Жанр: Электронное издание
krap-v15
...астоящая - у настоящих, - сердито объяснил Кинтель. - А у них - маскарадная.
Модельки строить - это не шкоты тягать. Попробовали бы они в своих клешах на
базе, у шлюпок, когда все время по колено в воде. Или за бортом оказаться...
Ни вкалывать по колено в воде, ни оказываться за бортом Кинтелю пока не
приходилось. Но ответ вышел, кажется, ничего: как у бывалого.
Алка покивала, качая толстыми, но короткими торчащими косами. Заметила:
- Ты прав. Такие штанишки тебе идут.
Он опять зарядился спасительным ехидством:
- А ты только сейчас заметила? Ты меня и раньше в штанишках видела, сколько лет
смотришь влюбленными глазами.
- Раньше - это давно. Ты маленький был...
- А я и сейчас маленький, - сказал Кинтель с дурашливой беззаботностью. -
Двенадцать лет - какие годы! Самое время для мальчика поиграть в ляпки да в
пряталки... Это вы, девицы, раньше срока в рост пускаетесь. Во... - Кинтель вскинул
над головой руку. - И во... - Он волнистыми движениями ладоней нарисовал в воздухе
раздавшуюся дамскую фигуру. Хотя Алка, что касается ширины, была совсем не "во".
Только на груди под тоненьким белым свитером - легкий намек на выпуклость.
Она не обиделась. Заметила чуть насмешливо:
- А тебе-то, игрок в пряталки, через неделю, по-моему, уже тринадцать стукнет.
- Ай-яй-яй! - Он сделал вид, что ужасно удивился. Потому что удивился по
правде. - Как это ты вспомнила?
- Вспомнила. Тебя еще в детском садике поздравляли, в старшей группе. Когда
шесть лет...
- Верно! Ты мне тогда пластмассового зайчонка подарила! - Кинтель сбил невольную
лиричность воспоминания комическим закатыванием глаз. - Это было так
трогательно... Кстати, заяц до сих пор не потерялся.
- Ты путаешь, - вздохнула Алка. - Зайца я подарила в другой день. Эльза
Аркадьевна взгрела тебя линейкой, и ты ревел в уголке за беседкой, а я тебя
пожалела... А ты мне потом венок из одуванчиков сплел.
- Сейчас бы я и не сумел уже, - вздохнул Кинтель. - Какие мы были талантливые в
молодые годы.
- Ох, не говори... А на день рождения подарков я тебе никогда не дарила. Можно
сейчас исправиться? - У Алки была замшевая сумочка. Открыв ее, Алка достала чтото
круглое, завернутое в бумажную салфетку. - На...
- Что это? - сказал Кинтель слегка опасливо.
- Бери, бери. Это без подвоха...
Кинтель пожал плечами. Взял, развернул. Оказалось - расписное деревянное яйцо,
размером с куриное.
От растерянности он спросил тоном "достоевского" пацана:
- В натуре, что ли, мне?
Она засмеялась:
- "В натуре"... Ох ты, Кинтель...
- Не ко времени вроде, - опять малость съехидничал он. - Пасхальная неделя уже
кончилась.
- А это не пасхальное. Специально для тебя...
Кинтель осторожно помолчал. Потом хмыкнул:
- А внутри небось игла, как для Кощея. Разобью - и мне каюк... Или нет! Воткнется
в сердце, и тогда я влюблюсь в тебя безоговорочно.
Впрочем, яйцо было тяжелое - видимо, сплошное.
Алка сказала без улыбки, скучновато даже:
- Ладно, пошла я... Не забывай, адмирал. - И зашагала прочь, помахивая сумочкой и
качая твердыми коричневыми косами.
- Да уж ладно, не забуду как-нибудь до завтра-то, - сказал Кинтель ей вслед
слегка растерянно. И добавил запоздало: - Мерси вам, сударыня...
Потом затолкал яйцо на дно сумки, под запасной спортивный костюм и сверток с
бутербродами. И за-спешил к автобусу.
...Вот ведь, черт возьми, не повезло Кинтелю! Когда приехал к трамвайному кольцу у
"Сталевара", там на диспетчерской будке красовалось объявление, что двенадцатый
маршрут не работает из-за ремонта линии. Ну что за свинство! Праздничный
подарочек садоводам и дачникам... Теперь, чтобы добраться до базы, надо топать по
шпалам с полчаса.
Впрочем, часы на Доме культуры показывали половину первого, так что времени в
самый раз. И Кинтель потопал.
Скоро настроение у него опять стало лучезарным. По бокам узкоколейки зеленели
низкорослые клены и рябины, между шпал в густой рост шла трава с желтым
мелкоцветьем, над ней порхали бабочки. Солнце грело плечи. Слева, из-за горбатых
низких крыш летел теплый, но плотный ветерок. Зюйд-зюйд-вест, самое то, чтобы
курсом-галфинд, без лавировки, сходить на Шаман и вернуться. Справа синело
Орловское озеро. По нему бежала мелкая безобидная зыбь.
Такое было вокруг солнечное умиротворение, что даже мысли о кладе на Шамане
перестали волновать Кинтеля. Об этом думалось рассеянно, вперемешку с другим: с
Алкиным подарком, с утренними мультиками, со всякой всячиной.
Трамвайная линия по прямой убегала вдаль и терялась в кустах, за которыми
прятался разъезд. И долгое время было пусто впереди, а потом... Потом словно вдали
на рельсах возникло большое зеркало, и Кинтель увидел себя. Идущего навстречу.
Конечно, это был кто-то из своих! В той же форме. Кинтель заспешил. И очень
скоро по слегка косолапой походке - видно, снова ногу подвернул, балда! -
Кинтель узнал Салазкина. Тот, наверно, отпросился встречать его! Кинтель
заторопился еще больше. Но уже с полусотни шагов разглядел, что радостной
встречей тут не пахнет. Очень уж понуро шагал Салазкин.
- Что случилось? - еще издалека сказал Кинтель.
Случилось дело скандальное, для Салазкина просто постыдное. И главное,
непоправимое. Потому что нарушения техники безопасности во время занятий
парусным делом прощению не подлежали. Это в "Тре-молино" было законом с давних
пор, и закон все принимали безропотно. Иначе кончится тем самым: "Ля-ля-ля, в
синей прохладной мгле..." И если кто-то нарушил по разгильдяйству или забывчивости
- будь ты хоть самый лучший друг, хоть самый заслуженный ветеран, - гуляй,
голубчик, с базы домой и обижайся только на себя. Потом тебя никто упрекать не
станет и будешь ты по-прежнему свой среди своих и хороший человек, но в этот
горький день тебя к пирсу и близко не пустят...
Все это Салазкин знал прекрасно. Но словно какой-то бес толкнул его под копчик.
Когда спустили "Тортиллу" со слипа и Корнеич назначил пятерых (Салазкина в том
числе) перегнать шлюпку к пирсу, все, конечно, надели спасательные жилеты. А
Салазкин забыл, прыгнул в шлюпку без него.
- Ты откуда упал? - изумился Дим. - А ну, за жилетом!
Но Салазкиным овладела какая-то необъяснимая беспечность.
- Чепуха! Тут же недалеко! Ничего не случится!
Ничего опасного в тот момент случиться и правда не могло.
Но случилось другое: все это увидел Корнеич.
- Саня! Марш за жилетом!
- Да ладно! Тут же двадцать метров до пирса! - И Салазкин взялся за весло.
Тогда-то Корнеич и сказал железным тоном:
- Денисов, на берег.
А потом уже, когда все осознавший Салазкин с головой ниже плеч встал перед
нестройной шеренгой, Корнеич горестно развел руками:
- Сам виноват. И что на тебя нашло?.. Шагай домой, чадо, ничего не поделаешь.
Всем ты подпортил этот день...
Уже ни на что не надеясь, Салазкин прошептал:
- Можно я лучше целую неделю буду рынду драить?
- Это можно, - вздохнул Корнеич. - А домой идти все равно придется. Закон есть
закон...
И Салазкин пошел, глотая слезы, и сдерживался до самой встречи с Кинтелем. А тут
не выдержал. Разревелся самым безудержным образом, когда стал рассказывать.
- Перестань, - понуро сказал Кинтель. Тошно ему сделалось. Вот ведь свинство
судьбы: только что все было хорошо, и вдруг... - Но на Салазкина злости не было,
он и так горем умывается. Господи, что же делать-то? - Не реви. Давай сядем...
Салазкин всхлипнул и послушно сел на рельс.
- Подвинься, - сказал Кинтель, вспомнив старый анекдот. Но шутка не заставила
Салазкина повеселеть. Он даже и не понял, подвинулся. Кинтель сел рядом.
Стали молчать. Салазкин съежился и все еще всхлипывал, ухитряясь вытирать мокрые
щеки о колени. Потом сказал шепотом:
- Ладно, пойду я...
- Куда?
- Домой, конечно...
- Вместе пойдем.
Салазкин вскинул голову:
- Ты с ума сошел?
"Дурак ты. Как же я без тебя-то?" - подумал Кинтель и упрямо шевельнул спиной.
- Получится, что ты бросил экипаж перед плаванием, - испуганно объяснил
Салазкин. - Так не делают. Вообще никогда... И к тому же без предупреждения...
- Хорошо, я пойду и предупрежу.
Салазкин понуро проговорил:
- Ну и будет еще хуже. Провалится все дело...
Помолчали снова. Салазкин шевельнулся:
- Пойду я. Сплаваете без меня, чего такого... Сам ведь я виноват, зачем вокруг
меня еще что-то громоздить...
Все это было правильно. Он был кругом виноват. И ничего бы не случилось, если бы
"Тремолино" сходил на остров Шаман без Сани Денисова. Но Кинтель представлял,
как сейчас встанут они, повернутся спиной друг к другу и пойдут по рельсовой
колее в разные стороны. И будут расходиться все дальше, дальше... и это было
невозможно, несмотря ни на какие рассуждения о справедливости.
Салазкин теперь не опускал голову, смотрел перед собой, ощетинив сырые ресницы.
Облизывал губы и ковырял на коленке выпуклую родинку.
- Оставь ты свою бородавку, - в сердцах сказал Кинтель. - Сдерешь когда-нибудь
совсем.
- Ну и сдеру... Надоела.
- Схватишь гангрену какую-нибудь. И помрешь...
Салазкин горестно шмыгнул носом. Судя по всему, он был не прочь сейчас помереть.
- Или ногу отрежут. А зачем? Мало нам, что ли, одного такого Джона Сильвера...
Но и на эту шутку - глупую и даже хамскую - Салазкин никак не прореагировал.
Только сильнее придавил родинку мизинцем. Из-под него выкатилась кровяная
бусинка.
- Во! - подскочил Кинтель. - Говорил я! Колупнул все-таки!
- Первый раз, что ли?..
- Под ногтем знаешь сколько бактерий... Надо смазать чем-нибудь! У тебя есть
аптечка? - У Кинтеля стремительно зрело решение.
- Откуда у меня аптечка? Она на базе...
- Вот и пошли на базу!
Салазкин повернул полосатое от слез лицо. Сказал грустно и понимающе:
- Ну и что? Потом все равно отправят домой.
- Видно будет. Пошли!
...Появление Салазкина вызвало неловкость и растерянность. Ребята опускали глаза.
Корнеич сказал:
- Это что за явление? - Сердито глянул на Кинтеля: с какой стати, мол, вернул
штрафника? Не знаешь правил?
Кинтель проговорил агрессивно:
- У человека нога в крови, а вы... Обработать же надо!
Корнеич пригляделся, куснул губу:
- Батюшки мои, какая травма... Смажьте ему зеленкой.
Маринка умчалась и тут же вернулась с аптечкой.
- Дай сюда, я сам... - Салазкин забрал у нее пузырек.
- Ну, всё? - Корнеич глянул хмуро и нетерпеливо. - Теперь будешь жить. Ступай
домой...
- Он хромает, - сказал Кинтель.
- Да, он хромает, - сказал Костик-барабанщик.
- Понял, - сухо согласился Корнеич. - Отвезу до кольца на мотоцикле.
- Да вы что! - вознегодовал тогда Кинтель. - Так же нельзя! Один раз прогнали,
зачем снова-то! Так никогда не бывает, чтобы за одно дело человека дважды...
казнили... Даже когда к расстрелу приговаривали и с первого раза не могли
застрелить, потом человека прощали. У Высоцкого про это песня есть!
- Да, есть у Высоцкого такая песня, - авторитетно сказал Дим.
И все вопросительно, выжидательно стали смотреть на Корнеича. Даже несгибаемые
ветераны Сержик Алданов и Паша Краузе.
- Ясно, на чьей стороне общественное мнение, - проворчал Корнеич. - Ладно,
оставайся... недостреленная личность.
Салазкин засиял еще не просохшими глазами.
- Я все равно буду целую неделю рынду чистить!
- Чисти. Может быть, умилостивишь судьбу... С одной стороны, конечно, Кинтель
прав: за один грех дважды не спрашивают. Но с другой - мы сегодня из-за тебя
впервые нарушили устав. Есть примета, что такое безнаказанно не проходит. Если
случится какое ЧП, знай - по твоей причине...
Салазкин сопел виновато и счастливо. И какое ЧП могло случиться в этот
безоблачный день с ровным теплым ветром?
Правда, дядя Гриша предупредил ворчливо:
- Вы долго-то не задерживайтесь. И вообще... глядите там. Катера-то пока еще на
берегу, сезон не открылся. Ежели что, помощи никакой...
- Синоптики на всю неделю ровную погоду обещали, - сказал Корнеич.
- Синоптики эти...
- Вернемся нормально... Кинтель, труби сбор на линейку.
У Кинтеля что "сбор", что "тревога" - на все один сигнал, четыре протяжные ноты.
Он сбегал в штабную каморку за горном и затрубил прямо с крыльца. Построились в
шеренгу на пирсе. Салазкин, сам того не замечая, все еще празднично улыбался. А
смазанная коленка сияла, как зеленый светофор: путь открыт! Флаг полагалось
поднимать самому маленькому. Таким был Костик, но он - с барабаном. И поднимал
Муреныш. Заплескалось под гафелем на береговой мачте оранжевое полотнище с белым
лучистым солнцем и синим корабликом. Костик приветствовал его умелой дробью. И
Корнеич скомандовал:
- Народ, по местам!
Те, кто в прошлые годы ходил на шхуне "Тремолино", вспоминали не раз ее легкость
и стремительность. Но Кинтелю сравнивать было не с чем. Ему сейчас казалось, что
и неторопливая "Тортилла" несется, словно клипер. Ветер, когда отошли от берега,
стал еще плотнее, двойной шлюпочный парус круто выгнулся. Серый и полинялый,
теперь, на солнечном просторе, казался он белым и чистым. Легкие гребешки
ударили в звонкий борт, зажурчала кильватерная струя. Теплый зюйд-зюйд-вест
взлохматил Кинтелю волосы, и он вдохнул восторг первого парусного плавания.
Несмотря на недавний ремонт, кое-где сквозь щели в обшивке сочилась вода. Но
Виталик Не Бойся Грома деловито объяснил Кинтелю, что это ненадолго: скоро
дерево набухнет, все щели закроются, не бойся, новичок.
А Кинтель и не боялся. "Тортилла" была большой и надежной. Минут пятнадцать для
испытания походили туда-сюда вдоль пирса, а потом - с креном на правый борт,
курсом вест-норд-вест - шлюпка побежала к темному пятнышку на горизонте -
скалистому острову Каменному, который раньше назывался Шаман...
Орловское озеро слегка ершилось. Кое-где загорались пенные гребешки. Стала
покачивать "Тортиллу" бортовая зыбь. И в этом неопасном покачивании, в
искрящейся синеве, в журчании и плеске, в теплом ветре и трепете оранжевого
флажка на задней шкаторине грота было такое счастье, что на какое-то время
Кинтель опять почти забыл про главную цель путешествия. Ему дали держать кливершкот,
и он ощутил властное давление ветрового потока на парусину. И ревностно
следил, чтобы кливер не заполоскал, потеряв ветер...
Попались навстречу две гордые крейсерские яхты с высоченными мачтами. Кинтель
проводил их глазами с восхищением, но без зависти. Чего завидовать чужому
счастью, если есть свое... А больше парусов не было видно. Несмотря на теплую
погоду, яхтсмены и шлюпочники окрестных спортклубов еще не раскачались, чтобы
начать сезон...
Бежало время, проплывали мимо "Тортиллы" и оставались позади поросшие кудрявой
зеленью островки: Петушок, Тополиный, Рыбачий... А серый, без единого кустика
суровый камень Шаман делался все ближе, ближе. И Кинтеля, уже притерпевшегося к
радости плавания, все сильнее брало в плен волнение. Этакое замирание под
сердцем.
Скоро - разгадка. И наверно, ничего там не найдется, к этому надо быть готовым.
Столько лет прошло, столько тысяч рыбаков и туристов побывали на Шамане, лазили
по всем камням. Скорее всего, давно отыскали и унесли клад Никиты Таирова. А
если он до сих пор там, то разве сейчас отыщешь валун с надписью "Б+Л"? Буквы
наверняка давно стерло время... Но в самом этом плавании, в самом поиске был
тревожащий дух Приключения. Старая книга, тайное письмо, необитаемый (ведь и
правда необитаемый, без жилья!) остров... А в приключении всегда есть надежда, что
оно кончится удачей.
А позади этой надежды жила и другая. Та, которую Кинтель не сумел бы объяснить
никому, даже себе. Он и не пытался объяснить, но берёг в себе странное чувство,
что разгадка клада поможет другой разгадке - кто живет на улице П.Морозова? За
тем окном на пятом этаже! Не было здесь никакой связи. Но непонятная надежда
была, и от нее порой щемило душу...
Путь до Шамана занял чуть больше часа. И вот наконец "Тортилла" заскрипела килем
по песку, выползла крутым носом на отмель у нависших скал.
Все попрыгали на песок, заприплясывали, разминая затекшие ноги. Закрепили за
камень швартов, опустили в шлюпку реек с парусом. Всем не терпелось кинуться на
поиски.
- Люди! По камням не скакать сломя голову! - предупредил Корнеич. И,
поморщившись, уселся на валун: видимо, опять болел натертый протезом сустав. -
Держаться по двое, страховать друг друга!.. Не будем суеверными, но надо помнить
о возможности ЧП... И по сигналу - сразу к шлюпке! Ладно, разбежались...
Кинтель, конечно, пошел с Салазкиным.
Островок в ширину был метров сорок. Но на этом клочке земли было столько
нагромождений! Торчали скалы - холодные в тени и горячие на солнце. Грудами
поднимались валуны, между ними вились натоптанные тропинки. Кроме экипажа
шлюпки, не было сейчас на Каменном никого, но следы посещений виднелись повсюду:
желтые обрывки газет, консервные банки, осколки бутылок. Ох как умеют люди
загадить любое хорошее место!..
Но, несмотря на мусор и затоптанность, был Шаман загадочен и красив. Похож на
руины замка. Не росло здесь ни кустика, но валуны покрывал сухой узорчатый мох,
горели среди гранитных обломков солнечные брызги одуванчиков. Камни громоздились
друг на друга, уступами уходили к неровной верхушке острова. Пахло теплым
древним гранитом и золой старых костров.
Все разбрелись, перекликаясь. Где здесь искать валун с буквами "Б+Л"? Написано:
к зюйд-осту от макушки. Но вон их сколько, камней-то! Проверять каждый - до
заката не хватит времени. Тем более, что смотреть надо внимательно: скорее
всего, надпись теперь полустерта или покрыта мхом... Как она была сделана? Хорошо,
если выбита железом. А если выведена непрочной краской? Могла совсем исчезнуть...
Надписей, кстати, хватало: "Гена+Люся", "Здесь были В.Д. и Ю.Ю.", "Яхта "Лотос"
1963 г.", "Да здрав-ствует Метал" (с одним "л")... Одни надписи четкие, другие
слабо различимые. Но ясно, что все эти туристские отметы - советского времени. И
никаких "Б" и "Л"...
Царапая ноги о гранитные гребешки, добрались Кинтель и Салазкин до вершины, где
лежал похожий на спящего бегемота камень. С другой стороны поднялись Дим, Юрик
Завалишин и Маринка...
- Ничего не нашли, - виновато сказала Маринка. - Вы тоже?
Кинтель досадливо молчал.
Они взгромоздились на спинку каменного "бегемота". Ветер обрадованно затрепал
галстуки и распущенные рубашки. С высоты была видна вся солнечно-синяя ширь.
Вспыхивали барашки. Блестел стеклами далекий город, темнели лесистые берега.
Самый близкий берег был примерно в километре, там на склонах пестрели домики
пригородного поселка Старые Сосны. Сосны - мохнатые, одинокие - и правда темнели
над крышами. Позади поселка зеленой ящеркой бежала электричка.
Небо над озером оставалось ясным, синим, но теперь по нему бежали в сторону
Старых Сосен мелкие светлые облака.
Кинтель бросил взгляд вниз, по каменистому склону. В направлении SO. Где там
этот проклятый камень? Вон их сколько...
Недалеко от шлюпки, на прибрежном песке возился с костром Корнеич. Дрова
благоразумно прихватили с собой.
Корнеич поднял голову и закричал:
- Спускайтесь, обедать пора! Больше часа рыщете там!
Неужели больше часа прошло? И все напрасно...
Спустились - растрепанные, поцарапанные. Порастерявшие прежний азарт. Только Не
Бойся Грома радостно сообщил:
- А я вот что нашел! - И помахал противогазом, неизвестно как попавшим на
остров. Но находке не обрадовались.
Вскипятили в котелках чай, развернул бутерброды. Принялись за еду энергично, но
хмуро. Виновато поглядывали на Кинтеля. А он тоже чувствовал себя виноватым:
наговорил про клад, втравил людей в напрасные поиски.
Корнеич сказал:
- Оно и понятно: сразу разве отыщешь?.. А я вот нынче и совсем искать-лазать не
могу, деревяшка ноет так занудно...
Салазкин, деловито жуя, отозвался:
- Тебе и не надо. А мы поедим и еще поищем...
Он, сверкая зеленой коленкой, сидел выше всех, на пологом склоне с мелкой
травкой. Привалился спиной к отвесному выступу торчащего из земли гранита.
Корнеич посмотрел на него, потом вверх. Медленно возразил:
- Нет, братцы, сегодня искать больше не будем. Не нравятся мне эти быстрые
тучки. Добраться бы домой, пока не рассвистелось...
- Но как это? Уплывать не солоно хлебавши!
Теперь на Салазкина посмотрели все. И Маринка сказала:
- Кто-то сегодня уже спорил. Чем это кончилось?
Салазкин засопел и заерзал спиной по камню, словно у него зачесался позвоночник.
- Чучело гороховое, ты что делаешь! - Маринка кинулась к нему. - Камень-то в
копоти, здесь костер разводили! Всю сажу на рубашку собрал... - Она заставила
Салазкина встать, повернула спиной. Спина и правда была пятнисто-черная.
- Я же не знал... - Салазкин вертел головой, пытаясь взглянуть на собственные
лопатки. Не сумел, взглянул на злополучный камень. - Я думал, он от природы
такой черный... Ой...
Камень уже не был черным. Копоть была счищена рубашкой с плоского серого
гранита. Сажа осталась лишь в щелях и углублениях. И в точечных ямках, выбитых
чем-то острым. Ямки эти явно складывались в долгожданный знак:
Б+Л
- Ой-ей... - осторожно сказали разом еще несколько человек. Придвинулись, присели
у камня на корточках. Смотрели на буквы с полминуты. У Кинтеля не в груди, а
где-то у горла нервно перестукивало сердце. Не Бойся Грома и Костик-барабанщик
вдруг переглянулись, кинулись к шлюпке, вернулись с маленькой киркой и саперной
лопаткой.
- Пустите! - Не Бойся Грома размахнулся киркой.
Корнеич поймал ее:
- Постойте, братцы... Давайте-ка без суеты. Встанем как надо.
Все знали, как надо. Встали в кружок, руки друг другу на плечи.
- Помолчим, - сказал Корнеич. - Загадаем хорошее и попросим судьбу, чтобы не
обманула нас...
У Кинтеля одна ладонь на плече Салазкина, другая на плече Андрюшки Локтева.
Кинтель зажмурился и в наступившей темноте (зыбкой, с зелеными пятнами) мысленно
попросил те добрые силы, которые должны помогать людям: "Пусть найдется... Ну,
пожалуйста..."
- Вот так... - выдохнул Корнеич. - А теперь, Кинтель, бери кирку. Твой удар -
первый...
И Кинтель взял. И ударил в землю железным острием. У самого камня, под надписью...
Два фута - это сантиметров шестьдесят. Земля оказалась податливая, хотя с
каменным щебнем. Работали киркой и лопатой без перерыва, меняя друг друга.
Слышались только удары, скрежет и частое дыхание...
И когда яма стала маленькому Костику чуть не до пояса, случилось то, что должно
было случиться. Лопатка стукнула о твердое.
Никто не закричал "ура". Молча и нетерпеливо вырыли сколоченный из полусгнивших
досочек ящик. Размером с толстую книгу.
Дерево развалилось прямо под пальцами. В ящике оказалось заскорузлое, твердое
(когда-то, наверно, промасленное) сукно. Разогнули, разломали его. И увидели
железную коробку. Была она довольно тяжелая. Кое-где в пятнах ржавчины, а
местами - в сохранившейся золотистой краске с цветным орнаментом. И сбоку
различима была витиеватая надпись: "Паровая шоколадная фабрика М. Конради".
- Подождите... - Корнеич взял коробку, протянул Кинтелю: - Открывай.
Кинтель суетливо зацепил ногтями крышку. Она, видимо, приржавела.
- Возьми. - Корнеич протянул открытый складной нож. - Или дай все-таки мне, а то
пальцы поуродуешь...
Корнеич сунул лезвие под крышку, надавил... И крышка отскочила, задребезжав.
- Возьми, - опять сказал Корнеич Кинтелю.
Все замерли, сгрудились. Только посвистывал нарастающий ветер. В коробке лежало
что-то завернутое в сизую шерстяную тряпицу. Увесистое.
Кинтель сжал нетерпение и не спеша развернул. Вздохнул тихонько и поставил на
ладонь темную фигурку.
Костик-барабанщик вдруг засмеялся. Необидно, хорошо так.
- Ой, мальчик... - прошептала Маринка.
- Он золотой, да? - спросил простодушный Му-реныш.
- Бронзовый, наверно, - сказал Корнеич. - Посмотрите, какой славный...
ИСКРА НА НОСУ
Мальчик был ростом сантиметров десять. Он стоял на крошечной квадратной
площадке, в рельефе которой угадывалась примятая трава. Стоял в небрежной,
несколько озорной позе: чуть выгнулся назад, отставил правую ногу, левый локоть
оттопырил, а ладонь сунул в карман. Волосы были легко раскинуты косым пробором,
на виске курчавился лихой локон. Круглолицый, курносый мальчишка задорно смотрел
на тех, кто вызволил его из многолетней тьмы. И вот что главное! Правую руку он
сжал в кулачок и поднял его у плеча. Он приветствовал "Тремолино" давним салютом
вольных ребячьих отрядов.
- Чудо какое... Привет, - сказала ему Маринка.
А у Кинтеля каждый нерв, каждая клеточка теплели от ласкового счастья. Чего
угодно ждал он, но такого... Это было лучше золотых монет и драгоценностей. Лучше
всяких таинственных рукописей и старинного оружия. Лучше всего - по своей
радостной неожиданности, по живому ощущению счастливой встречи. Кинтель сейчас
испытывал то, что бывало в лучшие минуты их дружбы с Салазкиным, в те моменты,
когда сознание вздрагивало от нового толчка: "Господи, как же хорошо, что есть
на свете Санки..." Но сейчас еще было и другое. Еще и как бы мгновенно появившаяся
нить, которая связывала его с давним временем, с живым Никитой Таировым...
- Можно? - попросил Корнеич. Взял, покачал тяжелую фигурку в ладони. - Да,
бронза... Ну, здравствуй, мальчик. Сколько же тебе лет? Наверно, ты из прошлого
века...
По первому взгляду это был деревенский мальчуган, только, скорее всего, не из
русской, а из какой-нибудь прибалтийской деревни. Или с небогатой городской
окраины. В сбившейся, распахнутой на груди рубашке с подвернутыми рукавами, в
брючатах длиною до середины икр, в стоптанных башмаках. Судя по всему, не
робкого десятка пацан. Вон как по-свойски, без смущения глядит на незнакомых
мальчишек. Будто на приятелей, которых встретил после долгой отлучки...
Осторожно, без суеты, по очереди брали ребята бронзового мальчика. Разглядывали,
поворачивали. Подмигивали ему.
- Наш человек, - решительно высказался Игорек по прозвищу И-го-го и отдал
мальчишке ответный салют.
- Давайте имя ему придумаем, - предложил Сенечка Раух.
- Это уж пусть Даня решает, - ревниво сказал Салазкин.
- А письма никакого в коробке не было? - спросил Юрик Завалишин.
"Зачем письмо? И без него все ясно", - подумал Кинтель. Он так и хотел ответить,
но
...Закладка в соц.сетях
