Жанр: Электронное издание
krap-v15
...и были вместе в "Эспаде". Потом Кольцов окончил в Ленинграде
кораблестроительный институт, стал работать в Таллине, и вот что-то давно от
него нет весточек из нынешней тревожной заграницы...
От кольца до Зеленого полуострова ходил по одноколейке старенький вагон. Маршрут
номер двенадцать. Был трамвай сегодня почти пуст: дачно-садовый сезон еще не
начался. Разместились по скамейкам, поехали с дребезжанием. Слева потянулись
домишки окраинной улицы, справа - сверкающее настом озеро с черной россыпью
замерших над лунками рыболовов. Кое-где горбатились над ледяной равниной темные
лохматые островки.
Миновали разъезд, где встретился такой же расхлебанный трамвайчик, ехавший до
города. И почти сразу показалось за тополями кирпичное старинное здание с
широким серебристым куполом.
- Что это? - спросил Кинтель у Салазкина.
- Хлебозавод.
- Будто за?мок...
- Разве ты раньше здесь не бывал?
- Ни разу. На пляж с пацанами ездили, но это с другой стороны... Здешняя улица как
называется?
- Дачная... Корнеич рассказывал, что раньше, до революции, здесь дачи стояли...
Корнеич оглянулся:
- Верно. Только у нас ведь все задом наперед делается. Дачной-то улицу назвали
как раз тогда, когда все дачи стали сносить. Под крики "Долой буржуев!". Мне
бабушка рассказывала, она из этих мест.
- Моя прабабушка тоже в этих местах на даче жила, - вспомнил Кинтель. - Когда
еще была девчонкой... А тогда эта улица как называлась?
- В те патриархальные времена? Ильинская.
- Почему... Ильинская? - настороженно спросил Кинтель.
- Хлебозавод-то - это ведь бывшая церковь. Тоже Ильинская. Вот по ее имени и
улица...
Кинтель и Салазкин оглянулись на завод. Он был хорошо виден в заднем окне. Ярко
краснел на фоне блестяще-белого озера.
- На мысу стоит... - прошептал Салазкин.
Они взглядами метнулись по озеру. Какой тут остров к вест-норд-весту от мыса? Но
разве разберешься на ходу!..
- Надо сойти, - нервно сказал Кинтель. - Пробраться на мыс и проверить оттуда...
- Так ничего не выйдет, надо с компасом, - возразил Салазкин.
- Вы о чем? - удивился Корнеич.
Кинтель и Салазкин переглянулись. Никто, кроме Салазкина, в "Тремолино" не знал
про зашифрованное письмо на фотографии. Не то чтобы Кинтель считал это большим
секретом, но зачем зря болтать-то? Раскрытия тайны все равно не предвиделось, а
ворошить давнюю семейную жизнь без нужды не было смысла. Неловко даже. Будто
девочка Оля и мальчик Никита могли обидеться.
Но сейчас... Неужели новый шаг к разгадке?
Кинтель решительно сказал:
- Корнеич, слушай...
Слушал, конечно, не только Корнеич. Все обступили скамейку с Кинтелем и
Салазкиным. К "Тремолино" пришла тайна. Она была настоящая: с загадочным
письмом, кладом, островом. Она давала отряду новую цель: плыть, искать,
разгадать...
Неужели еще по правде, не в книжках осталось на свете такое!
Не Бойся Грома решительно заявил, что завтра же надо идти к острову на лыжах и
вырыть клад, пока его не откопали другие.
- Умник. Там же все промерзло сейчас, - сказал Сержик Алданов. - Динамит
понадобится.
Сенечка Раух, который терпеть не мог лыжи, заметил, что если за столько лет клад
не вырыли, то полежит он и еще немного. До той поры, когда сойдет лед и будет
починена шлюпка.
- Надо еще выяснить: что за остров-то? - напомнил Салазкин. - Взять компас - и
на мыс...
Корнеич сказал, что это ни к чему. На базе есть большая карта Орловского озера,
можно определить по азимуту, какой остров на линии запад-северо-запад.
"А вдруг никакого?" - с замиранием подумал Кинтель.
База была еще под снегом. Только узкие тропинки темнели среди оседающих
ноздреватых сугробов. Спали под навесом шлюпки. У пирса, на высоких кильблоках,
грелись зачехленные крейсерские яхты.
Ребят встретил громадный пес Гром. На радостях от встречи попробовал вставать
передними лапами на плечи всем подряд. Даже на незнакомого Кинтеля на загавкал,
а приветствовал его, как и остальных. Только к Салазкину принюхался сдержанно:
возможно, учуял запах аристократа Ричарда...
Вслед за Громом появился сторож дядя Гриша - очень высокий, тощий, усатый. Он
жил холостяком в здешней сторожке. От дяди Гриши чуть-чуть попахивало: наверно,
в одиночку он отметил Равноденствие.
- Привет, ранние птахи, - хрипловато радовался он. - Тепло почуяли? Шеф сказал:
шлюпка ваша - вон, крайняя под навесом. Можете хоть сейчас начинать капремонт...
- Успеется, - сказал Корнеич. - Ты, Григорий Васильич, отопри-ка нам контору.
Надо взглянуть на схему озера.
- Уже в поход собрались, что ли? Ну пошли...
Большущая, написанная масляными красками схема озера занимала полстены в главной
комнате базы - в кают-компании. В правом верхнем углу ее остроконечным цветком
пестрела старинная роза ветров. Кинтель отыскал мыс Заводской - с хлебозаводом.
Глазами прочертил от него линию влево и немного вверх - параллельно лучу с
буквами "WNW". И этот стремительный путь по крашеной озерной синеве привел
Кинтеля к острову с названием Каменный. К одному из самых дальних. И не его
одного привел.
- Каменный! - зашумели все. - Точно на вест-норд-вест! Всё совпадает...
- Кроме названия, - сказал Кинтель. - В письме-то сказано: ша-эн.
- Может, они, когда играли, свое название придумали, - утешил его Салазкин.
Кинтель понимал, что это, конечно, могло быть. Но все-таки жаль, что не было
полного совпадения.
Дядя Гриша стоял здесь же. Он заметил:
- С названиями у нас тут завсегда была полная путаница. В разное время повсякому
называли ост-рова, я уж и не припомню всё на старости лет. Где-то среди
бумаг старый план имелся, можно поглядеть.
- А ну-ка... - нетерпеливо сказал Корнеич.
Дядя Гриша повозился со связкой ключей, отпер на фанерном кривобоком шкафу
висячий замок. Дверцы разошлись, будто кто их толкнул изнутри. Повалились на пол
конторские папки, брошюры и рулоны бумаг. Пыль столбом. Не Бойся Грома
демонстративно чихнул. Дядя Гриша нагнулся и безошибочно выволок из макулатуры
сложенный желтый лист.
- Вот он... С него и схему писали, только без лишней старины, конечно...
Мешая друг другу, развернули бумагу прямо на полу (она была протерта на сгибах).
В верхней части значилось: "Планъ озера Орловскаго и прилегающихъ къ нему
окрестностей города Преображенска".
В углу тоже была роза ветров. И конечно, все метнулись глазами по лучу вестнорд-веста.
И там, где на схеме бы просто остров Каменный, на плане значилось:
"О. Каменный (Шаманъ)".
"Ура" сотрясло кают-компанию.
На базе провели время до вечера (они были теперь уже светлые, вечера-то). Слегка
поскребли - для почина - старую шлюпку, прибрались в своей штаб-квар-тире,
похожей на крошечный морской музей. Попили чайку в сторожке у дяди Гриши - он
выдал каждому по ложке сахарного песка и по крепкому черному сухарю.
Ради конспирации не стали говорить дяде Грише, почему всех на самом деле
интересует остров Шаман. Корнеич походя сочинил легенду: будто есть сведения,
что первые пионеры Преображенска зарыли где-то на Шамане письмо будущим
поколениям. Хорошо бы найти для музея.
Григорий Васильич покивал:
- Лед сойдет, и сплаваете. До того времени все равно искать бесполезно, снег
еще. Да и по льду идти себе дороже, там рыбацких лунок полным-полно...
Кинтель подумал, что теперь все весенние дни до того долгожданного плавания
будут у него связаны с радостной тревогой и ожиданием... А вдруг в конце ожидания
- неудача?! Нет, надо надеяться. И на эту разгадку, и... на другие.
Корнеич, прихлебывая чай, рассуждал - и обрадованно, и с досадой:
- Сколько лет бываю на базе, а про этот план и слыхом не слыхал. И что Каменный
- он же еще и Шаман, тоже не ведал. Вот тебе и музейный работник... А про Каменный
легенда есть. Будто, когда сложили плотину и появилось озеро, это в петровские
времена еще, первый владелец здешних заводов повелел навалить в воду гранитных
глыб. Чтобы на этом искусственном острове поставить себе памятник. Да потом,
видать, побоялся, что упрекнут в чрезмерном бахвальстве, или денег пожалел. А
остров так и остался... Только, скорее всего, это сказки. Похоже, что, когда озера
тут еще не было, стояла на берегу реки Сож каменная горка. Может, здешние
племена на ней жертвы приносили да пляски устраивали, потому и Шаман...
- Мы, как... это самое найдем, тоже пляску устроим, - сказал Не Бойся Грома.
На него посмотрели неодобрительно.
В город вернулись, когда уже были сумерки. Звонкие, синие. Кинтель проводил
Салазкина и заспешил домой. Ужасно хотелось есть. У двери позвонил длинно и
нетерпеливо. Открыл дед. Был он хмурый, смотрел мимо Кинтеля. Сказал как-то
неловко, по-стариковски:
- Тут такое дело, звонили из больницы. Померла ведь Елизавета...
Кинтель мигнул, постоял. Потом в куртке и ботинках кинулся в свою комнату.
Регишка уже знала. Ничком лежала на диване, вздрагивала. Кинтель поднял ее за
плечи, прижал...
ТЕМНОЕ КРЫЛО
Целую неделю Регишка не ходила в школу. То плакала навзрыд у себя за ширмой или
на коленях у Кинтеля, то каменно молчала. Так было и до похорон, и после. Но что
поделаешь, надо жить дальше. И в следующий понедельник, с Кинтелем за руку,
пошла опять Регишка учиться. Послушная, безучастная...
На девятый день собрались помянуть тетю Лизу. На Сортировке собрались, в ее
квартире. Кроме деда, тети Вари и Кинтеля с Регишкой, пришли еще несколько
незнакомых женщин (они были и на похоронах). Отец, тихий, осунувшийся,
расставлял рюмки и тарелки, женщины ему помогали. Посидели, выпили, поговорили о
чем-то тихонько... Кинтель разговора не слышал. Посидев за столом пару минут, он
ушел с Регишкой в другую комнату, помог собрать кое-какие игрушки и книжки.
Любимую куклу Анюту Регишка взять с собой отказалась:
- Пускай живет здесь. Она привыкла...
Когда уходили, отец подошел, погладил Регишку по волосам. И она... вдруг вцепилась
в его рукав, прижалась к нему щекой и так стояла с полминуты при общем молчании.
Ох как зацарапалась тогда в Кинтеле ревность, как заныла тревога...
Когда вернулись, дед сказал нерешительно:
- Слышь, Данила, поговорить бы надо.
Они сели рядышком на диване в большой комнате. Кинтель уже понял, о чем будет
разговор. Дед повозился, выговорил:
- Как дальше-то с девочкой?
- А что? - вмиг ощетинился Кинтель. - Мешает? Или много ест?
Дед поморщился:
- Ну, ты только давай без этого... Не мешает, конечно, и не объест она нас. Живи
бы да живи. И Варваре одна радость, всё о внучке мечтала...
- Ну так в чем дело?
- Легко ли такой маленькой-то круглой сиротой жить...
- Что же теперь делать? - скованно произнес Кинтель.
- Ты видел, как она к отцу прилипла сегодня... Она же всегда его родным считала.
- А он? - безжалостно хмыкнул Кинтель. - Наплевал да бросил... А сейчас...
Подумаешь, по головке погладил.
- Кто кого там бросил, сейчас и не разберешься, - вздохнул дед. - Не нам судить
их с Елизаветой... А про Регину он нынче говорил: надо, мол, чтобы девочка с отцом
росла. Как же, мол, иначе-то...
- Хрен ему! - неумолимо сказал Кинтель.
- Но у него же права...
- А у нее?! У Регишки?! - взвился Кинтель. - Она же человек, а не кошка, которую
можно из дома в дом!.. Ее, что ли, и спрашивать не надо?!
- Кто говорит, что не надо? Ее-то в первую очередь... Как она решит, конечно...
- Папочка надеется, что она меня оставит? Ха-ха... - сказал Кинтель с горьким
злорадством.
- Не надеется. О том и речь...
- О чем? - Страх прошел по Кинтелю. Догадка.
- Просил он... чтобы, значит, я с тобой поговорил. Может, переедет, мол, Данила
вместе с Регишкой ко мне. К нему то есть. К родному же отцу все-таки...
- Ну ясно. А вам с... Варварой Дмитриевной я уже поперек горла, да? - выговорил
Кинтель с тихим отчаянием. Без оглядки. Будто обрывал все нити.
Дед стукнул кулаками по коленям. Но не со злостью, а беспомощно.
- Так я и знал! Так я и думал, что ты начнешь эту чепуху нести. Главное, сам
ведь знаешь, что чепуха...
- Зачем тогда хочешь, чтобы я уехал?
- Да не хочу я! И у Варвары этого в мыслях нет! Ни про тебя, ни про Регину!..
Только девочку-то жалко. Она к своему дому привыкла. И отца любит... И школа у нее
там своя, привычная... И еще...
- Что? - натянуто спросил Кинтель.
- Я про Валерия. Хоть у нас отношения и не очень, сын ведь он мне... Легко,
думаешь, знать, что он в одиночку мается?
- Он, значит, сын, а я, выходит, уже и не внук...
- Ладно... - Дед устало поднялся. - Не получается беседа... Я, по правде говоря,
думал, что ты взрослее. А ты еще... Впрочем, винить некого...
- Ну давай, давай, пригвозди теперь меня. - Кинтель сидел, откинувшись, и
смотрел на деда снизу вверх. В горле ощутимо скребло.
Дед отвернулся к окну:
- Дурачок ты. Будут свои дети, поймешь...
У Кинтеля не было сил обидеться на "дурачка". Он сказал совсем уже сипло:
- Вот о детях и надо думать. Регишка к отцу вовсе и не просится... а вы...
- Пока не просится, и говорить не о чем, - не оглянувшись отозвался дед. -
Ладно, поживем - поглядим...
Несколько дней прошли сумрачно и спокойно, без событий. Однажды вечером пришел
Салазкин. Кинтель обрадовался, но и Салазкину не удалось развеять до конца его
грустную, уже привычную озабоченность.
Поговорили о том о сём. Салазкин сообщил, что Корнеич разговаривал со знакомым
художником, тот пообещал после ремонта расписать в доме, в будущей каюткомпании,
стену. Как старинную карту - с кораблями и морскими чудовищами.
- Хорошо, - сказал Кинтель. Но получилось невесело.
И тогда Салазкин вдруг спросил тихо, но реши-тельно:
- Даня, скажи, наконец: ты все еще на меня сердишься?
- Санки, да ты что! С чего взял?
- Так показалось...
- Да за что сердиться-то?
- Я думал... может, за ту историю. Когда я скрыл, что Надежда Яковлевна болеет... Я
понимаю, что у тебя в эти дни масса несчастий и забот, но мне казалось... Ну,
будто ты и на меня злишься.
- Брось ты, Салазкин, - слабо улыбнулся Кинтель. - У меня в голове даже и не
копошилось такое... - И он добавил, хотя это было чересчур по-детски: - Ну...
честное тремолинское...
Салазкин тоже заулыбался. Виновато и с облегче-нием.
- Мама говорит, я такой ужасно мнительный...
- Правильно она говорит. А я... просто тут такое дело... - Он показал глазами на
ширму, за которой тихонько дышала Регишка.
Салазкин сразу понял:
- Мне домой пора.
- Ага. Я тебя провожу!
Когда вышли на улицу, Кинтель и поведал Салазкину свою печаль. И боязнь, что
Регишка запросится к отцу и в то же время от него, от Даньки, отрываться не
захочет.
- И что мне, Санки, тогда делать?
Холодно было, даже уши пощипывало. Апрельские лужи затянулись игольчатым ледком,
он блестел под неласковым закатом. Салазкин поежился и сказал беспомощно:
- Даже не знаю, что посоветовать... Регишку тоже понять можно...
"Ну вот, и он туда же!"
А Салазкин вдруг начал рассказывать:
- Я на той неделе к вам заходил перед школой. Думал, ты уже дома, но тебя еще не
было. Я с Регишкой стал разговаривать. Она спрашивает: "Скажи, когда сон снится
- это совсем ничего или немножко по правде?" Говорит: "Я маму во сне видела. Как
она меня на колени посадила и по голове гладит..." Я ей тогда и рассказал... то, что
читал в газете "Зеркало", про одно учение...
- Какое?
- Будто вокруг Земли есть еще несколько невидимых пространств. Семь, кажется. И
люди никогда не умирают по-настоящему, а их энергетические поля, то есть души,
переходят из одного пространства в другое. И те, кто друг друга на Земле любил,
там обязательно встретятся...
- Она поверила?
- По-моему, да. Ей ведь очень хотелось, чтобы так было.
- А ты? - тихо спросил Кинтель. - Тоже веришь?
Салазкин сказал шепотом:
- Наполовину...
- Наполовину - это уже немало, - с печалью отозвался Кинтель.
В то, что мама не погибла, он тоже верил наполовину. Или, честно говоря, даже
меньше. Но и этой надежды хватало, чтобы она согревала жизнь. И страшно было
потерять ее.
Когда Кинтель вернулся, он сразу понял, что опять будет разговор. Дед шевельнул
бровями и сказал обреченно:
- Отец твой звонил. С Регишкой разговаривал. Ну и... как оно и предвиделось: "К
папе хочу, домой..."
- Ну а кто ее держит? - в сердцах бросил Кинтель.
- Ты... Без тебя не хочет.
- Пусть сама это скажет!
- Боится, что ты рассердишься... А Валерий мне сказал: пускай Данила хоть немного
поживет. Не может быть, говорит, чтобы родные сын и отец не ужились, не бывает
так...
"Еще как бывает..."
- Говорит: если захочет обратно, если невмочь станет, кто удержит-то? А здесь
комната твоя как была, так и будет. И вообще... можешь ведь хоть каждый день
приезжать...
- Это уже не он, это ты говоришь, - сказал Кинтель.
В душе росла безнадежность. Не нужен он тут... А раз так, стоит ли упрямиться? По
правде говоря, к этому жилью - с вечным шумом за окнами, с чужими голосами за
стенами - он так и не привык, неродное оно. Вот если бы из старого дома уезжать
- совсем тошно, а отсюда...
Он ничего не сказал. Молча ушел и поехал туда. В сквер с остатками памятника.
Загадал: если светится окно, тогда - пусть... Значит, судьба.
Окно светилось.
Кинтель вернулся уже в полной темноте. Его встревоженно ждали. Регишка стояла на
пороге, смотрела похожими на мокрые сливы глазами. Но даже к ней не было сейчас
у Кинтеля сочувствия. Только усталая жалость к себе. Он имел на нее право,
потому что все уже решил. Деду Кинтель сказал набыченно:
- Имей в виду, карту я заберу с собой.
С той поры жизнь приобрела суматошный ритм. Одна дорога до школы - час туда, час
обратно. А еще пришлось приводить в порядок квартиру. Кинтель вымыл полы, отнес
в прачечную белье, выстоял несколько очередей, чтобы выкупить по талонам хоть
какие-то продукты.
Он вел себя как недовольный хозяин, после долгой отлучки вернувшийся в дом и
обнаруживший кавардак и запустение. Отец слушался его во всем. Порой проявлял
даже излишнюю поспешность, выполняя поручения Кинтеля. Смотрел виновато и
вопросительно. Кинтель один раз не выдержал:
- Ну чего ты все время на меня так глядишь? Будто... пообещал шоколадку, а вместо
этого сам съел.
Отец нерешительно засмеялся. Потом вдруг закашлялся и сквозь кашель проговорил:
- Слушай, Данилище... Я ведь никогда ничего плохого тебе не делал. Один раз только
по дурости... ножницами...
- Да?! А как линейкой отлупить хотел, забыл? Когда мне шесть лет было, - сказал
Кинтель. Сказал с ненатуральной такой придирчивостью, как бы нарочно показывая,
что это полушутка.
Отец подышал, успокаивая кашель, потоптался рядом. Вдруг взял Кинтеля большой
ладонью за затылок, неловко прижал его голову к свитеру:
- Большущий ты вырос...
Под свитером толкалось шумное сердце.
- Ну чего... - пробормотал Кинтель. - Я же в чешуе весь, карасей чистил...
Но прежде, чем вывернуться из-под отцовской руки, он замер, постоял так две
секунды...
В этой квартире, в трехэтажном "дохрущевском" доме, все было как в те времена,
когда Кинтель жил здесь с отцом, Регишкой и тетей Лизой. Даже старая фотография
висела над комодом: на ней они вчетвером. Регишка еще совсем ясельная, а Кинтель
- шестилетний, в том нарядном костюме, в котором ходил записываться в гимназию.
С пышной прической, лупоглазый, серьезный.
Кинтель над своим столом решительно приколотил старинную карту. А больше ничего
менять в комнатах не стал. И фотографию со стены не убрал, хотя заметил, что
Регишка подолгу стоит перед ней с мокрыми глазами.
А один раз он увидел, как Регишка забралась в шкаф и там, нахохлившись,
прижимает к лицу платье тети Лизы...
Но в общем-то Регишка ожила по сравнению с первыми днями. Иногда улыбалась даже.
Смотрела детские передачи, Кинтелю и отцу помогала возиться на кухне.
Салазкина Кинтель теперь видел еще реже, чем зимой. Иногда у Корнеича, а иногда
в школе между сменами.
Но однажды вечером Салазкин приехал сюда, на Сортировку. С Ричардом. Видимо,
взял пса для безопасности.
Все Салазкину обрадовались, даже отец. Салазкин сообщил, что со следующего
воскресенья начинается ремонт шлюпки, надо будет в любое свободное время ездить
на базу.
- Холодно ведь еще, - озабоченно заметил отец. - Руки стынуть будут. Да и всякая
краска-шпаклевка в такую погоду плохо ложится.
- Синоптики обещают раннее потепление, - сообщил Салазкин.
"Ох, скорее бы..." Кинтель почувствовал, как он устал от зимы и от затяжного
весеннего холода. Так хотелось тепла и зелени. А пока - будто темное крыло между
ним, Кинтелем, и солнцем. И не в погоде, конечно, дело...
Но вот пришел Салазкин и пообещал тепло. А он, Салазкин-то, всегда говорит
правду.
ЗЮЙД-ЗЮЙД-ВЕСТ
Кинтель думал, что за зиму он совсем не вырос. Все такой же щуплый и колючий.
Алка Баранова, с которой они всю жизнь были одного роста, к весне сделалась выше
на полголовы. Но нет, и он подрос. Это обнаружилось, когда Кинтель примерил
прошлогодние джинсовые шорты. Дед купил их ему в начале того лета, перед
путешествием, но они оказались велики, болтались, и Кинтель надевал их, лишь
когда с артелью "Веселые брызги" ходил мыть машины. А нынче - в самый раз. И
главное, петли на поясе широкие - флотский ремень, который подарил ему Корнеич,
пролез почти без скрипа...
Волосы Кинтель не стриг с осенних каникул, тетя Варя только подравнивала их, и
впервые за несколько лет у Кинтеля появилась густая шапка волос. Алка однажды
сказала:
- Данечка, тебе ужасно идет новая прическа.
- Само собой, - буркнул Кинтель.
Плохо только, что черный суконный берет с флотским крабом слабо держался на
пружинистых волосах. И, выйдя из дому, Кинтель свернул и сунул его под погончик
оранжевой форменной рубашки. Тем более, что стояла уже вполне летняя жара...
Салазкин не обманул, в середине апреля пришли теплые дни. К маю уже зеленели
деревья и буйно цвели по газонам одуванчики. Правда, первого мая пришло
похолодание с дождем, но это уж такой закон природы в здешних местах: как День
солидарности трудящихся, так слякоть (независимо от политической обстановки).
Впрочем, ни праздника, ни демонстрации в этом году все равно не намечалось.
Зато с понедельника опять началось тепло. Пуще прежнего. К этому времени как раз
в мастерской подоспел заказ: покрашенные в огненно-апельсиновый цвет рубашки для
"Тремолино". И Корнеич потребовал:
- Ну, народ, пора переходить на летнюю форму. На открытии навигации всем быть
при полном параде.
Три последние недели ребята вкалывали на ремонте яла. Вспузырили паяльной лампой
и ободрали старую краску, заделали пробоины, законопатили щели, за-шпаклевали
корпус смесью олифы и мела. Покрасили. Издалека на шлюпку глянешь - будто новая.
Залатали старенькие серые паруса...
- Не шхуна "Тремолино", конечно, да ладно уж, сойдет, пока свой корабль не
построили, - поговаривали ветераны. А Кинтелю казалось, что и шлюпка, названная
добродушным именем "Тортилла", - отличное судно. И оставшиеся до первого
плавания дни он жил в предпраздничном напряге... Тем более, что ожидалось не
просто испытание "Тортиллы", а экспедиция на Шаман...
В таком вот настроении и шагал сейчас Кинтель к автобусной остановке. Правда,
кроме праздника, сидело в душе и сомнение. Человеку со стеснительным характером
нелегко, когда его разглядывает каждый встречный. Но в общем-то Кинтель уже
притерпелся. С утра он ходил с Регишкой в "Стрелу" на сеанс мультфильмов -
специально в тремолиновской форме. Во-первых, чтобы задавить в себе дурацкую
стыдливость, а во-вторых, после кино уже не осталось бы времени для
переодевания. Он и так попросил у Корнеича разрешения приехать на базу не к
двенадцати, как все, а к часу. Конечно, не следовало бы в день долгожданной
экспедиции тратить время на другие дела, но Регина еще накануне запросилась на
мультики про кота Леопольда. Корнеич согласился, что причина, разумеется,
уважительная.
Салазкин сунулся было:
- Я с Даней! Можно?
Но тут Корнеич ответил:
- А работать кто будет? Шлюпку спускать надо...
Если дело касалось плавания, Корнеич никому не давал поблажек. И люди в
"Тремолино" это понимали. Даже неугомонный Не Бойся Грома становился спокойным и
деловитым, когда вступала в силу корабельная дисциплина.
- А иначе и нельзя, - как-то объяснил новичку Кинтелю Паша Краузе. - На воде -
это на воде, не на земле. Чуть что не так, и может кончиться как в песне:
Будем лежать на дне,
В синей прохладной мгле,
Ля-ля-ля...
Салазкин после ответа Корнеича засмущался. Кинтель тоже почувствовал себя
виноватым.
- Я бы не просил, да Регишка... Ей вот приспичило. Надо пользоваться случаем,
чтобы хоть малость ее развеселить...
В кино, конечно, все пялились на Кинтеля. Рубашка - будто факел, и столько на
ней золоченых якорьков, нашивок, аксельбантов. К тому же, кроме Кинтеля, никого
из пацанов еще не было в шортах, не лето все-таки. От этих взглядов по Кинтелю
бегали щекочущие мурашки. Но потом он увидел двух мальчишек из скаутской
"Былины" - в полном их обмундировании, веселых и независимых. И малость
приободрился. К тому же Регишка так гордилась блестящим видом старшего брата!
А кроме того - праздники. Потому что воскресенье десятого мая было как бы
продолжением Дня Победы. Вполне понятно, что в ребячьих отрядах могут быть
всякие сборы и линейки, оттого и парадный вид. Вон ветераны, они ведь тоже в
своих мундирах, гимнастерках и при наградах во всю грудь. На них тоже глядят
кому не лень...
После сеанса Кинтель отвел Регишку домой, подхватил собранную заранее сумку - и
на автобус. Но у самого подъезда услыхал:
- Да-анечка! Какой ты... элегантный.
Алка Баранова! Откуда ее принесла нелегкая? Стоит, водит по нему своими
шоколадными глазищами от кроссовок до макушки и обратно. И опять - мурашки.
Чтобы прогнать их, Кинтель стал спокойным и язвительным:
- Да. А ты как думала! Теперь ты еще больше в меня втюришься.
- Больше уже некуда... А что это у тебя за знаки различия?
Как съехидничать, Кинтель не придумал, буркнул примирительно:
- Знаки как знаки. Отряд такой. Парусный.
- Я и не знала, что ты моряк... Мой брат Мишка в судостроительном кружке
занимался, в Доме пионеров, так у них настоящая морская форма была. Клеши,
матроска...
- Н
...Закладка в соц.сетях
