Жанр: Электронное издание
krap-v15
....
"А теперь держись. Чтобы ни один волосок не намок на ресницах..."
- Ну... извини, - с придыханием попросила Диана. - Ты... сам довел меня почти до
стресса... Извини.
Кинтель смотрел в окно. Красиво там было. Золотисто.
- Рафалов, ты вот что... иди-ка домой. Это не в порядке возмездия, а... просто так.
Ты какой-то не такой сегодня, тебе надо успокоиться.
- Да, наверно... - И Кинтель потянул из парты портфель.
Почему она его отпустила? Устыдилась нелепых своих слов о матери? Увидела, что
Кинтель весь на нервах? Или испугалась дальнейшего спора о Гоголе?.. Ну и фиг с
ней. Кинтелю не хотелось больше думать ни о чем. Пришло к нему ленивое
успокоение. Потому что не может человек все время быть натянут, как тетива у
лука. И в этом успокоении ни школьным делам, ни даже мыслям о Салазкине уже не
было места. Зато, когда Кинтель побрел к дому, шевельнулась в нем и повела
мелодию музыка - тот самый скрипичный романс.
И Кинтель понял: чтобы окончательно успокоить душу, надо поехать туда.
Кинтель не стал сопротивляться этому зову. Свернул на Красноармейскую, к
трамвайной линии, сел на "четверку" и через двадцать минут сошел на остановке
"Детский парк".
По правде это был не парк, а сквер, где гуляли с внучатами бабушки да
устраивались на скамейках дядьки с добытым в боевой очереди пивом. Но такое
случалось днем, а теперь на главной аллее были тишина и пустота. Верхушки
тополей были оранжевыми от уходящего солнца, стало прохладно. Бронзовый Павлик
Морозов - маленький, ростом с обыкновенного мальчишку - стоял на гранитном
пьедестале. Прямой, тощенький, со сжатыми кулаками опущенных рук и вскинутой
головой. Голова, плечи, распущенная рубашка были облиты грязно-серой краской. А
на постаменте кто-то нарисовал суриком фашистский знак. В позе Павлика, в
повороте его головы было отчаяние и упрямство...
Кинтель глянул на памятник и отвел глаза. Словно в чем-то виноват.
Аллея, что тянулась от главного входа, через сотню метров упиралась в забор из
решетчатого бетона. В нем была калитка, она вела на улицу имени того, кому стоял
в сквере памятник, - П. Морозова. Но Кинтель не пошел туда. Метрах в десяти от
выхода, у пыльных кустов желтой акации стояла скамейка. И Кинтель привычно сел
на нее.
Над решетчатым бетоном и кустами виднелся верх пятиэтажной панельной хрущобы.
Она стояла на другой стороне улицы П. Морозова. Солнце пряталось как раз за этим
домом, и он казался на фоне светлого неба почти черным.
Кинтель отыскал глазами второе с краю окно на верхнем этаже. Окно было открыто.
Значит, она там...
"Та-а... та-та, та-та-та..." - прошелся по невидимым струнам ласковый смычок. Повел
мелодию плавно, с хорошей такой грустью. Кинтель отдался этой грусти без
сопротивления, поплыл как в прогретой летним солнцем воде... Вот шевельнулась
штора, зажегся за окном неяркий свет... А может быть, она сама покажется в окне?
Пускай темным, плохо различимым силуэтом, все равно... Да нет, вечером ей не до
того, чтобы стоять у окна. Небось дел по хозяйству выше головы... Ну ладно, все
равно она там, в этой комнате с желтым светом. И ниточка от Кинтеля тянется
туда. Вернее, такой тонкий невидимый луч. И может, однажды она ощутит этот луч,
почует что-то...
Зашуршал под осторожными шагами сухой лист. Не шевельнувшись, Кинтель досадливо
скосил в сторону глаза. У края скамьи стоял виноватый, с опущенной головой
Салазкин...
Трудно сказать, чего больше испытал Кинтель - досады или радости. Только одного
не было совсем - удивления.
- Следил, что ли? - спросил Кинтель устало.
Салазкин переступил на шелестящих листьях. Головы не поднял, объяснил шепотом:
- Да... я шел следом. И ехал... Извини...
- Ладно, извиняю... - хмыкнул Кинтель, хотя насмешничать не хотелось. - Садись,
раз... догнал.
Салазкин быстро глянул из-под волос, присел на край скамейки. Бросил к ногам
сумку. Потрогал на коленке похожую на горошину бородавку.
- Понимаешь... я был там, у школы. За деревь-ями. А ты вышел... такой... ну, будто у
тебя что-то случилось. И пошел не домой, а к трамваю... Я и подумал: когда человек
в таком состоянии, он... мало ли что...
- Решил, что я голову положу под колеса? - Кинтель не сдержал язвительной нотки.
- Ну... я понимаю, что это глупо. Только я... ужасно мнительный. Это все говорят.
- Салазкин, не валяй дурака, - прямо сказал Кинтель. - Тебе просто надо выяснить
со мной отношения.
- Ну... и это тоже...
Кинтель покорно вздохнул:
- Давай.
- Что?
- Спрашивай: "Почему ты ушел ни с того ни с сего..."
Салазкин понажимал бородавку, словно кнопку.
- Я знаю. Ты слышал наш с мамой разговор и обиделся...
- Да не обиделся я. Не в этом дело.
- Нет, ты обиделся. И совершенно справедливо... Даня, ну что я могу сделать, если
она такая?!
- Ты на мать бочку не кати, - сурово сказал Кинтель. - Она хорошая.
- Да! Я знаю, конечно! Только... у нее ряд предрассудков... Вот и ты ушел из-за
этого...
- А ты представь себя на моем месте.
- Я представил... - Салазкин опять поник головой. - Я понимаю... Но мне-то что
делать теперь? На моем месте...
Это он совсем тихонько сказал. И Кинтель опять ощутил притяжение к доверчивому и
отважно-беззащитному Салазкину. То самое, которое испытал впервые, услышав песню
о трубаче. Тут была и готовность защитить его от врагов, и желание узнать у него
какую-то тайну...
- А ничего не надо делать, - буркнул он. - Обойдется...
- Я уверен, что мама все поймет.
- Вот и хорошо... - Это получилось у Кинтеля совсем неласково, с недоверием, но
Салазкину оказалось достаточным и того. Он засмеялся. Потом нервно подышал на
ладони, потер ноги и локти. Вместе с сумерками подкралась неуютная зябкость. -
Продрог небось, - ворчливо заметил Кинтель. - Не лето уже.
- Чепуха... А у тебя руки тоже голые.
- Я привычный.
- А я, думаешь, нет?! Приходится закаляться с весны.
Кинтель хотел спросить, почему это такой домашний Салазкин должен закаляться?
Неужели мама велит? Но не решился, сказал о другом:
- Тебя небось уже ищут. С фонарями по всем улицам...
- Я позвонил маме на работу, что задержусь... с одним товарищем. И что он меня
проводит.
- Нехорошо обманывать маму, - не удержавшись, поддел Кинтель.
- Я... собственно говоря, я не обманывал, просто не уточнил. Я ведь не сказал, "с
лучшим другом". А товарищем назвать... можно и того, с кем плавал однажды на
теплоходе.
В этом было что-то вроде жалобного, неумелого отпора. И Кинтель слегка
устыдился. Встал:
- Пойдем.
- Куда? - почему-то испугался Салазкин.
- Домой. Ты же обещал, что товарищ проводит. Надо выполнять.
- Но... ты, наверно, здесь чем-то занят. Мне показалось...
- Чем занят, то уже... всё. - Кинтель попрощался с окном глазами. - Пошли.
Они двинулись по аллее. Неторопливо. Салазкин слегка отставал. И вдруг
сокрушенно проговорил из-за плеча Кинтеля:
- Я ужасно навязчивый, да?
- Нет... - Кинтель ощутил нарастающую бодрость. - Не ужасно. В самый раз! - Это он
выдал уже с дурашливо-радостным оттенком. И Салазкин догнал, пошел рядом. -
Только смотри, чтобы дома не узнали, с каким товарищем ты болтался, - весело
предупредил Кинтель.
Салазкин сердито прыснул:
- Я не собираюсь скрывать... если мама спросит. Я имею право выбирать... друзей.
- Она решит, что я водил тебя в дурную компанию. И приучал к выпивке и
сигаретам.
Салазкин с готовностью посмеялся и вдруг спро-сил:
- Даня, а ты уже пробовал курить?
- Естественно! У нас в округе все пацаны смолят... Только сейчас трудно с
сигаретами, они же в сто раз подорожали. А бычки сшибать противно... Да для меня
это уже пройденный этап. Мы с дедом завязали в один день.
Салазкин вопросительно молчал.
- Это весной было. Дед унюхал и говорил: "Выдеру по всем правилам". А я говорю:
"Это не выход. Давай лучше вместе бросим - ты и я. Ты давно собирался..." Он
подумал и говорит: "Видать, судьба. Давай. Все равно когда-то надо..."
- Я тоже один раз попробовал. Тоже прошлой весной, с ребятами за гаражом.
Конечно, про это узнали, и папа не только пообещал, а по правде взялся за
ремень. Единственный раз в жизни. Было совсем не больно, но ужасно в моральном
отношении...
Кинтель вспомнил Диану с ее рассказами о казачьих обычаях. И сказал искренне:
- Свинство такое, нас готовы лупить все, кому не лень. И вообще изводить
всячески... Даже мертвых в покое не оставляют. - Он кивнул на бронзового Павлика,
они как раз проходили мимо.
- По-моему, это чудовищная непорядочность, - согласился Салазкин. И спросил: - А
твой дедушка потом ни разу слово не нарушил? Насчет курева? - "И ты?" -
прозвучало в его вопросе.
- Ни я, ни он... Дед у меня насчет обещаний твердый.
- Он у вас, наверно, главный в доме, да? Ты часто о нем говоришь.
- Он... просто единственный. - И, понимая осторожное любопытство Салазкина,
Кинтель объяснил, чтобы уж сразу обо всем: - Мы с ним вдвоем живем. Потому что
мать погибла в катастрофе, давно еще, а у отца другая семья... Ну, живем, ничего.
Салазкин дышал виновато, но и благодарно - за откровенность.
На остановке они долго ждали трамвая. Кроме Кинтеля и Салазкина, под навесом
сидела парочка: длинноволосый парень и тощая девица в мини. Поглядели на
мальчишек, будто на пустое место, и начали целоваться.
- Идиоты, - шепотом сказал Кинтель. - Обязательно надо свою любовь напоказ
выставлять.
Скамейка была высокая. Салазкин качал ногами. Покачал и признался:
- А я уже влюблялся... один раз. Только это была безнадежная любовь.
Кинтель кивнул: понимаю, мол. Салазкин шептал:
- Потому что она была взрослая. Мамина знакомая. Изумительно красивая, но... я-то
ей был ни за чем не нужен. Даже не смотрела... Я был счастлив, когда она перестала
к нам ходить.
Кинтель сказал неожиданно для себя:
- Мама у тебя тоже красивая...
Салазкин не удивился:
- Да, это многие говорят... Даня, а ты... влюблялся когда-нибудь?
Был теперь тот настрой доверия, когда два человека будто на одной радиоволне. И
Кинтель сказал Салазкину то, в чем не сознался бы ни "достоевским" пацанам, ни
Алке Барановой, ни деду и никому на свете:
- Как-то раз, когда я такой был, как ты... по возрасту... я увидел девчонку...
девочку. Она играла на скрипке, на улице. Ей деньги на новую скрипку нужны были...
И вот с той поры... Только я больше никогда ее не встречал.
- Я понимаю. Она в том доме живет, на который ты смотрел там в саду... Да?
- Что?! - изумился Кинтель. Помигал, соображая. Потом грустно посмеялся. - Нет,
Сань, тут совсем другое дело... Когда нибудь расскажу... может быть.
Салазкин сказал покладисто:
- Хорошо. Конечно... про тут тайну с "Морским уставом" ты тоже обещал рассказать и
в самом деле скоро все объяснил... ну а когда ты ко мне придешь?
- Я?! Зачем?
- А как же? Разве тебе не нужен ключ к шифру?
Кинтель только сейчас вернулся мыслями к цифири. До этой минуты и не вспоминал...
Да, разгадать хорошо бы. Но...
- Ты сам-то подумай! Как я к вам теперь...
- Но можно когда мама на работе. Раз уж ты не хочешь ее видеть...
- Тайком, что ли? Сидеть и на дверь оглядываться?
- Ну ладно! - Салазкин встал с неожиданной решительностью. А может, просто
услыхал дребезжащий вдали трамвай? Нет, сказал твердо: - Что-нибудь придумаем.
КАРТОФЕЛЬНЫЙ БУНТ
"Что-нибудь придумаем", - сказал накануне Салазкин. И придумал. Перед первым
уроком он разыскал в школьном коридоре Кинтеля. Таинственно отвел в уголок:
- Я принес тебе "Морской устав"... На... - И вытащил из сумки знакомую толстую
книжку с ремешками и пряжками.
У Кинтеля аж мороз по коже.
- Ты чокнулся?! А если дома узнают?
- Папа в командировке. А мама к нему в шкаф не заглядывает. Ей и в голову не
придет...
Кинтель поежился от смеси благодарности и страха:
- Слушай, Салазкин, зря ты... Как-то это... не то...
- Но должен же ты расшифровать надпись!
"Должен. Конечно, должен!" Желание разгадать письмо разгорелось в Кинтеле с
новым жаром. Но он сказал сумрачно:
- Вот и получается, что ты из-за меня... лезешь в нехорошую историю. Мать
правильно боялась.
Зеленые глаза брызнули сердитой обидой.
- При чем здесь ты? Это моя проблема - книгу тебе дать. К тому же папа никогда
не запрещал мне трогать свои книги. Так что формально я ничего не нарушил...
- Он приедет и покажет тебе "формально"... Второй раз в жизни...
На сей раз Салазкин не обиделся:
- Он приедет лишь послезавтра. А ты сегодня и завтра посидишь над расшифровкой,
а потом книгу я поставлю на место. Конечно, здесь есть элемент риска, но...
- Вот именно! "Элемент"... А если у меня портфель уведут или еще что-то случится?
- Ты уж будь осторожен, - слегка испуганно попросил Салазкин. - Теперь все равно
никуда не денешься.
- Балда ты, - сказал Кинтель жалобно. - Спасибо, конечно, только все равно
балда. Принес бы уж лучше ко мне домой, зачем в школу-то было переть?
- Я сначала и принес домой! Не такой уж я балда. Но ты уже ушел...
Кинтель виновато посопел:
- Да. У нас нулевой урок нынче был, биологичка назначила. Расписание кувырком...
Ладно, я весь день буду портфель прижимать к пузу. А из школы пойдем вместе.
К пузу он портфель не прижимал, но на переменах не выпускал из рук. Обычно-то
как: бросишь где-нибудь в угол или на подоконник и гуляй, пока не пришла пора
идти в кабинет. Но сейчас Кинтель был словно дипкурьер со сверхважными
документами. Впору приковать ручку портфеля к запястью.
Чувства у Кинтеля были разные. Прежде всего - радость, что ради него Салазкин
пошел на такое дело. И что опять появилась надежда на разгадку письма. Но
радость была перемешана с острым опасением. Не дай Бог, если дома у Салазкина
узнают про это. И влетит ему, конечно, по первое число, и (что самое плохое) не
подпустят его после этого к Кинтелю и на милю. Мама небось на всех переменах
будет дежурить в школе. Или, чего доброго, переведут Саньку в другую... И зрело в
Кинтеле предчувствие, что добром вся эта история не кончится.
Была даже мысль отыскать на перемене Салазкина и сказать: "Забирай-ка ты этот
раритет, Саня, от греха подальше". Но ведь у Сани Денисова книга тоже не будет в
безопасности. Наоборот, чего доброго, ухватят у растяпистого новичкапятиклассника
сумку, начнут футболить по коридору или по двору. Или сопрут -
бывает и такое...
А Салазкин - то ли боялся быть навязчивым, то ли просто показывал Кинтелю, что
полностью доверяет, - ни разу не подошел на переменах. Только в окно с третьего
этажа Кинтель видел, как Денисов и его одноклассники по-обезьяньи качаются на
кленах и турнике, гоняются друг за другом и сражаются рейками, балансируя на
буме...
Ох, скорее бы кончились пять уроков...
Четвертым и пятым часами стоял в расписании труд. Преподавал его молодой и
энергичный Геннадий Романович. В нем не было ничего от привычного образа
трудовика, похожего на завхоза или фабричного бригадира. Геночка был строен,
интеллигентен и вежлив даже с разгильдяями и балдежниками. "Сударь, ваше
разухабистое обращение с таким тонким инструментом, как стамеска, может иметь
непредсказуемые последствия... Весьма сожалею, но, если вы не перестанете ковырять
вашего соседа напильником, я предоставлю вам свободу действий за пределами этого
помещения..."
Девчонки болтали, что Геночка пишет стихи и готовит к печати книжку. Диана
Осиповна однажды высказалась: "Представитель нового поколения. Весь из себя
демократ..."
Он и правда был демократ. И сейчас, в коридоре перед мастерской, не стал орать и
грозить "неудами", увидев на полу свалку семиклассников, решивших малость
поразмяться. Он встал над ними и раздумчиво проговорил:
О поле, поле, кто тебя
Усеял мертвыми костями...
"Кости" поднимались, отряхивались, говорили "здрасьте" и шли в мастерскую,
которую Геннадий Романович отпер для мальчишек (девчонки ушли на домоводство).
Сумки и портфели полагалось оставлять в тесной комнатке, где хранились краски,
лаки и запасные инструменты. Называлась она почему-то по-военному - каптерка.
Кинтель оставил там портфель с большой неохотой, а потом занял место у крайнего
верстака, поближе к полуоткрытой двери каптерки.
Задание оказалось простым: зачищать шкуркой ручки для напильников. Ручки эти
наточили на токарных станках старшеклассники.
Поднялся ропот:
- Фига ли вручную-то! Можно было сразу на станке зачистить...
- Это специально, чтобы мы, как бабуины, чухались...
- Восьмые-то классы на станках, а мы - доски от забора к забору таскать или
колупаться без пользы...
Геночка, поглаживая модную шевелюру, кивал и разъяснял доброжелательно:
- На станках начнете работать во второй четверти. Есть учебный план,
утвержденный нашей уважаемой Зинаидой Тихоновной. Ваше стремление к социальной
справедливости похвально, однако система требует разумного программирования... А
что касается ручного труда, то именно он облагораживает личность, воспитывает в
ней гармонию между интеллектом и физическим совершенством... Кто зачистит не
меньше десяти штук, имеет пятерку в журнале...
- А сколько надо на четверку?.. А на трояк?..
- Четверок и трояков не будет. Или пять, или ничего... Левин, почему вы
раскручиваете тиски с такой осторожностью, словно они из динамита?
Последнее выражение дало толчок новому трепу. Нечто вроде конкурса черного
юмора. Шурик Хлызов, хихикнув, вспомнил:
Говорила бабка внучку Мите:
"Не копайся, Митя, в динамите!
Не копайся, я кому сказа..."
К потолку приклеились глаза.
Геночка азартно насторожился. Он собирал школьный фольклор.
Юрка Бражников, который всегда спорил, сказал:
- Это старо. Сейчас в таких стихах должна быть связь с современностью. Вот,
например:
Дедушка кашлял, окурки кидал.
Дяденька внуку "калашников" дал.
Рады родители: "Тихо и чисто.
Мальчик у нас записался в путчисты".
Кинтель не болтал и почти не слушал. Зажал в руках деревянную ручку и швыркал по
ней шкуркой. Не ради пятерки, а просто когда работаешь, время бежит быстрее.
А народ резвился:
Дедушка в свете земельной реформы
Грядку копал у вокзальной платформы.
Чавкнул колесами быстрый экспресс.
"Зря ты в политику, дедка, полез..."
Геннадий Романович громко заспорил:
- Нет, друзья, это уже не то! Политическая тема не спасает жанр от вырождения.
Когда я учился в институте, перца в таких стихах было больше. Вот, послушайте... -
Он встал в позу декламатора, но прочесть не успел.
- Ка-ак тут у вас весело... - Это возникла в дверях Диана. Кокетливо
поинтересовалась: - Можно к вам на минуту?
Геночка рассыпался в словесных реверансах, из которых следовало, что присутствие
многоуважаемой Дианы Осиповны послужит стимулятором дальнейшего
совершенствования этих отроков в ручном труде, который всегда граничит с
подлинным творчеством.
- Я как раз насчет ручного труда. Завтрашнего... Всех прошу слушать меня
внимательно! Завтра приходим в школу к восьми утра без портфелей. Одеться
потеплее и по-рабочему, желательно взять старые перчатки. Поедем на автобусе...
Совхоз Кадниково очень просит нас помочь им на картофельных грядках.
- У-у-у!! - такова была первая реакция. Еще не оформленная в организованный
протест.
- Что значит "у-у"?! Думаете, учителям больше, чем вам, хочется туда ехать?
Срывать программу, комкать занятия?.. Но когда от нас зависит судьба урожая...
- Почему от нас-то? - сказал Шурик Хлызов и дерзко замахал белесыми ресницами.
- От нас - в том числе! Так же, как от всех горожан! Вы что, с Луны свалились?
- Да уж конечно! На Луне школьников на картошку не гоняют, - сказал Артем
Решетило. - Потому что там социализм не строили...
- Вот и отправляйся учиться на Луну! А пока ты в нашей школе...
- А в нашей школе учителей не хватает! - заявил Юрка Бражников. - Но никто ведь
не зовет колхозников английский преподавать!
- Оставь, Бражников, свою демагогию! В колхозах и совхозах не хватает рук! И
едут все: инженеры, артисты, ученые, доктора, хирурги...
Тут Кинтеля потянуло на язык. Что с ним такое в эти дни? Как увидит Диану, так
хочется все поперек...
- Ага, они, хирурги-то, сперва в земле копаются, а потом этими пальцами в
потрохах больных. Аппендиксы ищут...
- А с Рафаловым я вообще дискутировать не намерена! Итак, повторяю: завтра в
восемь...
- У меня завтра тренировка в бассейне, - сказал Дима Ивощенко - пловец и призер
областного уровня.
- Потерпит твой бассейн!
- Он-то потерпит, а я...
- А картошку ты любишь?
Димка меланхолично разъяснил, что картошку он любит, особенно с укропом и
постным маслом. И потому:
- Мы свои шесть соток на участке давно выкопали...
- Ка-ак замечательно! А о других думать не надо? О государстве!
- А государство о нас много думает? - нахально спросил Ленька Бряк. - В
кабинетах потолки текут и штукатурка на башку валится...
- Вот именно! А совхоз обещал в обмен на помощь дать школе стройматериалы!
- Бартерная сделка, - сказал Решетило. - Живых школьников - на известку и
цемент. Это, дети мои, рынок... Лучше бы дали каждому горожанину по участку, чтобы
картошка была у всех. А то только обещают...
- Как ты лихо решаешь экономические проблемы!
- А это не я, это академик Тихонов недавно по первой программе выступал.
- Ну вот когда ты будешь академиком...
- Тогда уже картошки не будет. При таком хозяйствовании...
- Я понимаю, что твой папа - человек политически подкованный и тебя воспитывает
соответственно, однако, пока ты в школе...
- Я должен учиться, а не на грядках вкалывать вместо картофелекопалки...
- Нет, это надо же!.. Чтобы мы в свое время... Ну хватит! Это не я придумала! Это
распоряжение исполкома!
- А они не имеют права, - подал голос Глеб Ярцев. - Школьников посылать нельзя.
И вообще принудительный труд запрещен. Только что Декларация прав гражданина в
"Молодой смене" напечатана. Там сказано...
- Статья двадцать третья, последний абзац, - ввернул политически подкованный
Решетило.
- Ну какая, какая может быть Декларация, когда стране грозит голод? Го-лод! Вы
это понимаете? Критическое положение!.. Да, в стране много беспорядка, но сперва
надо спасти урожай, а потом уже думать, как быть дальше...
Кинтель снова не выдержал:
- Это каждый год говорят, с давних пор. И никакого толку. Дед с молодых лет на
картошку ездил, сейчас тоже всех гоняют...
- Но ты пока еще ни одного клубня не убрал!.. Впрочем, Рафалову я персонально
разрешаю в совхоз не ехать! Раз он такой утомленный. Есть еще... саботажники?
Наступило нехорошее молчание. В этой тишине Бориска Левин осторожно спросил:
- А тем, кто не поедет, завтра приходить на уроки?
- Это... как понимать? Ты тоже отказываешься?
Бориска объяснил негромко, но безбоязненно:
- Меня просто не отпустят. Сестра недавно из колхоза вернулась, она в отряде
пединститута. И сейчас в больнице. Их там двенадцать человек на поле отравились.
То ли пестицидами, то ли еще чем-то. Это те, которые сильно. А кто не очень -
тех еще больше... Между прочим, недалеко от Кадникова.
- Про это в газете было! - вмешался Ленчик Петраков. - В той самой, где
Декларация!
Кинтель тоже вспомнили: дед рассказывал про отравления студентов на полях.
Причем не первый год такое. Медики ломают головы: что за болезнь, откуда
свалилась? Всякие комиссии шлют. А студенческие отряды с полей благоразумно
сматываются.
- Теперь, значит, нас на место студентов, да? - Кинтель аккуратно отложил
зачищенную ручку. - А потом еще говорят, что детей у нас не предают...
Гвалт поднялся:
- Ничего, ребята, будет отбор на выживаемость!
- Да фиг им, меня тоже не отпустят!
- А противогазы в совхозе дадут?
- Это как в Иране! Там пацанов на минные поля впереди солдат пускали!..
- Как в анекдоте: а дустом не пробовали?
- Борька, а с сестрой что?
Бориска сказал:
- Ноги отнимаются. И слабость...
Диана Осиповна возвысила голос до предела:
- Ти-ше! Вы что, с ума сошли?! На те поля, куда вы поедете, выдан санитарный
паспорт!
Бориска вдруг крикнул:
- Где сестра была, там тоже такой паспорт был!
- Как вам не стыдно! - Диана полыхала щеками. - Геннадий Романович, хоть вы на
них подействуйте! Ведь будущие мужчины!.. Когда я девочкам сообщила, ни одного
голоса против!
- Потому как дуры, - разъяснил Решетило. - Или не знают... От таких отравлений
могут себе заработать бесплодие...
- Что?! Что-о?! - тонко завопила Диана. - Да ты хоть соображаешь?.. Ты что
понимаешь в таких делах?!
- А это не я. Это в "Тревожной студии" профессор мединститута рассказывал...
- Но вам-то, я полагаю, такая опасность не гро-зит, - ехидно заметила Диана. -
Думаю, причина вашего спора гораздо проще, без медицины и политики. Обычная
лень... И хотя бы подумали: как вы подведете совхоз. А они там... всегда так
замечательно встречают ребят. Говорят, в прошлом году несколько фляг молока
прямо в поле привезли - пейте на здоровье!
Глеб Ярцев сказал:
В совхозе городских ребят
Зовут желанными гостями.
О поле, поле, кто тебя
Усеял...
- Хватит! - Диана даже взвизгнула. - Не хотите - не надо! Но каждый... я
подчеркиваю - каждый - пусть заявит об этом персонально!.. Геннадий Романович,
портфели у них в той комнате? Отлично! По крайней мере, никто не сбежит! Я сяду
там, и пусть заходят по одному. В зависимости от решения делаю запись в дневник...
Вы позволите?
Геннадий Романович развел руками: не смею, мол, препятствовать. А на мальчишек
посмотрел сочувственно. Кое-кто струхнул. Одно дело - галдеть в толпе, другое -
подвергаться индивидуальной обработке. Да и дома, прочитавши Дианину запись,
могут врезать... Но Артем Решетило поднял над головой ладони, сцепил указательные
пальцы: "Держись, парни..."
Диана Осиповна решительными шагами удалилась в каптерку. Через пару минут
послышалось:
- Афанасьев!
Гошка Афанасьев сделал скорбную мину, помахал рукой: прощайте, товарищи. И
пошел... С минуту из-за двери слышались неразборчивые голоса. Потом Гошка появился
с дневником и скорбно прочел:
- "Злостно нарушал дисциплину, отказался ехать в подшефный совхоз. Родителям
явиться в школу!.." - И сообщил: - Вытащила у всех дневники, сложила стопкой и
спрашивает: "Поедешь?! Нет?" И катает ручкой на полстраницы...
Кинтель не боялся неп
...Закладка в соц.сетях
