Жанр: Электронное издание
krap-v15
...ли только рюмочку он пропустил на сон
грядущий?) Кинтель разогрел вчерашние макароны, пожевал, взял полинялый рюкзачок
и двинул на рынок за картошкой. Хозяйственные дела проворачивать лучше с утра,
пока свежие силы. Он шагал по ранней, рыже-пятнистой от солнца улице и
размышлял, что надо убедить деда, чтобы сговорился насчет машины, и купить
картошку сразу, несколько мешков, засыпать в сарае в подпол. И дешевле
обойдется, и не нужно будет каждую неделю топать на базар по слякоти или по
снегу.
Но пока слякоти не было. Безоблачная синь и обещание летнего дня...
Когда Кинтель вернулся, дед мурлыкал и жужжал электробритвой. Бодро
поинтересовался:
- Какие планы на выходной?
- К Салазкину пойду. Ну, насчет "Устава"... А потом обещал Регишку в парк сводить.
- Благородные помыслы... А я потружусь на литературной почве... - Дед выволок из
шкафа разболтанную машинку "Эрика", выложил на стол пачку бумаги. - Статью буду
сочинять для нашего славного "Вечернего Преображенска".
- Про вчерашних бюрократов?
- Про них родимых...
- Толич, ты и про того мальчишку напиши. Которому валюта нужна, чтобы вылечили.
Может, поймут...
- Будем надеяться...
Кинтель взял из пачки чистый лист, завернул фотографию, затолкал ее во
внутренний карман джинсовки.
- Толич, я пошел!
Вчера на остановке, ожидая автобуса, Кинтель все-таки проговорился Салазкину:
мол, кажется мне, что прапрабабушка на фотографии держит "Морской устав". И
Салазкин взял с него обещание "непременно появиться завтра утром!". И еще
сказал: "Ты видишь, мы не зря встретились! Это просто судьба!" Сам Кинтель
постеснялся бы столь откровенно и радостно выразить эту догадку. Но подумал,
что, возможно, Салазкин прав...
Договорились на одиннадцать. Кинтель вышел без пяти минут. День уже разгорался,
как в июле. Кинтель стянул курточку и, помахивая ею, зашагал к желтым корпусам
"Дворянского гнезда".
Открыла Санина мама.
Сейчас Кинтель разглядел, что она не такая молодая, как казалась на теплоходе.
Постарела за год? Едва ли. Просто Кинтель впервые видел ее так близко, без
косметики, в надетом поверх пестрого платья синем халатике - как у школьной
технички.
- Здрасьте... я к Сане. Он дома?
- Проходи, мальчик... Повесь курточку на крючок.
Кинтель шагнул. Повесил. Нагнулся, чтобы расшнуровать кеды. Санина мама не
остановила его, как вчера Салазкин, и Кинтель мельком порадовался, что носки
чистые и без дырок.
- Саню я заставила заняться уборкой в своей комнате, там чудовищный кавардак...
Санки, к тебе мальчик!.. А я пошла докрашивать свою композицию.
Салазкин - встрепанный, в старом тренировочном костюме - появился в дверях.
Просиял:
- Здравствуй! Какой ты молодец, что пришел!.. А меня тут взяли в ежовые
рукавицы, в пе-да-го-гические. Исправляют трудовым воспитанием.
- Давай помогу.
- Нет, что ты! Я уже всё... Пойдем, только тахту придвинем к стенке.
Они придвинули. Салазкин утащил в коридор совок и веник, стремительно вернулся.
Плюхнулся на тахту, вскочил:
- Садись, Даня... А я заранее "Устав" приготовил, вот...
Знакомая книга лежала на столе. Кинтель потянулся к ней...
- Санки!.. - Это голос матери долетел из другой комнаты. - На минутку,
пожалуйста!..
- Даня, извини, я сейчас... - И Саня ускакал.
Кинтель взял книгу - сгусток старины и тайн. Надо теперь сравнить поточнее:
такая же, как на снимке?
Он вспомнил, что фотография в кармане курточки.
Вышел в прихожую. Мягко ступая по ковровой дорожке, дошагал до вешалки. Из-за
приоткрытой двери слышны были голоса. Салазкин говорил жалобно и капризно, мама
негромко и увещевательно:
- Я просто советую тебе быть внимательнее. И разве тебе недостаточно друзей на
Калужской?
- Ну, ты ничего не понимаешь! Ты даже не запомнила его! А там, на "Кутузове"...
- Я прекрасно запомнила. Я еще тогда обратила внимание на какую-то его...
угрюмость. Если хочешь знать, это неистребимая печать улицы...
Слабея от стыда, Кинтель задержал дыхание. Увидел себя как бы со стороны. Ведь и
правда, ежа не причешешь, как ухоженную кошку. И отпечаток уличной вольницы
въедается в человека, словно угольная пыль. Тем более, что и старые брюки не
глажены, и майка со штопкой на боку. И как он вошел - угловатый, нескладный...
- Кстати, почему он был с дедушкой? Кто его родители?
- Ну откуда я знаю? Допрашивать, что ли?
- Не допрашивать, а деликатно поинтересоваться...
- Дедушка у него очень интеллигентный человек. Такой же книголюб, как папа...
Мама ответила что-то неразборчиво.
- Ну и что же? - тонко возмутился Салазкин. - Я же не могу, как Ричард на
поводке! На фига было тогда переезжать сюда?
- Вот-вот! Этому ты, видимо, научился у него...
- Ничего не у него! Он... наоборот... Если хочешь знать, его прапрабабушка была
польская графиня в свите Стефана Батория...
Возникший в прихожей Ричард вопросительно помахивал хвостом-обрубком и смотрел,
как вчерашний знакомый осторожно снимает с крючка куртку, сует ноги в кеды.
Может, гавкнуть? Кинтель, глядя в собачьи глаза, прижал палец к губам, бесшумно
отодвинул язычок замка... Прикрыл за собой дверь. И в незашнурованных кедах
кинулся по лестнице через все этажи: с девятого до входа в подъезд.
УЛИЦА П. МОРОЗОВА
Обиды на Салазкина не было. Никакой. Мало того, не было обиды и на его мать.
Была досада на себя и ощущение постыдного провала. Словно, не умея танцевать,
сунулся вальсировать посреди большого зала и оскандалился под неловкое молчание
всех, кто это видел.
...Была еще злость. Но опять же не на маму и сына Денисовых, а на весь белый свет.
Кеды он зашнуровал только у своего дома. Деду пришлось соврать: уехал, мол,
новый приятель на дачу, неожиданно. Врать придется и после: что книжка на снимке
все же не "Устав" и прочитать цифирь не удалось... Обидно. Теперь до "Устава" не
добраться. Разве что когда-нибудь потом, в какой-нибудь столичной библиотеке с
редкими книгами Кинтель разыщет этот раритет и разгадает тайну.
Впрочем, сейчас тайна уже не казалась такой важной. И горечи оттого, что на
неведомые сроки отодвинулась разгадка, почти не было. Была печаль, что не
получится теперь ни дружбы, ни даже простого знакомства с Саней Денисовым,
который год назад так хорошо пел песню о трубаче... Но и эту печаль Кинтель
принимал с хмурой покорностью судьбе. Он привычный. Случалось переживать и не
такое... Да и зачем ему этот мамин Салазкин? Ну славный, доверчивый, хорошо с ним,
не надо быть вечно ощетиненным, пренебрежительно-насмешливым, как с
"достоевскими" и одноклассниками. Однако что поделаешь? Мало ли неплохих людей в
жизни встречается и уходит... А пока надо думать о том человеке, которому он,
Кинтель, действительно нужен. Такой, как есть, без придирок. Регишка-то ждет!
Кинтель почистил и поставил вариться картошку. Деду (который все стучал на
машинке) велел следить, чтобы "не сплавить на плиту варево". Потом соврал еще
разок: сказал, что пообедает у отца.
Когда Кинтель прикатил на Сортировку, было как раз два часа и Регишка
нетерпеливо пританцовывала у подъезда. Вся ну будто подсолнух: в желтом платье,
в желтых колготках, с бантами солнечного цвета.
- Ты прямо как прожектор. Издалека видать.
- Это чтобы я от тебя не потерялась... Мама, мы пошли!
- Долго не гуляйте! - крикнула из окна первого этажа тетя Лиза.
Но они гуляли долго. Покатались на всех каруселях и на поезде-драконе, который
бодро бегал с горки на горку. Покидали кольца на площадке с колышками и выиграли
приз - пластмассового зайчонка (когда-то такого же подарила Кинтелю в детском
саду Алка Баранова). Высадили груду мелочи в павильоне с игровыми автоматами. У
Кинтеля была десятка - запас еще от прошлогоднего летнего заработка, - а через
два часа осталось меньше рубля.
Регишка вела себя очень пристойно. В меру радовалась аттракционам и мороженому,
в меру смеялась, но чаще была серьезной. А Кинтеля, несмотря на всю парковую
пестроту и суету, не оставляли мысли о Салазкине. И наконец он с облегчением
побренчал в кармане мелочью:
- Всё. Финансов только на автобус. Топаем домой.
- Хорошо.
В автобусе и по дороге к дому Регишка была задумчивая. Держала Кинтеля за руку и
молча смотрела под ноги.
- Ты чего приуныла? Устала?
Она почесала пластмассовым зайчонком нижнюю губу. Подняла мордашку - глаза
непривычно темные. Сказала по-взрослому:
- Даня, мне кажется, мы оба сегодня притворялись...
- Как это?
- Ты веселился не по правде, у тебя какие-то заботы.
Кинтель вздохнул:
- А у тебя?
- У меня... потому что папа и мама по-настоящему собрались разводиться...
- Да ты что!
- Да. Раньше они просто ругались, и это было еще ничего. А сейчас папа говорит:
"Будем разменивать квартиру..."
Кинтель молчал. Регишка хотя была и не родная отцу, но любила его: все-таки пять
лет вместе, с младенчества.
- Может, еще раздумают...
- Нет уж. - Регишка помотала бантами. - Даня... а ты будешь приходить ко мне,
когда папа уйдет?
Тут у него непрошено щекотнуло в гортани. Он кашлянул, сказал тихо, но со всей
твердостью:
- Буду. Пусть разводятся, это их дело, а мы с тобой... все равно... Не бойся...
- Тогда хорошо... - Она покрепче ухватила его ладонь. - Я хочу сказать, что тогда
это не так страшно...
Тетя Лиза крикнула из окна:
- Появились! Наконец-то! Идите быстро, я вас покормлю!
- Нет, я не хочу! - отозвался Кинтель. На самом деле есть хотелось ужасно, хотя,
кроме мороженого, они в парке еще сжевали по пирожку с повидлом.
- Даня, зайди хоть на минуту! Папа хочет с тобой поговорить!
- Ох, - прошептала Регишка. - Я тебя, кажется, выдала.
- Как?
- Вчера папа в ящике какие-то облигации искал, а потом спрашивает: "Ты не
знаешь, кто ко мне в ящик лазил?" А я говорю: "Даня фотокарточку взял..." Не надо
было, да?
- Почему не надо? Все нормально...
- Даня, ну зайди! - Это опять тетя Лиза. - Папа просит!
- Мне домой пора, дедушка ждет!
- Постой тогда, папа сам выйдет!
- Беги домой, - сказал Кинтель Регишке.
Та ушла, и тут же появился отец.
- Привет, наследник. Я тебя провожу, не возражаешь?
Кинтель не возражал. Но когда пошли, сказал сразу:
- Уж не думаешь ли ты, что я твои облигации стащил?
- Не думаю... Я их в бумажнике обнаружил... А фотография-то тебе зачем?
- Предками интересуюсь. Голос крови проснулся...
- Дед небось рассказами своими тебе мозги пудрит? - хмыкнул Валерий Викторович.
- Ну и... а тебе-то что?
- Да ничего... А он как сейчас? В каком настроении? Побеседовать мне с ним надо.
- О будущем, что ли? - напрямик спросил Кинтель.
- В курсе уже?
Кинтель заверил с тайной ноткой злорадства:
- Дед не одобрит.
- Ты, я смотрю, тоже не одобряешь?
- Дело ваше. Только Регишку жалко...
Отец помолчал на ходу. Потом бросил в сторону:
- Меня вот только никому не жалко...
- Сравнил, - сказал Кинтель. Подумал и доба-вил: - Непонятно, почему вы такие...
- Кто "вы"?
- Взрослые... Все время предаете детей.
- Ты это... поконкретнее.
- Ну, например, ты. Сперва меня, сейчас Регишку...
Отец тяжело проговорил:
- Насчет себя ты матери скажи спасибо.
- Легко теперь на мертвых валить.
- А она живая была, когда бросила! И тебя, и меня!.. Ты знаешь, как она пила?
Вроде бы культурный человек, высшее образование, а... Ты деда спроси! Сама ушла, я
не прогонял... Может, и лучше, что этот случай с "Нахимовым". Для нее лучше...
- Еще что скажешь... - тихо отозвался Кинтель.
- Ты ведь многого не знаешь, не помнишь... Такая приходила, что страшно было к
тебе подпускать. И сама захотела, чтобы ты у деда с бабкой...
- Ну и ты не возражал...
- Господи, а что тебе известно про мою тогдашнюю жизнь?
"А тебе про мою?" - подумал Кинтель. Но промолчал. Тошно было от голода и
печали. Подошли к остановке.
- Вон тридцать пятый стоит, я пойду...
- Ну, топай... Не суди строго-то...
- Да мне-то что, - сказал уже издалека Кинтель. Стало вроде бы жаль отца. Но что
тут поделать, он не знал.
Глядя, как внук уминает жареную картошку, дед сообщил:
- Тут появлялся один мальчуган, тебя спрашивал.
- Какой? - подскочил Кинтель.
- Судя по всему, твой новый приятель. Небольшой такой, в ковбойке, в коротких
штанишках. Весьма вежливый... Его наш сосед Витя Зырянов привел. "Вот, -
говорит, - Кинтеля ищет".
"Не побоялся! Сам сунулся к местным, чтобы показали!"
- Ну и что ты ему сказал?
- Ну, что... Ушел, говорю, с сестренкой в парк, придет, наверно, поздно... Он, судя
по всему, опечалился.
Только сейчас Кинтель полностью понял, что Салазкину тоже несладко. Скорее
всего, тот догадался, что Кинтель услышал разговор и потому исчез. И теперь
Салазкин, конечно, мается. Тонкая ранимая душа! И Кинтель хмыкнул. Вдруг
поднялась на Салазкина такая досада! Кинтель постарался эту досаду подогреть и
сказал себе, что Салазкин так храбро сунулся на улицу Достоевского, потому что
не один, а с Ричардом.
- Он с собакой был?
- Нет, без всякого четвероногого. Только с Витькой...
Надо же! Впрочем, Кинтель ведь обещал Салазкину, что никто его не тронет...
Потом Кинтель подумал: а завтра-то что? Наверняка Салазкин отыщет его в школе. И
будет небось жалобно смотреть и ненатурально спрашивать: что случилось?
А ничего не случилось. Просто незачем тебе, Саня Денисов, липнуть к Кинтелю,
мама права. И годы у вас разные, и это... уровень культуры. И дружить без маминого
позволения воспитанный мальчик ни с кем не должен. Еще курить научится и слова
говорить всякие...
Растравив себя таким образом, Кинтель улегся на свой старенький диван и открыл
наугад Гоголя. Но попался "Тарас Бульба" - то место, где он убивает Андрия.
Кинтель плюнул, уронил книгу на пол и отвернулся к спинке...
Утром в сводке погоды радио сообщило, что еще два дня будет сухо и тепло, а
потом придет резкое похолодание с дождями. Скорее бы! Потому что сырая унылость
подходила состоянию души Кинтеля гораздо больше нынешних абсолютно летних дней.
В школу Кинтель подгадал нарочно к самому звонку - так, чтобы не столкнуться с
Салазкиным, если тот ищет встречи. На переменах старался поменьше крутиться в
коридоре. Раза два он замечал Салазкина в толпе, и однажды показалось даже, что
Салазкин поспешил навстречу. Кинтель укрылся за дверью кабинета истории. Туда, к
семиклассникам, Салазкин сунуться, видимо, не решился.
На последней перемене они все-таки столкнулись у туалета. Кинтель растерянно
замигал, у Салазкина расширились зеленые глаза - в них и надежда, и во-прос, и
виноватость. Но в этот миг загремел звонок, толпа ринулась из дверей, оттеснила
Салазкина, и Кинтель вбежал в кабинет русского языка, в "Дианово царство".
Весь день Кинтель был в сумрачно-рассеянном настроении, а сейчас появилась
злость. Из-за того, что так по-дурацки растерялся (струсил даже!) при встрече. И
вообще это глупо! Все равно ведь никуда не спрячешься, раз в одной школе. Не
сегодня так завтра Салазкин подойдет. И что тогда?.. Может, послать его подальше
теми словами, которые в ходу на улице Достоевского и в школьном туалете? Чтобы
сразу все оборвать... Но Кинтель представил, как беззащитно замигает Салазкин,
виновато затопчется на тонких ножках... А в чем он виноват-то? Мама виновата,
оберегает сыночка...
Точила еще и мысль, что виноват сам он, Кинтель. На кой черт надо было боязливо
линять из денисов-ской квартиры? Ну покосилась бы Санина мать на подозрительного
гостя, а потом, глядишь, и привыкла бы. Увидела бы, что не юный рэкетир, не
наркоман и не шпана, и все наладилось бы. И "Морской устав" оказался бы под
рукой!.. А теперь под откос! Дерну-ла нелегкая чужой разговор подслушивать. Мало
ли про что мать и сын говорят наедине. Самолюбие заело идиота...
"Ну и заело! - огрызнулся на себя Кинтель. - Приятно, что ли, когда смотрят,
как... на вражеского агента. Ах, завербует милого мальчика в хулиганы..."
"А жил бы ты сам с матерью, и было бы тебе не двенадцать, а десять лет, и привел
бы ты в дом неизвестно кого... Думаешь, она не затревожилась бы?"
И тут Кинтель наконец перестал скрывать от себя, что дело не только в самолюбии,
в стыде за свою неотесанность. Дело все в той же давней зависти, в сладковаторевнивом
чувстве, с которым он смотрел на Салазкина и его мать еще на теплоходе.
Как она поправляет ему воротник и прическу, как волнуется, когда он
акробатничает на бревнах. И как другие матери тоже "пасут" своих пацанов. Это
был счастливый, недоступный мир. И вчера этот мир по закону своей природы
оттолкнул Кинтеля, угадал в нем чужака...
Это понимание стало наконец таким ясным, что у Кинтеля зачесалось в уголках глаз
- где рождаются жидкие соленые горошины. Кинтель часто замигал, глядя за окно -
там солнце насквозь просвечивало желтые клены.
- ...Все смотрим на доску! Кто скажет, какой в этом слове суффикс? Не вижу рук...
Рафалов, ты смотришь на доску или витаешь в облаках?
- Витаю, - тихо сказал Кинтель.
- А если это обернется двойкой?
- Дать дневник? - спросил Кинтель. Все так же негромко, но уже напружинив нервы.
Загоревшаяся искорка конфликта спасительно уводила мысли от горькой темы.
- Охамели вы все, - сообщила Диана Осиповна. - Что за время... Когда я училась,
невозможно было представить, что школьники могут так разговаривать с педагогами.
- Это было во времена Иосифа Виссарионовича? - осведомился Глеб Ярцев -
интеллигент, язва и любитель эпиграмм.
- Нет, Ярцев, я не столь древняя мумия и родилась уже после кончины "отца
народов". Но должна сказать, что мы напрасно отказались от всех без разбора
завоеваний той эпохи. Строгая дисциплина и порядок в делах ох как были бы
полезны в наше время...
- Это точно, - подал голос Артем Решетило, сын директора местной телестудии. -
Раньше в каждом бараке каждый знал свои нары... И опять кой-кому порядка
захотелось, в августе.
- Ой, только не надо, не надо о политике! Теперь каждый готов речи говорить,
лишь бы делом не заниматься. А между прочим, старые методы кое-где возвращаются.
И приносят весьма ощутимые плоды. Как, например, в Ставропольском крае...
- А что в Ставропольскм крае? - слегка кокетливо спросила Алка Баранова. И
стрельнула в Кинтеля глазами.
- Не читали в газетах? Жаль. Там казачий круг постановил воспитывать
разболтанных подростков дедовским способом. Приводят в исполком и в присутствии
родителей и комиссии по делам несовершеннолетних велят снять штаны. И нагайкой...
Говорят, в окрестных школах очень укрепилась дисциплина.
- Тут ведь навык нужен, - заявил Артем. - У них, у казаков-то, традиции, а у нас
в школе кто пороть будет? Лично вы?
- Тебя, Решетило, с а-агромнейшим удовольствием...
Чтоб закрутить режима гайки,
Лишат тебя штанов, Артем,
И всыплют двадцать две нагайки
Демократическим путем! -
стремительно сочинил Глеб Ярцев.
Девчонки зааплодировали. А когда утихли, Кинтель проговорил, ощущая нервный
холодок:
- Это полумеры. Лучше уж вывести полтыщи виноватых на майдан и очередями из
"максимов". Как большевики пленных офицеров Врангеля в Крыму...
- И Крым стал с той поры солнечным, - заметил Ярцев уже прозой.
- Да, - сказал Кинтель. - И сейчас тоже сразу будет дисциплина. Как на братском
кладбище.
Диана Осиповна скрестила руки на бюсте. Покивала:
- Да-да. Вы готовы до бесконечности развивать любую тему, лишь бы не заниматься
учебной программой... - В это время затарахтел звонок. - Всё! Идите на перемену.
Задание запишете на классном часе. В этом же кабинете...
Негодование овладело демократически настроенным обществом.
- Какой классный час?! В расписании нету!
- Сейчас последний урок!
- У меня дома пес целый день не гулял! Он знаете что наделает?
- Заранее надо предупреждать!
- Чуть поспоришь на уроке - сразу классный час!
- Ти-хо! - Диана Осиповна тренированным голосом покрыла всплески
неорганизованного протеста. - Никто не собирается обсуждать ваши споры, есть
оргвопрос, это распоряжение директора! А кто сбежит...
- Пусть без родителей не является!
- Или нагайки...
- Дети, без шума! "Вы в школе или кто?! Вы ученики или где?!"
- Гусары, ма-алчать! Поручик Ржевский, как не стыдно при дамах!
Темою данного классного часа
Будет, ребята, устройство фугаса...
Рады теперь тишине педагоги:
Всюду развешаны руки и ноги...
Но это уже так, в пространство. И в дверь, которая закрылась за Дианой
Осиповной.
Кинтель не пошел из кабинета. Так за партой и до-ждался звонка с перемены.
Тема классного часа оказалась вовсе не "фугасная". Просто идиотская: судьба
пионерской организации. Той, которой на самом деле уже не было (даже вожатая
уволилась). Но Диана сказала, что необходимо "расставить все точки". Ученики
сами ("Понимаете, сами!") должны решить, нужна ли в школе общественная работа и
в каких формах она будет развиваться. Директор Таисия Дмитриевна считает,
например, что пионерскую дружину следует сохранить. Только...
- Я не понимаю, почему морщится Рафалов! Один из немногих, кто еще носит красный
галстук и должен, казалось бы...
Кинтель морщился своим горьким мыслям о Салазкине. И с облегчением отвлекся от
них. Сказал, что галстук носит как память о светлом пионерском детстве.
- Неуместная ирония... Таисия Дмитриевна считает, что дружину надо сохранить, но
прежние формы деятельности и, конечно, имя Павлика Морозова сейчас оставлять
неуместно.
- А за что его так, Павлика-то? - вдруг спросил сосед Кинтеля, безобидный
Бориска Левин.
- Неужели надо объяснять?! Он стал символом доносительства, которое в прежние
годы было государственной политикой! А теперь, когда восстанавливают извечные
моральные принципы...
- С нагайками, - сказал Кинтель, удивляясь тому, как тянет его на скандал.
- Помолчи, Рафалов! При чем тут нагайки? Я говорю про общечеловеческие нормы.
Никогда нельзя предавать отцов!
- А детей?! Их можно, да?! - взвинтился Кинтель. Словно сорвалась пружина. -
Отцам детей предавать можно?! - Теперь он помнил, как беспомощно и тоскливо
смотрела вчера Регишка.
- При чем тут это?..
- А при том! - Кинтель подался за партой вперед. - Только и делают, что предают...
Артем Решетило (он, видать, часто слышал отцов-ские разговоры на такие темы)
сказал обстоятельно:
- Сперва задурили парнишке голову светлым будущим... Это я о Морозове. Потом
зарезали. Родственнички, за папу заступились. Потом сделали героем. А теперь
поливают дерьмом каждый день. Великая страна сводит счеты с одним своим
пацаненком...
"Дед так же говорил", - вспомнил Кинтель. Все почему-то притихли. Диана Осиповна
кашлянула:
- Никто не спорит, гибель мальчика... и его братишки - это трагедия. Но нельзя же
по-прежнему оправдывать неправое дело, за которое он погиб.
- Он погиб, потому что его предали, - сказал Кинтель.
И тут подал свой негромкий голос Бориска Левин.
- Афган - это тоже неправое. А солдаты, которых туда послали, разве виноваты?
- Может, их тоже как Павлика Морозова? - спросил кто-то с задней парты. - Всех
подряд...
- Ты не сравнивай! - возмутилась Светка Левицкая, главная красавица класса.
И пошло:
- А почему не сравнивать?
- А в Южной Осетии по ребятишкам стреляют! Они-то при чем?
- А по телику казали, как в интернате воспитатели...
- А когда в дневник про всякое пишут, это доносительство или как?
- Нет, если взрослые про ребят, это пе-да-го-ги-ка...
- Тихо! Да тихо же, я вам говорю! - надорвалась Диана.
И стало наконец тихо. Но в этой тишине Алка Баранова задумчиво вспомнила:
- А в прошлом году физрук Ленчику Петракову ка-ак даст пинка. Тот заплакал и
пошел к завучу. А физрук вслед кричит: "Иди, иди, доносчик! Павлик Морозов
нашелся!" - И она опять быстро глянула на Кинтеля.
Тогда Кинтель сказал:
- Понятно, почему "Тараса Бульбу" изучают...
- Почему же, Рафалов? Изложи. - Диана Осиповна поджала губы и разомкнула
опять. - Можешь не вставать...
Но Кинтель поднялся. Зашевелилось в нем что-то похожее на песенку о трубаче.
Плюс все горечи прошедших дней. Плюс щекочущая глаза обида. И он выдал -
спокойно так и убежденно:
- Потому что написано, как можно убивать сыновей. Не моргнув глазом. "Я тебя
породил, я тебя и убью..." Шарах из берданки, и никаких вопросов...
- Ты что? Оправдываешь преступление Андрия?
- А убийство без суда - это тоже преступление, - сказал Бориска Левин.
- Левин, я знаю, что твой папа адвокат и ты подкован... Однако тогда были другие
условия и права. Другая эпоха...
- Чего в ней другого-то? Сейчас тоже о нагайках тоскуем, - сказал Артем
Решетило.
Кинтель, глядя через стекло на листья клена, выговорил раздельно:
- Этот Бульба просто трус.
- Ты, Рафалов, соображаешь, что говоришь? - Это она даже не с возмущением, а с
жалобным страхом.
- Конечно, соображаю... Испугался, что казаки его к ответу потянут за сына: "Как
ты допустил, что он к полякам переметнулся?" Вот и решил, чтобы концы в воду: "Я
его своей рукой! Видите, какой я сознательный!"
- Ты... У меня даже слов нет!
Красивое лицо Дианы заполыхало. Да такое ли уж красивое оно, если злое?
"Некрасивая красота, - мелькнуло у Кинтеля. - Как у матери Салазкина". И он
добавил с ощущением сладкой мести:
- А старшего сына он тоже предал.
- Как предал?! Он, рискуя жизнью, пробрался в Варшаву! Чтобы поддержать его в
последний миг!
Кинтель пренебрежительно шевельнул губой:
- Ничего себе поддержал. "Слышу тебя, сынку!" - и скорее ноги уносить... Уж
выхватил бы тогда саблю - да на выручку. Бесполезно, конечно, да все же легче,
чем слышать, как сыну кости ломают...
Диана Осиповна потерла щеки. Вроде успокоилась.
- Ты легко рассуждаешь о вопросах жизни и смерти. В твоем возрасте это вроде
игры...
- Ну а если мы такие глупые, зачем это изучать... в таком возрасте.
- Не "мы", а ты... Я понимаю, каждый может иметь свою точку зрения на классиков,
но должен же быть предел... Уважение какое-то!..
- Дать дневник? - сказал Кинтель.
- Нет... Но я очень хотела бы встретиться в ближайшие дни с твоей матерью.
Кинтель молчал, ощущая тишину. Опять посмотрел на листья. Потом объяснил -
миролюбиво так, даже устало:
- Я думал, что в учительской всем известно, что моя мама утонула на пароходе
"Адмирал Нахимов". Помните, была катастрофа в восемьдесят шестом году..
...Закладка в соц.сетях
