Жанр: Электронное издание
krap-v15
... просто
оскорбляешь! Нет, не меня! Мне обидно за великого писателя!
- Мне тоже... - вздохнул Кинтель.
- Всё! Можете быть свободны!
В коридоре Алка Баранова сказала:
- Скребешь на свою голову, Данечка. Диана Осиповна - человек памятливый.
- У нас плюрализм, - буркнул Кинтель.
- Вот-вот. Она тебе и покажет "плю"...
- Скажет "подбери соплю", - вставил оказавшийся рядом Ленька Бряк.
- Сам подбери.
На крыльце настроение опять улучшилось.
Школа выходила фасадом в сквер со старыми кри-выми кленами. Было много яркожелтых
листьев, но летнее тихое тепло еще по-прежнему согревало окружающий мир.
На кленах, будто елочные игрушки, болталась там и тут малышня с пестрыми ранцами
- отпущенные с продленки первоклассники и второклассники. На вытоптанной
площадке был вкопан турник. На турнике, уцепившись ногами, висел вниз головой
Салазкин. В таком положении он ловил красный мяч, который с хохотом пинали в его
сторону два продленочных пацана.
Салазкин увидел Кинтеля. Пропустил мяч, упал с турника на руки, вскочил.
Нерешительно заулыбался. Кинтель сразу понял: Салазкин ждал его. Целый час! Хотя
и делал вид, что он здесь просто так, забавляется с малышами.
- Привет, - небрежно сказал Кинтель. - Домой пойдешь?
- Да, разумеется! - Салазкин подхватил с земли сумку.
И они пошли. Салазкин смущенно поддавал ногой сухие листья. При этом слегка
косолапил.
- Чего хромаешь?
- Ерунда! На физкультуре ступню подвернул... А ты...
- Что?
- Какой-то немножко хмурый.
Кинтель был не хмурый, он улыбался внутри. А что насупленное лицо, так это не
стерлась еще память о стычке с Дианой.
- С классной поругался. На почве расхождения литературных взглядов... - Он
дурашливо вздохнул. - Не надо было, да прорвалось. Наверно, зловещий переходный
возраст наступил.
Салазкин весело оживился:
- Ой, у меня мама этого возраста как чумы боится! Если что не так, сразу: "Ну
вот, он уже наступает!" Я говорю: "В десять лет еще рано". А она: "Но все равно
это случится! И мне заранее жутко..."
"Наверно, единственное дитя у мамы", - со скрытой усмешкой подумал Кинтель. И
Салазкин, кажется, угадал эту мысль:
- У меня две сестры: Зоя и Соня, близнецы. Они уже студентки, в Москве. Мама
говорит, что с ними не было никаких забот и тревог. А со мной...
- Господи, а с тобой-то что? - вырвалось у Кинтеля.
- Ну-у... - Салазкин смешно помотал головой (коричневые волосы разлетелись). - Я
не укладываюсь в параметры... Сейчас ведь как? Чтобы семья считалась "на уровне",
нужен минимальный набор: импортная стенка в гостиной - раз, цветной телевизор -
два, машина "Жигули" - три, породистый пес - четыре и ребенок, который
занимается музыкой, или английским, или фигурным катанием, или еще чем-нибудь
таким...
- Значит, все в тебя уперлось?
- Представь себе! Стенку добыли, в давние времена еще. Телевизор имеется. Пес,
он хоть и без родо-словной, но вполне приличный терьер. Машины нет, но тут
уважительная причина - мама страшно боится, что папа, если будет водить
автомобиль, врежется в первый же столб. А больше некому... А со мной - просто
беда. Никаких ярких данных.
- Ну уж... - вежливо сказал Кинтель.
- Даю слово!.. В английскую школу не взяли, потому что картавил в детстве. К
спорту - ни малейшего призвания. К музыке - тоже...
- Ты ведь здорово пел тогда на "Кутузове"...
- Ох уж "здорово"! Просто вспомнилась эта песня... Кстати, музыкальный слух - это
еще не талант. Голоса-то никакого. А если бы и был, у мальчиков он в
четырнадцать лет все равно пропадает...
"А откуда эта песня?" - хотел спросить Кинтель. И не решился почему-то. Словно
почуял границу, за которую при непрочном знакомстве заходить не стоит, хотя
Салазкин и был вроде бы бесхитростно откровенен. Кинтель сказал о другом:
- А бывает наоборот: в детстве никакого голоса, а потом вдруг бас, как у
Шаляпина...
- Кстати, папа обожает Шаляпина! У него старинные пластинки есть. И книга -
шаляпинские мемуары...
Так вот, болтая, прошли они по улице Мичурина, по Камышловскому переулку, вышли
на улицу Достоевского. Кинтель не подал виду, что заметил, как в Камышловском
переулке напрягся и стрельнул глазами Салазкин, ожидая встретить недавних
врагов. Никого не встретили. Миновали дом Кинтеля, но Кинтель промолчал об этом.
Уже когда желтые утесы "Гнезда" на-двинулись вплотную, Салазкин спохватился:
- Ой, а ты где живешь?
- Прошли уже.
- Ой... а почему ты... Меня, что ли, провожаешь, да?
- Ну... шагаем и шагаем. Заговорились.
- А то я подумал: может быть, ты решил, что я боюсь один идти... - Салазкин бросил
зеленый взгляд.
- Ничего я не решил... Да и не тронет никто тебя теперь, я ведь предупредил. Они
нормальные ребята, только иногда находит на них такое... "Классовая вражда" какаято...
- Я понимаю, - покладисто сказал Салазкин.
- А еще мне охота было посмотреть, где ты живешь, - выкрутился Кинтель.
Салазкин обрадовался:
- Да? В таком случае идем до конца! Ко мне домой!
- Да ну, зачем это?.. - Кинтель вспомнил Денисовых - маму и папу.
- Пойдем, пойдем!.. Я понимаю, ты стесняешься. Напрасно, потому что дома никого
нет. Кроме Ричарда... Мама приходит позже, папа со студентами на картошке...
Они вошли в крайний подъезд шестнадцатиэтажной громады. Поехали в лифте. Кинтель
- с удовольствием: не часто случалось такое. Специально кататься на здешних
лифтах он с "достоевскими" ребятами не ходил. Чудилось в этом что-то
унизительное: быть чужим, ждать, что закричат и прогонят...
Салазкин уже в кабине деловито вытянул из-под галстука ключ на шнурке. В
коридоре на девятом этаже, когда Салазкин подступил к двери, бухающим эхом
отдался собачий голос.
Дверь открылась, сунулся из нее большущий, с жесткой бараньей шерстью пес. Но
Салазкин запихал его обратно.
- Даня, входи... Ричард, это Даня, свой! Ты должен его уважать.
Пес помахал хвостом-обрубком в знак того, что согласен уважать Даню.
Доброжелательно обнюхал его брюки. И Кинтель бесстрашно потрепал Ричарда по загривку.
Салазкин сказал:
- Дома он со всеми добродушный. А вот на улице постороннего не подпустит. Если
бы я сегодня шел не один, а с ним, никто бы не пристал...
- Теперь и так никто не пристанет, - снова успокоил Кинтель. И стал
расшнуровывать кеды.
- Да не надо! У нас дома нет такого японского обычая, чтобы обувь снимали...
Пошли!
Квартира была трехкомнатная. С хорошей мебелью, но без лоска, который ожидал
увидеть Кинтель. С азметным беспорядком, какой бывает, если в доме все заняты и
нет времени для постоянной приборки. На стенах - желтоватые гравюры со всякими
античными персонажами, в рамках и под стеклом. И всюду книги, книги, книги...
Кинтель ревниво подумал, что у них с дедом и десятой части не наберется, хотя
Виктор Анатольевич был тоже библиофил... А еще тут и там пестрели на полках
глиняные расписные игрушки: красавицы в пышных юбках, лихие гармонисты, индюки с
радужными хвостами, разноцветные кони с выгнутыми шеями. Салазкин заметил, что
Кинтель смотрит на них:
- Это мамины. Она специалист по народным промыслам. Раньше работала в Управлении
культуры, а теперь ушла в малое предприятие, расписывает дымковских кукол. Их
знаешь как ценят! Иностранцы приезжают - и весь товар нарасхват! Потому что это
ведь искусство...
- Сань, а книжку можно посмотреть? - вспомнил Кинтель. - Ну, ту самую...
- Конечно! Она у папы в кабинете, там у него все раритеты.
В кабинет Денисова-старшего Кинтель ступил с робостью. Знал уже, что отец
Салазкина не просто преподаватель, а профессор Преображенского университета,
доктор наук, автор нескольких исторических книг и ездил недавно в научную
командировку в Голландию ("Вот эти часы привез, с корабликом..." Белые фаянсовые
часы с голубым парусником и ветряной мельницей на берегу тикали бодро, как у
себя в Голландии, привыкли).
Салазкин с некоторой торжественностью открыл дверь тяжелого шкафа. Медленно взял
с полки книгу. И на ладонях поднес ее Кинтелю.
Книга была маленькая, но очень толстая. В плотных корках, обтянутых чем-то вроде
пергамента, с пересохшими от старости ремешками и медными пряжками. Салазкин
глянул ревниво: "Ты понимаешь, какая это удивительная вещь?"
- Можно я подержу? - шепотом попросил Кинтель.
- Возьми...
Кинтель принял в ладони увесистый томик. Покачал. Салазкин сказал:
- Даже не похожа на Устав, не правда ли? Скорее как церковная книжка...
- А можно открыть? - опять шепотом спросил Кинтель.
Салазкин снял с медных шпеньков колечки пряжек, отогнул верхнюю крышку, корешок
тихо заскрипел.
- Переплет из телячьей кожи, - объяснил Кинтель. - Пересох уже, надо осторожно,
чтобы не потрескался...
На левой странице была картинка: парусная лодка в окружении всяких завитков и
оружия. Справа - титульный лист. Старинные буквы всякого размера: кнiга
УСТАВЪ
морской о всемъ что касается доброму управленiю въ бытности флота на морЪ
А ниже, под чертой:
Напечатася повелЪнiемъ
ЦАРСКАГО велiчества въ санктъпiтербургскои тiпографiи
ЛЪта Господня 1720
АпрЪля въ 19 день.
- Двести семьдесят один год назад, - выдохнул Салазкин. - С ума сойти, верно,
Даня? Может быть, ее сам Петр Первый в руках держал.
- Может, - согласился Кинтель. Но почти машинально. Думал о другом. И неровно, в
какой-то странной пустоте перестукивало сердце. Как при чтении книжки, в которой
вдруг нащупывается приключенческая нить. Или как в игре, когда вечером крадешься
в репейных джунглях на пустыре и слышишь шорох того, кого ищешь. С тем же
замиранием, только сильнее.
- Смотри, Даня, он на двух языках. Слева русский текст, а справа голландский.
Петр, он же много взял из Голландии для флота...
- Потому и толстая такая, - рассеянно отозвался Кинтель.
- Жаль, что нескольких листков и таблиц не хватает... Зато смотри, какая надпись...
вот там, сзади...
Салазкин перевернул книгу, отогнул заднюю крышку. На чистом обороте заднего
листа выделялась хитрая вязь рыжих от старости чернил. Кинтель с трудом разобрал
только верхнюю строку. Опять же: "Кнiга Морской Уставъ..."
- Непонятно...
- Папа прочитал: "Книга Морской Устав корабельного мастера Василiя Алексеева,
сына Селянинова, дворянина города Зупцова..." "Зупцов" - через "п", но, наверно,
на самом деле "Зубцов". Есть такой городок на Волге, выше Калинина. То есть
Твери...
- Там корабельная верфь была?
- Не знаю... Может быть, этот Василий Селянинов там просто свой век доживал. Ну,
как на пенсии...
- Странно, что дворянин. Мастера, они же были из простого народа.
- Не исключено, что император пожаловал ему дворянство за хорошую работу...
"Не исключено", - согласился про себя Кинтель. Но опять отрешенно. Главная мысль
была о другом.
- Сань, я хочу поглядеть на нее на закрытую.
Салазкин поспешно захлопнул "Устав".
- Смотри, Даня, здесь на пряжках маленькие портреты, голова в парике. Папа
говорит, что это, возможно, изображение императора...
В самом деле, в центре медных узорчатых застежек были крошечные лица в
обрамлении буклей. Но теперь уже не разобрать, чей портрет. Да и не важно.
Вернее, не это важно.
- Салазкин, сядь, пожалуйста. Вот сюда, в кресло. И книгу возьми, вот так.
Скорее.
Салазкин слегка испуганно послушался. Кинтель положил ему "Устав" корешком на
коленку с коричневой родинкой-бородавкой, приоткрыл.
- Палец вот сюда, между листами... - И отошел, приглядываясь, как фотограф в
ателье.
Салазкин смотрел с радостным непониманием: что, мол, за игра такая? Кинтель -
руки в боки, прищурился. В нем разгорался азарт поиска и близкого открытия. И
стало весело (хотя дело-то в общем серьезное).
- Наклони книжку чуть-чуть ко мне... Ага... И сядь строго, как... старая дама.
- Так? - Салазкин сделался словно деревянный.
- Вот-вот... Жалко только, что не похож ты на мою прапрабабушку.
- Пра... на кого?
- На мою прапрабабушку Теклу Войцеховну Винцуковскую... Между прочим, ее предки
были графы в свите польского короля Стефана Батория... Можно я возьму это
покрывало? - Кинтель кивнул на диван.
- Конечно.
Кинтель сдернул с дивана рыжий мохнатый плед, поднял Салазкина на ноги, двумя
взмахами соорудил на нем длинную юбку. Снова опустил изумленного Салазкина в
кресло:
- Сядь по-прежнему... Ага! Ну точно как на фото...
- Может быть, ты все-таки объяснишь... - робко начал Салазкин.
- Ага... Если все сойдется, дед будет потрясен...
- А... он кто, твой дедушка? - вежливо поинтересовался Салазкин. Спрашивать о сути
дела он уже не решался. - Тоже потомок графов?
- Он медик... Сиди, сиди, я приглядываюсь... Раньше он был судовой врач, а сейчас
заведует врачебными кадрами. А насчет графства... С одной стороны, выходит, - да.
Со стороны матери. А по отцовской линии дальний предок был матросом... - Кинтель
слегка потускнел, вспомнив о "Рафаиле". Но не надолго. Главное - книга!
Салазкин смотрел молча и вопросительно. Он мог, в конце концов, обидеться, раз
Кинтель ничего не объясняет!
- Сань, я все расскажу!.. Чуть позже, ладно? Завтра же. А сейчас... понимаешь, я
суеверный, сглазить боюсь. - Это он вроде бы и с шуткой объяснил, но на
девяносто процентов всерьез.
- Ну хорошо... Можно я уже сниму эту юбку?
- Конечно! Спасибо, Сань... Я пойду, надо теперь срочно...
Салазкин встрепенулся:
- Я тебя провожу! С Ричардом. Ему все равно надо гулять.
- Но я не домой, а к... родственникам, на Сортировку. Тут рядом как раз остановка
тридцать пятого...
- Ну, тогда до остановки... Можно?
- Ну конечно же! Идем!
ЦИФИРЬ
В квартире на Сортировке не оказалось ни отца, ни тети Лизы. Дверь открыла
Регишка, поглядев предварительно в глазок и пискнув: "Это ты, Даня?"
- Привет, мартышка. А где предки?
- Папа - не знаю. Мама ушла к тете Рае. Сказала, что скоро вернется, а целый час
нету...
- Придет, никуда не денется. А ты сиди учи уроки, большая уже.
- Нам еще не задают... У нас учительница вос-хи-ти-тельная.
- В первые дни все учительницы восхитительные, - вздохнул Кинтель. - Знание
суровой жизни приходит позже... - Регишка в этом году пошла в первый класс.
Кинтель прошел к письменному столу отца. Ящики там не запирались. Кинтель знал,
что в левом - всякие старые документы, почетные грамоты, квитанции и фотографии.
Выдвинул, пошарил. Нашел...
Вот она, прапрабабушка, вот они, девочка Оля и мальчик Никита, из давних, почти
легендарных времен. Текла Войцеховна - прямая, строгая, уверенная в правильности
всех своих мыслей и поступков. Сидит, заложив палец в книгу, которую держит на
колене. Книжка - ну в точности как та, у Салазкина!..
Девочка Оля (неужели это прабабушка Кинтеля?!) тоже смотрит строго. Наверно,
нарочно, чтобы мама не обвиняла в несерьезности. А Никита... У него грустная
полуулыбка и взгляд чуть в сторону. Словно этот гимназист ведает какую-то тайну.
Может, знает заранее, что случится с ним в Крыму в двадцатом году? "УМ 1920 г."
- написано (вернее, нацарапано - тонко, как иглой) рядом с ним. Вернее, между
ним и книгой... А может, Никита уже придумал письмо, которое после напишет на
обороте снимка своим шифром?
Кинтель перевернул фотографию. Густая россыпь чисел - они тоже не то написаны
острым бесцветным грифелем, не то выдавлены им. Разобрать, однако, можно, если
постараться...
"Цифирь", - пришло в голову старинное слово. Это было подходящее название для
числовой путаницы и загадки.
Числа были сложные. Сначала крупные - из двух или трех цифр, а рядом - дробь.
Например: 843 4/22. И так сверху донизу, по всему обороту снимка. Поди
разберись...
"Но, может, и разберусь! Если книга эта и правда "Устав" Петра..." Опять зазвенели
струнки азарта. Кинтель, не долго думая, сунул фотографию в портфель.
- Папа станет ругаться, - заметила Регишка. Она вертелась рядом.
- Пусть ругается. Это общая фотография, семейная, значит, я тоже имею право... Да
он и не узнает, я через несколько дней принесу.
- Ты так редко приходишь, - грустно сказала Регишка. И тронула щекой рукав
Кинтеля.
- Дела всякие...
- У тебя всегда дела. А летом говорил, что вместе пойдем гулять.
- Ну... еще все равно почти лето. Вот выберу время - и пойдем...
- Когда выберешь? А то я совсем...
Кинтеля нехорошо царапнуло.
- Что "совсем"?
- Ну, скучно...
- Ты же в первом классе! Сколько дел!
- Это с утра в классе. А потом...
- А мама с папой никуда, что ли, с тобой не ходят?
- Мама с папой только ругаются все время друг с другом, - с тяжелой, как ртуть,
грустью сообщила Регишка. - Им некогда.
Кинтель взял ее за подбородок. Печальная обезьянья мордашка. И под глазами
темновато...
- Ладно, мартышка, завтра приду. В парк пойдем на аттракционы. Только после
обеда.
- Опять сочиняешь небось...
- Честное пионерское, - усмехнулся Кинтель.
- Сейчас пионеров не бывает, - серьезно сообщила Регишка. - Маргарита Сергеевна
говорит, что и октябрят, наверно, не будет.
- Как это не бывает, если вот он, галстук! - шумно возмутился Кинтель. - Ну
ладно. Бывают или нет пионеры, а я приду. Ровно в два часа выходи из подъезда и
жди.
- Ладно! Я желтое платье надену!
- Да, будь покрасивее. Умыться не забудь.
Несмотря на субботу, деда все еще не было дома. Кинтель поставил на плиту
сковородку с макаронами, вытащил из дедова ящика с коллекциями лупу, через
которую Виктор Анатольевич разглядывал значки и прочие свои редкости. Достал
снимок.
...Дед появился после десяти вечера. Принюхался:
- По-моему, что-то у нас горело.
- Макароны! Ты бы еще дольше ходил где-то! Ночь на дворе, сколько можно ужин
подогревать? Вот и подпалил...
- Дела, брат Данила...
- А макароны я новые приготовил, с колбасой. На сковородке под зеленой крышкой...
Сам я уже поел.
- Тронут заботой, - рассеянно отозвался дед.
- Толич... Скажи, у твоей бабушки, у Теклы Войцеховны, мог быть старинный "Морской
устав"? Петра Великого...
- М-м... С какой стати?
- Ну, вообще в доме. Среди других книг...
- "Морской устав"... Кто его знает? Не исключено. Это ведь правовой документ, он
действовал почти без изменений до самой русско-японской войны. А дед-то был
адвокат, у него, конечно, хватало всяких сводов законов... Откуда вдруг такой
интерес?
- Потому что вот... Иди сюда к лампе... - Кинтель взял со стола снимок и линзу. -
Твоя бабушка держит в руке вовсе не Евангелие, а "Устав" Петра Великого! Я такой
же в точности видел сегодня!
Дед никогда не показывал большого удивления. И сейчас только спросил:
- Ты уверен?
- Да! Я в лупу разглядывал, в нее даже узор на застежках виден, такая четкость!
Смотри сам! Тот же узор, с маленькими головами. Это, говорят, портрет царя...
- Дай-ка... - Толич порассматривал снимок сквозь стекло. Почесал оправой лупы
подбородок. - Ну, если даже и так.. что из этого следует?
- А письмо, а шифр-то! Ты же сам рассказывал, что этот Никита говорил: "Ключ в
руках твоей мамы!" Оле говорил, то есть твоей маме... Значит, можно расшифровать!
- А ведь в самом деле, - отозвался дед. Без особого, впрочем, восторга. - А
книга-то где?
- Ты иди ужинай, я расскажу.
И рассказал про встречу с Салазкиным, про "Устав", пока Толич на кухне прямо со
сковороды цеплял вилкой макароны.
- Занятно, - сказал дед, рассеянно жуя. - Но можно ли все-таки по фотографии
судить, что это такая же книга? Скорее просто похожая... С чего бы это бабушка
увлекалась морскими делами?
- Может, увлекались Никита и Оля. А книгу дали Текле Войцеховне просто так,
подержать, когда снимались... Тут есть еще одно доказательство! Глянь сам, найдешь
или нет? - Он сунул деду под нос фотокарточку и стекло.
- М-м... Ничего я не вижу, дай поесть спокойно... Какое еще доказательство?
- Тут написано: "Ум тысяча девятьсот двадцатый гэ"... Вроде, значит, умер в тыща
девятьсот двадцатом. А приглядись, у девятки колечка-то вроде нету. Это скорее
семерка, только тут еще пятнышко случайное, вот и выходит будто девятка!
- Ну и...
- А "Устав"-то напечатан когда! "Лета Господня тыща семьсот двадцатого, апреля
девятнадцатого дня"! Я запомнил! И "у эм" значит "Устав морской"! Видишь, рядом
с книжкой написано! Специально!
- Дай-ка гляну... Что ж, можно предположить... Слушай, попить бы чего-нибудь...
- Тебе чаю или компота?
- Лучше бы кофе. У нас, кажется, оставался растворимый...
Кинтель разболтал в кипятке остатки порошка. Но сказал:
- На ночь вредно, господин доктор.
- Когда как... Дай-ка фотографию, еще посмотрю... А красивая у меня была бабушка!
- Ты лучше на цифры посмотри! Книга-то есть, а как ею пользоваться? Сразу не
поймешь, зачем эта арифметика...
- Ну-у, дружище! Я думал, ты сообразительнее. Ясно же, что большое число - номер
страницы, числитель - строка, знаменатель - буква в строке. Старый способ...
- Толич, ты гений!
- Да? - грустно усомнился дед. - А кое-кто утверждает, что полный болван.
- С тетей Варей, что ли, поспорили? - догадливо спросил Кинтель. - Не переживай.
Милые бранятся - только тешатся...
- Нахал ты, - устало сообщил Виктор Анатольевич. - И не был я нынче у Варвары. А
торчал допоздна, да будет тебе известно, на внеплановом заседании Областного
детского фонда с участием исполкомовских и медицинских деятелей. И узнал о себе
много интересного...
- А именно? - оживился Кинтель. До сих пор его скребло: почему дед отнесся к
открытию без должного энтузиазма? Казалось бы, Толич должен был загореться не
меньше внука, а он какой-то вареный. Теперь же все понятно - когда служебные
неприятности, не до тайн и приключений! Но это пройдет...
- Кучу вопросов пытались решить без всякого успеха... Конфисковали у райкомов пять
отличных зданий, детская больница обрадовалась: ну, теперь получим корпус для
ожогового отделения! А то малышей, которые на грани жизни, буквально в
развалинах лечат... И исполкомовские чины говорят: шиш вам, есть заявки поважнее...
Сволочи! Поважнее, чем умирающие дети!..
- Дед, ты поспокойнее, - озабоченно сказал Кинтель. - Опять будешь нитроглицерин
глотать... Кофе еще тут зачем-то...
- Ничего... Я им, конечно, врезал с трибуны. "Подняли, - говорю, - над крышей
трехцветный флаг вместо красного и думаете, что в этом вся революция?" А один
проходимец (у деда это было самое привычное ругательство - "проходимец"), он
мне, понимаете ли, заявляет: "А вы не думайте, что если вовремя из партии
сбежали, то уже и демократ! Еще неизвестно, где вы были девятнадцатого августа!"
Я говорю: "Не сбежал, а заявление хлопнул на стол перед вашими персонами! А где
был девятнадцатого, вам известно! Койки готовил в больнице, когда дело пошло на
накал!" А он: "Интересно, для кого койки? Может, для омоновцев, которые
собирались митинг разогнать?" Тут я как заору: "Для всех, черт возьми! Для
раненых! Мне плевать, кто кого разгонял, если ранен. Я врач, а не чиновная
крыса!.." Еле нас растащили...
- Кофе больше не пей...
- Ладно... А потом новое дело. Дама из детского фонда встает и читает заявление: у
мальчика лейкемия, у нас вылечить не могут, спасти можно только за границей.
Родители умоляют: нужна валюта для поездки. Кто даст? В детском фонде у них,
видите ли, нет... Я говорю: "Как же нет? Вам завод "Кабель" передал на баланс,
нарочно для больных!" А они: "У нас плановое распределение. Таких детей знаете
сколько? И если выделять каждому..." А сами толпу бюрократов возили недавно в
Австрию. Делегация, мол, для обмена опытом. Проходимцы... Главное, так ничего и не
решили насчет мальчика... Конечно, таких детей много, особенно после Чернобыля. Да
ведь для отца-то с матерью каждый - единственный... - Дед вдруг неловко замолчал,
покосился на Кинтеля. Тяжело повозился на стуле и задумался.
Кинтель сел напротив. Положил кулаки на клеенку, подбородок на кулаки. Вдруг
непрошено пришла в сознание скрипичная музыка. Та самая...
- Толич, а твоя мама... - Кинтель с особой осторожностью говорил слово "мама". -
Она... и этот мальчик, Никита... Они что, правда очень дружили?
Дед поскрипел стулом.
- Я ведь не так уж много знаю... Ну да, дружили. Играли вместе. Она в этом доме
жила, а он по соседству. Сын врача, между прочим... Их дом лет десять назад
разломали, а до той поры на двери так и оставалась табличка: "Доктор Таиров
Матвей Сергеевич". С твердыми знаками... А еще дачи у них были рядом - моих
бабушки и дедушки и доктора Таирова. На берегу Орловского озера. Два сада
сливались в один. Мама говорила, они с Никитой там то в прятки, то в индейцев
играли... Между прочим, помню еще один снимок, как раз дачный. Они вдвоем на
качелях. Мама в белом платьице. Никита в шляпе с лентой и в матроске... А еще они
придумывали морские путешествия. По той карте, что над столом... Кстати, и
"Морским уставом" тогда, наверно, тоже пользовались... Никите, кажется, семнадцать
лет было, когда началась Первая мировая. Кинулся на фронт, вольноопределяющимся.
А перед отъездом написал то самое цифровое послание, на память о детстве... Такая
вот грустно-романтическая история. Давняя... - Глаза у деда заблестели, он
отвернулся. - Слушай, Данила, глотну-ка я ма-аленькую рюмочку коньяка. У ме-ня
есть в аптечке. Для снятия давления и стресса...
- Только одну!
- Одну, одну... А с шифром надо разобраться. Любопытно...
- Не только любопытно. Может, и польза будет.
- Да какая же польза-то?
- А вдруг... клад?
- Тю-у... Ну какой клад мог быть у гимназиста?
- А может, нашел старинный... И перепрятал...
- Ох, Данила Валерьевич. Вроде ты уже не дитя, двенадцать лет...
- Ну и что? Самый тот возраст, когда всякими тайнами увлекаются, - рассудил
Кинтель. - Тому Сойеру было столько же, когдаон клад искал. И нашел, между
прочим.
- Надежды юношей питают... А если найдешь драгоценности, что будешь делать?
Подашься в бизнесмены, в духе времени?
Кинтель вжал подбородок в кулаки. Прикрыл глаза.
- Не-а... Может, отдам... чтобы того пацана отправили на лечение. И еще кого-нибудь.
На сколько хватит...
Дед смущенно крякнул:
- Ну... дай тебе Бог, как говорится... - И встал.
- Не трогай посуду-то, - велел Кинтель. - Сам вымою. Иди уж... к аптечке.
- Ты, Данила, хороший человек, но... циник, - сказал дед с ненастоящим упреком.
- Я современный подросток.
Утром дед крепко спал. (Ох, одну
...Закладка в соц.сетях
