовича, героя войны с Наполеоном... Кстати, нашим
августовским "героям", что сидят в "Матросской тишине", тоже "вышка" грозит,
хотя и царя у нас нет, и по сравнению с декабристами они мокрые суслики... Но это
все хотя бы по суду. А сколько миллионов, считая с семнадцатого года, угробили
без всяких судов и следствий! Николай - невинная овечка на фоне наших
"социалистических завоеваний"...
Кинтель вновь представил желтый обрыв над морем, неторопливый стук пулеметов. И
люди ложатся, как бумажные солдатики. И пропадают за кромкой... Никита Таиров
падает - не врангелевский поручик, а мальчик в белой блузе с матросским
воротником... А девочка Оля бежит к нему сквозь колючие сорняки, беззвучно кричит,
а колючки рвут ее платье.
Странно, что Кинтель об этой девочке вовсе не думает как о своей будущей
прабабушке. Наверно, потому, что никогда он ее не видел, она умерла задолго до
рождения Кинтеля. Он даже представить ее взрослую не может отчетливо. А девочку
Олю видит как живую. Как маленькую скрипачку... И тихая знакомая музыка - та, от
которой всегда теплела душа, - пришла к Кинтелю.
Было уже полутемно. Елочные лампочки, послушные переключателю, ритмично мерцали,
кидали на стены разноцветные отблески. Искрились остатки позолоты на раме
портрета, на фарфоровом циферблате, на дверных ручках. Ручки эти - старинные, на
широких пластинах, с фигурными шишечками, были за-крашены той же краской, что и
дверь. Только середина их, вытертая ладонями, всегда блестела чистой медью.
Однажды Кинтель предложил деду отвинтить ручки, отскрести от краски, пусть
сияют, как медяшки на корабле! Но дед недовольно сказал, что их за-красила его
мама много лет назад и потом отвинчивать не позволяла. Потому что есть вроде бы
такая примета: беспокоить и свинчивать ручки с дверей - это к пожару и другим
несчастьям. Кинтель хотел было возразить, что прабабушки давно нет, а приметы -
это пережиток, но не решился...
В первых числах января дед получил ордер, и дело с обменом опять закрутилось.
Переезд ожидался в середине месяца. Вот уедут Рафаловы, и останется в доме лишь
одна семья - Зыряновых. Но и она сидит на чемоданах. К февралю дом опустеет
совсем. Разве что тень бывшего морского лейтенанта Вишневского будет ночами
бродить по холодным комнатам.
...Услышав о декабристе, Корнеич насторожился:
- Постой, постой. В музее, по-моему, ничего об этом не известно... Если такой факт
подтвердится, это меняет дело. Можно было бы дом-то и отстоять.
- Да декабрист-то незнаменитый, - виновато сказал Кинтель. - Говорят, не герой
вовсе.
- Герой - не герой! Все равно история...
Паша Краузе - человек спокойный, но решительный - предложил:
- А давайте, как освободится дом, въедем явочным порядком. И будет у "Тремолино"
двухэтажная резиденция.
Корнеич думал о чем-то, терзал пальцами подбородок. Отозвался рассеянно:
- Ага, въедем, а потом придут натренированные мальчики в сером, с дубинками. Они
такие операции любят: и риска никакого, и плюс в отчете... Кстати! - Он глянул на
Кинтеля и Салазкина. - К ним в управление подался наш общий знакомый!
Следователь Глебов! Помните?
- И очки не помешали? - весело удивился Салазкин.
- В контору же, в штаб. Видимо, для укрепления юридической платформы. Я с ними
разбирался недавно по поручению редакции. Они шумно навестили один кооператив,
якобы для проверки, не имея на то осно-ваний...
- А Диана ушла в спецшколу для слаборазвитых, - сообщил Кинтель. - Сказала на
прощанье: "Что здесь, что там - одинаковые дебилы, но там хоть зарплата повыше..."
- Скатертью дорога, - отозвался Корнеич. - А что ты еще знаешь о Вишневском?
Кинтель пересказал, что слышал от деда.
- В одной комнате можно было бы морской музей сделать... - задумчиво проговорил
Паша Краузе. - А внизу мастерские...
- Тише, - с шутливым испугом, но наполовину серьезно попросил Корнеич. - У меня
мелькнул проблеск идеи. И надежды. Но пока ни слова об этом, чтобы не сглазить...
Ни слова так ни слова. И заговорили о прежнем. Кинтель сказал неловко:
- Если бы у Стройникова тоже был хоть проблеск надежды, он бы ни за что не
сдался.
- В том-то и дело! - резко откликнулся Корнеич. - А у него не было никакого
просвета... Кстати, ни в одной цивилизованной стране сдачу в плен при безвыходных
обстоятельствах не считают преступлением. Потому что жизнь человеческая - не
мелочь для размена... А у нас даже в мирное время... В восемьдесят первом году в
шведских шхерах села на мель советская подлодка "У-137". Видать, вела разведку и
напоролась. А недавно в "Известиях" один офицер признался, что у них был приказ:
закупорить люк и взорвать лодку вместе с людьми, если шведы попытаются взять ее.
А там пятьдесят шесть человек... Хорошо, что у шведов хватило ума не соваться.
- Решили, что себе дороже, - с зевком сказал Паша Краузе. - На лодке-то,
говорят, были атомные торпеды.
Любивший точность Андрюшка напомнил:
- Но ведь потом в "Известиях" была и другая статья, там написано, что все это
неправильно...
- А потом была и третья. И четвертая, - вздохнул Корнеич. - Одни настаивают,
другие опровергают... А не бывает дыма без огня...
Вмешался Дим, произнес скучным голосом:
- Вот как начнут Черноморский флот делить, хватит тут и дыма, и огня... Одни под
жёлто-блакитные флаги захотят, другие под андреевские...
- Каховский звонил из Севастополя, - отозвался Корнеич. - Говорит, город
митингует. Нельзя, мол, флот Украине отдавать, и город тоже...
- Ну правда нельзя! - подскочил Не Бойся Грома. - Это же все русское!
Нахимовское... Жалко же...
- Жалко, что и говорить, - согласился Корнеич. - Особенно город. Даже в голове
не укладывается. Севастополь - и вдруг будет заграница... А флот... Если всерьез
разбираться, он, такой громадный, ни Украине, ни России не нужен. С кем воеватьто
сейчас? Конечно, военные найдут кучу причин, чтобы такую армаду содержать, да
на это же столько миллиардов надо... Все равно кончится распродажей или резкой на
металл... Лишь бы в самом деле крови перед этим не было. Найдутся ведь умники и
здесь, тоже закричат: ничего не отдадим, костьми ляжем, не сдадимся!
Все помолчали, словно какую-то виновность почуяли.
Паша Краузе так же спокойно, как обо всем прочем, только потише, спросил:
- Корнеич, а в Афгане сдавались?
- Всякое бывало... Стволы направят в пузо - куда денешься...
- Но ты же... - сказал Паша совсем негромко, - не сдался тогда...
Корнеич не нахмурился, не показал, что говорить об этом не стоит. Но легкая
неохота скользнула в голосе:
- Да я уж объяснял ведь: надо было дать ребятам отойти подальше. К тому же была
какая-то надежда... - Корнеич посмотрел на Кинтеля. - Как у брига "Меркурий". Хоть
маленькая, но была. Вот она и оправдалась. В обоих случаях... Надежда - вообще
великое дело. Иногда небывалые чудеса сбываются...
Кинтелю показалось, что Корнеич говорит не о себе. И не о "Меркурии". А о нем, о
Кинтеле. Словно прочитал его тайную и давнюю надежду на чудо. Но откуда Корнеич
мог знать? Тайну эту ведал лишь Салазкин, а он человек железный.
Кстати, именно по совету Салазкина Кинтель написал в конце декабря открытку. И
опустил ее в ящик номер 12 в крайнем подъезде дома на улице П. Морозова. На
открытке было: "Мама, поздравляю тебя с Новым годом". Подпись поставить Кинтель
не посмел, а слова написал печатными буквами. И после этого за все каникулы не
решался пойти в сквер с поваленным памятником, поглядеть на знакомое окно.
...Кстати, похищать и прятать памятник не пришлось. В те же сентябрьские дни,
когда Кинтель и Салазкин вновь пришли на разведку, статуи в сорняках не
оказалось. Наверно, увезли на переплавку.
ПУСТОЙ ДОМ
Тетя Варя всю жизнь работала медсестрой. Сперва обыкновенной, потом старшей,
потом сестрой-хозяйкой. Она была невысокая, сухонькая, быстрая, с решительным
нравом. Казалось, ее с рождения запрограммировали на преодоление жизненных
трудностей. С дедом они были знакомы со школьных или даже с дошкольных времен
(как Алка Баранова и Кинтель). Была ли между ними когда-то жаркая любовь,
Кинтель не знал. Но то, что два дружных пожилых человека решились сойтись и жить
вместе, чтобы не коротать век вдовой и бобылем, Кинтелю было понятно. Тем более,
что тетя Варя ему нравилась. Он всегда покорялся ее веселому напору. И даже
безропотно сносил от нее всякие процедуры и уколы, когда схватил однажды
жестокую ангину.
И все-таки, все-таки... Что-то последнее время было не так. Засел в глубине души
колючий шарик досады. И порой хотелось огрызнуться или хлопнуть дверью. Может,
правда - переходный возраст? Или догадка, что в общем-то он, Кинтель, нужен тете
Варе далеко не в первую очередь (или даже совсем не нужен). А прежде всего нужен
ей Толич.
Впрочем, Кинтель сдерживался...
Переехали в конце января. Новая квартира была в пяти кварталах от прежней, в
девятиэтажном корпусе на улице Титова. На шестом этаже. Трехкомнатная, с
телефоном. Одну комнату Кинтелю выделили в полное распоряжение. И оказалась она
гораздо больше той, в которой он обитал раньше. Живи да радуйся.
Но Кинтель не радовался. Раздражал его невысокий потолок, узкие (ненастоящие
какие-то) подоконники, постоянный шум улицы за непривычно широким окном. Все
чужое...
Чтобы не порвать с прошлым окончательно, Кинтель постарался собрать в своей
комнате побольше привычных вещей. Хмуро, не спрашивая деда, повесил над своим
столом старую карту полушарий, а над постелью - портрет прапрабабушки. Толич не
спорил, вздыхал только.
Первые ночи на новом месте Кинтель почти не спал. Мешал рокот моторов, мешали
чьи-то шаги вверху, над потолком. Казалось, что и снизу, и даже из-за стен
слышны чужие голоса...
Кинтель жаловался Салазкину:
- Понимаешь, как-то жутко даже делается, когда представишь: над тобой люди, а
над ними еще, а над теми снова... И внизу тоже. И по сторонам... Какое-то
многоклеточное пространство, у меня голова пухнет.
Салазкину, который с рождения жил в многоэтажных громадах, такие чувства не были
знакомы. Но он сочувственно кивал.
Впрочем, с Салазкиным Кинтель теперь виделся реже. После зимних каникул
семиклассники стали учиться в первую смену, а пятиклассники остались во вторую.
Так что можно было встречаться по вечерам, на короткое время, или в выходные.
Чаще всего встречались у Корнеича. "Тремолино" собирался там в среду и в
воскресенье. Чаще было неудобно: у Корнеича и Тани и без этого дел невпроворот:
и работа, и семейные заботы, и учеба. Только Муреныш там дневал и ночевал...
В среду сбегались вечером, на часок, а в выходной бывало, что и на полдня:
строили планы на лето, мечтали о новой шхуне, раскидывали на полу громадную
карту для игры... Но были и учебные занятия: по устройству судна, по морским
узлам, по сигналам, по маневрированию парусников. И тут Корнеич спрашивал
строго. Даже с Муреныша и маленького Костика...
В новой квартире хватало забот: каждый день надо было что-то прибивать,
переставлять, налаживать. Больше времени стало уходить и на другие дела. С
продуктами в январе сделалось совсем паршиво, даже на хлеб ввели талоны. И
конечно, всюду очереди. Торчишь перед булочной на морозе среди скандальных теток
три часа ради двух батонов... Да что там хлеб, если даже соль по талонам! И цены
совершенно взбесились. Называлось "либерализация", то есть "освобождение"... На
фиг она нужна такая свобода! Правда, зарплату людям тоже повысили. Но толку-то...
Дед однажды принес аж целую тыщу. Двумя бумажками по пятьсот рублей. Похвастался
ими перед Кинтелем. Но тут же добавил, что раньше на такие деньги семья могла
тянуть полгода, а теперь куда их? Только... Да и то не годятся, потому что бумага
жесткая...
В очередях говорили, что правительство совсем спятило, и на кой черт надо было в
августе строить баррикады и защищать демократов. Кое-кто, однако, за
правительство заступался (больше мужики): мол, президент и министры сами хлеб не
сеют, и, если семьдесят с лишним лет коммунисты доводили матушку Россию до
ручки, чего теперь искать виноватых. Ладно, что хоть нет пока стрельбы, как в
Карабахе и Цхинвали...
А в школе уроков стали задавать столько, что, если все готовить, суток не
хватит. Особенно старалась учительница, пришедшая вместо Дианы. Умная тетка,
рассказывала интересно и не орала зря, но замучила сочинениями. Кончилось тем,
что семиклассники создали стачечный комитет во главе с Артемом Решетило. Комитет
потребовал: сократить домашние задания так, чтобы тратилось на них не больше
часа. Потому что домой приходишь после двух, а в три уже сумерки, голова гудит,
и тянет в сон от такой жизни. А кое у кого дома еще и батареи не работают.
Попробуй попиши, когда руки стынут... Педсовет, конечно, в крик:
- Если хотите бастовать, а не учиться, скатертью дорога! Нынче никого насильно
не держат!
Семиклассники в ответ:
- А вы не бастовали, да? Сами затянули программу, а теперь на нашем горбу...
Учителя сдали позиции. А домашние сочинения с перепугу отменили совсем...
Как ни занят был каждый день Кинтель, а все же выпадали и свободные часы. И куда
деваться? Салазкин в школе, Корнеичу надоедать неловко. И от такой
неприкаянности да еще от печали по старому гнезду начал Кинтель захаживать на
родную улицу Достоевского. Там пацаны залили на пустыре каток и соорудили
изрядных размеров ледяную горку. Побалдеешь в шумной компании, разомнешься - и
легче на сердце.
А иногда пробирались в старый дом. Он стоял теперь пустой и темный. Последнее
семейство, с Витькой Зыряновым, выехало почти сразу за Рафаловыми. Окна были
заколочены, но никто дом, конечно, не охранял: откуда у ЖКО ставка для сторожа?
Во всех квартирах в свое время были поставлены батареи, но печки сохранились. В
кухне на первом этаже ребята облюбовали маленькую плиту. У нее-то и собиралась
иногда "достоевская" компания. Разожгут дрова, сядут у раскрытой дверцы на
чурбаках, грызут семечки, травят анекдоты. Хорошо у огонька, хотя порой и
грустно почему-то...
Джула сказал однажды:
- Ты, Кинтель, как уехал, дак чаще прежнего бывать с нами стал.
- Ностальгия...
- Чего? - удивился необразованный Эдька Дых.
- Тоска по родине, дубина, - сказал ему Джула. - Это по-научному, тебе не
понять.
- Где уж мне, с "дворянами" не дружим.
- А они там не люди, что ли? - огрызнулся Кинтель.
- Да вроде люди, - сказал Джула. - Команду склепали, пришли к нам на каток:
айда, ребята, "шайбу-шайбу". Ну ничего, поиграли. Один раз только драчка вышла,
один у них там шибко нахальный...
- А все равно мы их на нашу горку не пускаем, - гордо заявил Гошка Полухин,
именуемый Рюпой.
Джула возразил:
- Это смотря кого. Санька Денисов, дружок твой, Кинтель, тут часто крутится по
утрам. И еще несколько. Ничего, нормальные парни...
- Вы только сюда Саньку не зовите, - попросил Кинтель. - Незачем ему...
- Это само собой, - согласился Джула. И достал мятую полупустую пачку "Космоса".
Компания обрадованно охнула. Закурили все, кроме Рюпы, которому Джула показал
дулю: "Подрасти сперва". Посмолил сигарету и Кинтель. Не потому, что хотелось, а
так, под настроение. Старые приятели во-круг...
Во рту потом было противно, по дороге домой Кинтель плевался и даже снег
пожевал, дома старался дышать осторожно, в сторонку. Но дед унюхал:
- Табачком баловаться изволили? А как же наш обет?
- Это ж когда было!.. А ты тоже нарушал! Обещал больше одной рюмки вечером не
принимать, а сам...
- Ты не выкручивайся.
Но Кинтель выкручивался:
- Я и не затягивался, просто так в рот сунул разок, за компанию...
Тетя Варя сказала почти всерьез:
- Еще раз такое дело, и сниму я с тебя штаны. Такую "компанию" пропишу... У меня
медицинский жгут есть, первое средство от любви к никотину.
Кинтель вспомнил Салазкина, хмыкнул, поежился. Перевел все в грустную шутку (в
шутку ли?):
- Вот уйду я от вас, будете знать...
- Куда это ты уйдешь? - насмешливо спросил дед.
- Найду куда... Обратно в старый дом!
- Валяй... Только его вот-вот сроют.
- А вот это уж фиг!
У Кинтеля прорвалась торжествующая нотка. Потому что он знал: Корнеич не сидит
сложа руки. Насчет дома развернул он бурную кампанию. Уже была договоренность с
кооперативом "Орбита" (где работал теперь бывший трудовик Геночка), что дом
общими силами постараются отстоять. И тогда одна половина помещения - "Орбите",
а другая - "Тремолино". И "Орбита" обещала даже сделаться спонсором отряда.
Потому что для кооператива выгодно помогать детскими коллективам, меньше берут
налогов. Да и вообще ребята в "Орбите" были неплохие, готовые помочь не только
ради выгоды, но и от души. Двоих там Корнеич знал еще с афганских времен.
Чтобы легче было отстоять дом от разрушительных архитекторов, Корнеич в музее
раскапывал сведения о декабристе Вишневском. Никаких документов, что Вишневский
жил на улице Достоевского (бывшей Купеческой), не нашлось. Но имелись сведения,
что он все-таки бывал в Преображенске. И Корнеич на свой страх и риск пустил по
городу слух, что чиновники готовятся снести дом, связанный с историей
декабристов. Заволновалось Общество охраны памятников...
А людям из отряда "Тремолино" уже снились комнаты морского штаба, украшенные
картами и атрибутами корабельной жизни. И музей парусного флота с портретами
моряков-декабристов. И мастерская, где растет на стапеле корпус новой шхуны...
Может, недалеко уже время, когда оживет старый дом, вспыхнет в его окнах свет.
Кинтель зажмурился и будто наяву увидел, как в доме одно за другим загораются
высокие окна. И тут вспомнил другое окно - то, на пятом этаже. На улице П.
Морозова.
Кинтель ходил туда после зимних каникул несколько раз, но каждый вечер окно было
темным. И такая же темная тревога приходила к Кинтелю. Подумалось даже: "А вдруг
она после той открытки уехала насовсем? Потому что не хочет ничего знать про
меня..."
Не выдержал Кинтель, поделился тревогой с Салазкиным.
Тот смутился почему-то, но постарался успокоить Кинтеля:
- Может, уехала в отпуск. Или работает сверхурочно, машинистки теперь нарасхват.
Папе надо было статью перепечатывать, и он еле договорился...
Возможно, все было именно так. Но тоскливое беспокойство порой накатывало на
Кинтеля. Накатило и сейчас. К счастью, затрезвонил в прихожей телефон. Тетя Варя
сказала:
- Ваша табачная светлость, возьмите трубку.
Кинтель взял. И обрадовался:
- Салазкин! Ты откуда звонишь?
- От подъезда... Даня, можно я у тебя переночую? Мама с папой на свадьбу к
знакомым уходят, а мне... ну не хочется одному. И мама волнуется: вдруг, го-ворит,
ночью грабители загребут тебя... Меня то есть...
- Чего ты долго объясняешь! Беги скорее!
Салазкину и раньше случалось ночевать у Кинтеля. Так, для интереса. Хорошо
лежать в полумраке и шептаться до середины ночи обо всем на свете.
Тетя Варя догадалась, о чем разговор.
- Вот и хорошо. А то мы с Толичем в кино собрались. - Она деда тоже называла
Толичем. - На восемь часов. "Унесенные ветром", три серии. Придем к полуночи...
- Гуляйте, ваше дело молодое, - буркнул Кинтель. Увернулся от подзатыльника.
Тетя Варя спросила:
- Надеюсь, ты не с Саней приобщался к никотиновому зелью?
- Еще чего! И не вздумайте ему сказать!
- Тогда иди вычисти зубы, а то и говорить не надо...
Кинтель добросовестно вычистил.
Салазкин появился на пороге, когда дед и тетя Варя уже ушли.
- Ты не думай, что я боюсь один дома оставаться. Просто...
Кинтель втащил его в комнату:
- Ух и промороженный! Пошли чай пить. Полбанки сахарной смородины в полном нашем
распоряжении.
Усидели эти полбанки. Порассуждали про отрядные дела, посмотрели с середины
вторую серию "Узника замка Иф", потом - программу новостей. Новости
...Закладка в соц.сетях
