Жанр: Любовные романы
Клуб грязных девчонок
...текаса после дня изнурительного труда берутся за
руки и поют
Кумбайя
, как, бывало, он сам, когда подающим надежды
подростком выезжал в летний англиканский лагерь.
Когда я вошла в кабинет, Чак сидел откинувшись на стуле, положив ноги на
стол и прижимал к уху телефонную трубку. Он дальтоник, и его яркие носки
отличались по цвету. На ногах дешевые кроссовки. Чак нервно и гнусно
посмеивался, точно шестилетний мальчишка, который только что тайком бросил
какую-то гадость в молоко соседу, — хи-хи-хи...
Я задержала взгляд на подставке с компакт-дисками. Там, среди прочих, часто
мелькало название
Бостон попе
. Как-то Чак заявил на полном серьезе, что
Чак Локарт, дирижер
Бостон попе
, — самый знаменитый человек в городе.
Я улыбнулась: напоминать ему о всех спортсменах и поп-музыкантах —
бесполезная трата времени. Он бы меня не понял.
В тот день, когда Курт Кобэйн вставил в рот ствол и сделал
бум
, Чак
спросил, кто это такой, только после того, как увидел статью в
Вашингтон
пост
. Если приходит очередной практикант, он каждый раз пытается убедить
новенького написать статью о том, чего нет на свете, — о некоей
организации ЛДВА, что, как полагает Чак, означает:
Лесбиянки до выпускного
аттестата"
. От этой идеи у него намокает исподнее, и он не способен от нее
отрешиться. Сам некогда почерпнул из журнала
Дитейлз
— хотя все репортеры
в один голос утверждают, что ничего подобного на свете не существует.
Кто такой Рикки Мартин, Чак выяснил только после того, как Кейт Локарт
(кстати, похожий на Чака и на его жену) вырядился в кожаные штаны для
обложки своего запоздалого латиноамериканского альбома. И теперь Чак
запоздало распевает
Livin' la Vida Loca
, но не способен произнести
vida
,
поэтому у него получается
Livin' Evita Loqua
.
Чак перестал смеяться и, непрестанно кивая, миллион раз подряд повторил
угу
. Кроме меня, его никто не видел. И я тоже старалась не смотреть —
неприятное зрелище.
Я повернулась, не зная, остаться или выйти. Сделала несколько шагов к двери.
Поглядела на факс в приемной, поздоровалась с секретарем. Пожевала губу.
Посвистела. Посмотрела в угол, где сидели студенты Эмерсо-новского колледжа
и Северо-Восточного университета. Предполагалось, что они должны разбирать
почту и расшифровывать пленки. Но вместо этого ребята в основном звонили в
другие города за счет безлимитного кредита газеты. Одна практикантка с носом-
буравчиком, в длинной юбке, беспрестанно повторяла в трубку одно и то же. А
затем сделала мне знак подойти. Я повиновалась, поскольку не оставалось
ничего иного. Чак между тем снова захихикал — его ноги подергивались, словно
короткие резиновые жгуты.
— Вы Николь Гарсиа? — спросила меня практикантка.
— Нет, я Лорен Фернандес. — Меня постоянно путают с еще одной в
этом здании латиноамериканкой.
— Извините, — покраснела практикантка. — Но вы ведь говорите
по-испански?
Я кивнула и смутилась. Но какая, в конце концов, это ложь?
Взяла трубку, приложила к уху и услышала гудки машин.
—
Бостон газетт
.
— Мне, пожалуйста, Лорен Фернандес.
— Yo soy Лорен. — Я дала ему знать, что он нашел того, кого искал.
Десятый класс, мистер Джеймс, испанский, первый этаж, школа
Бенжамина Франклина, Карлтон-стрит, недалеко от поворота на Сент— Чарлз. Yo
soy, tu eres, e'les, ella es, nosotrossomos, ellos son.
Прогулки после занятий с Бенджи и Санди в Бургер-кинг
, угоститься
картошкой фри, поездки на рынок Эсп-ри, потратить все заработанные сидением
с детьми деньги на пластиковые сумочки и полотняные тапочки в Джак-се
,
посмотреть нареку. Заигрывание с креольскими мальчишками в шортах регби,
потому что они такие забавные. Yo soy, tu eres, e'les... Какое там было еще
слово? Vosotros?Интересно, оно еще
употребляется? Человек на другом конце провода начал орать на меня скороговоркой по-
испански. Я ухватила совсем немногое, но мне показалось, что ему не
понравился материал о сексуальных нравах на параде в честь дня Пуэрто-Рико.
— Напишите письмо редактору, — предложила я и обернулась. Чак
повесил трубку. Его привело в раздражение, что я не застыла на жестком стуле
напротив его стола и не ждала мудрейших советов по нашим журналистским
делам.
Чак поднялся и повернулся к двери, демонстрируя коллективу брюки цвета хаки
на подтяжках. Именно так, милейшие дамы и господа, — на подтяжках. Всем
своим видом начальник показывал, что мое место отнюдь не у телефона
практикантки.
— Спешу изо всех сил, — пропела я, извинилась перед звонившим и,
отдав трубку ошарашенной студентке, повернулась к Чаку. Тот приветствовал
меня, засунув руки глубоко в карманы и раскачиваясь на месте.
— Какого рожна вы тут делаете? Треплетесь с Кастро?
Мне следовало бы рассмеяться. Но когда я пыталась смеяться над его шутками,
это всегда выглядело таким вымученным, что Чак принимал обиженный вид.
Наконец я прекратила всякие попытки — хотя бы ради того, чтобы не наживать
новых морщинок у глаз.
— Садитесь, — предложил Чак. Стеклянный журнальный столик между
моим стулом и его необъятным столом был завален журналами мод. В одном углу
валялась
Нью-Йорк таймс
, в другом —
Вашингтон пост
. Такова уж манера
второсортных редакторов планировать материал: извлекать мысли из других
изданий. И если те утверждают, что новость
жареная
, значит, она
жареная
.
Притом употреблять именно это словцо —
жареная
.
Я заметила на столе Чака под пачкой газет номера
Плейбоя
. Несколько
номеров. Засаленные и потрепанные, словно их постоянно разглядывали. Я не
хотела об этом думать.
— Чак, что это такое? — спросила я и показала пальцем.
Он стал еще нервознее, рассмеялся и дрожащей рукой перемешал предметы на
столе.
— Ах это... Осталось от материала Боба о том огромном борце из
Фрамингэма, о котором писал
Плейбой
. Ничего особенного. А другие лежат
после статьи Джейка о Нэнси Синатра. Так сказать, производственные отходы.
Интересно... Прочитав статью, я задумался: неужели фотографии подлинные?
Дама в ее возрасте! Господи, она, наверное, старше моей жены!
Я положила ногу на ногу и стала вспоминать всякие вкусненькие вещи в витринах магазина Кеннет Коул.
Сплела пальцы и, изучив кончики ногтей, решила, что они слишком отросли:
необходимо сделать маникюр. Вздохнула и, стараясь казаться естественнее,
выпрямилась на стуле.
— Ну, как дела? — спросил Чак. — Всем довольны?
В его устах это был не столько вопрос, сколько указание. Мне следовало
радоваться. Все радовались в мирке Чака. Улыбались от несварения жизни,
конфет, шампанского и вождения иностранной машины.
— Вот и славно, — кивнул Чак.
Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Мне в самом деле кажется,
что он меня ненавидит. Затем Чак снова положил ноги в кроссовках на стол и
закинул руки за голову. Несмотря на складки в уголках глаз, он все еще
выглядел свежим, словно только что из теннисного клуба.
— Мне надо кое о чем спросить вас. — Обычное вступление к
псевдодуховной порке, которой я регулярно подвергаюсь. У меня заныли шея,
голова, левый глаз. — Я получаю много писем и звонков, — продолжал
Чак, — по поводу вашего последнего материала о подружке-музыкантше,
индейцах, геноциде и... прочем таком.
— И что?
— Хочу поговорить с вами как друг, а не как начальник. — Ох-хо-
хо... — Вы хороший автор, сильный автор. Поэтому вас здесь держат.
— Но...
— Но ваши суждения подчас слишком резки, и вы всеми силами навязываете
свою точку зрения.
— Неужели?
— По-моему, то, что произошло в Новой Англии или Мексике, нельзя
назвать геноцидом. Холокост в Германии — вот что такое геноцид. Множество
индейцев погибли от болезней белых. Микробы оказались не
интернациональными. — Я стала прикидывать, что бы ответить, но решила
промолчать. Улыбайся, улыбайся, улыбайся! — Вы нападаете и заставляете
людей обороняться. Навязываете им свое мнение.
— Я обозреватель. Мне положено высказывать свое мнение.
— Все это так. Но вы отстаиваете его слишком... задиристо.
Кубинское фуфло. Что еще с меня взять? — Понимаю. Больше это никогда не повторится.
— Многие считают, что вы не в меру агрессивны. Создается впечатление,
что вы все время проповедуете.
— Спасибо, что указали мне на это. — Я выдавила из себя
улыбку. — Учту на будущее. — Новые туфли. Новое одеяло. Дыши.
— Хорошая мысль — обкатывать ваши идеи на других, чтобы вы опять не
написали чего-нибудь безумного. Мы говорили об этом на утреннем совещании:
большинство редакторов считают, что вам лучше сосредоточиться на собственной
жизни и меньше заниматься политикой и историей. Никто не желает, чтобы вы
занимались саморазрушением.
Вот так? Я кивнула:
— Ясно. Я все учту.
— Отлично. Понимаете, в таких материалах, как ваши, люди больше всего
ценят, когда рассказывают о всяких там подружках. — Чак водил пальцами
перед лицом, как комедийный персонаж на ТВ.
— Хотите указать что-нибудь еще?
— Только пару вещей. Вас не очень расстроили мои слова? У вас
неважнецкий вид.
— Со мной все в порядке. Уверяю вас.
— Мы ведь с вами на одной странице?
— Разумеется.
— Хорошо. Вы познакомились с новым редактором рубрики
Здоровье —
наука
? — Я кивнула. Чак имел в виду черную женщину и полагал, что у
нас должно быть много общего. — Видели ее машину? — Его шепот
прозвучал таинственно. А руку он прижал к уголку губ, как это делают, когда
шепчут в мультиках. Я видела. Зеленый
Мерседес
. Еще она хорошо одевается и
иногда носит шляпки. Она родом из Атланты. — Разве такая женщина
способна осилить подобную машину? — шипел Чак, видимо, что-то
почувствовав в моих жестах или выражении лица. — Хотя, разумеется, эти
люди, как и все прочие, имеют право купить любую хорошую машину, которая им
приглянется...
— Разумеется... — поддакнула я. Чак переменил тему:
— Расскажите, что там у вас с доминиканцами. — При этом он листал
журнал
Вэнити фэйр
, и по выражению лица Чака я поняла, что его ничуть не
интересовал мой рассказ, а жгучее любопытство вызывали имплантированные
груди, секс-скандалы и прочее.
— Дело вот в чем, — начала я, ухватившись за подлокотники:
подсознательный жест — во время подобных встреч мне всегда хотелось
свернуться в клубочек и спрятаться. — У пуэрториканцев и доминиканцев
много общего. Те и другие из Карибского бассейна и говорят по-испански. У
них похожая кухня и много общих ценностей. Но существует, как и на Балканах,
ненависть, когда одна национальная группа не выносит другую.
— Но они из схожих стран. С какой стати им ненавидеть друг друга?
Я медлила. Стоит ли поправлять его? Надо. Придется. Стараясь не казаться
задиристой
или
агрессивной
, я улыбнулась и объяснила:
— Пуэрто-Рико не страна.
Чак закатил глаза и быстро закивал, давая понять, что ему недосуг заниматься
такими незначительными деталями. И при этом еще лихорадочнее начал листать
журнал.
— Вы понимаете, что я хочу сказать. Но снова погружаетесь в политику. А
нам этого не нужно.
— Понимаю. Но политика во многом определяет, почему они ненавидят друг
друга. Этих людей в Бостоне много. Они часто борются за одну и ту же
низкооплачиваемую работу, живут по соседству. Но пуэрториканцы являются по
рождению гражданами США и получают правительственную помощь, а доминиканцы —
нет. Доминиканцы обладают законным статусом иммигрантов, а пуэрториканцы —
нет.
— А почему нет? — осведомился Чак.
— Вы серьезно?
— Именно об этом я и говорил, — отозвался он. — Вы влезаете в
такие дебри, Фернандес, которые понятны только вам.
— Потому что они американцы по рождению, — объяснила я. — Пуэрто-
Рико — территория США. Разве в Гарварде это не проходят?
— И они могут свободно приезжать сюда? — Чувствовалось, что эта
мысль внушает Чаку отвращение.
— Они здесь родились. Им нет необходимости
ниоткуда приезжать. Вот что означает единство
территории. Они такие же американцы, как вы. С той лишь разницей, что во
время президентских выборов голосовать позволено только тем, кто проживает
на основных землях.
— Неужели? Не может быть!
— И тем не менее. — Не вздыхай, Лорен, не закатывай глаза. Улыбайся, сестренка, улыбайся!
Чак пожал плечами, словно до сих пор не верил мне.
— Продолжайте. Но учтите, я думаю, что люди в ваших материалах
недостаточно живые. Я хочу, чтобы ваши персонажи были реальными — наделены
кровью и плотью.
— Хорошо. Так вот, у доминиканцев сложилось много стереотипов по поводу
пуэрториканцев: например, что они ленивы, а их женщины слишком независимы. И
наоборот, пуэрториканцы считают, что все доминиканцы наркодельцы и мачо.
Чак яростно закивал, всем своим видом показывая, что ждет не дождется, когда
я закончу. А я подумала: появится ли когда-нибудь у меня редактор, который
при мне не станет высвистывать мотивчик из рекламы ресторана
Чичи
?
Я объяснила все, как умела.
Чак скривился, словно
унюхал чей-то пук, а сам ни при чем
. Все это
оказалось для него слишком сложно и было ему совсем не по душе.
— Едва ли рядовой читатель делает разницу между доминиканцами и
пуэрториканцами. А если и так, то не ухватит, что вы наговорили, и с первых
строк бросит читать. У нас газета, а не учебник. Читатель ждет реальных
девушек с реальными проблемами. Это рубрика нравов, а не
Метро
.
— Пуэрториканцы и доминиканцы поймут, — ответила я. — Если
вам это не безразлично. Если не безразлично газете. — Зачем ты это
сказала? Лорен-плохишка. Тебя следует отшлепать!
— Не заводитесь снова. Мы уже все обсудили. Ваша колонка должна быть
развлекательной, легкой, доступной. Служить противовесом всей остальной
серьезной муре в газете. Договорились?
— Разумеется.
В дверь просунулась голова практикантки. Она сообщила, что жена Чака звонит
по четвертой линии. Он подхватил трубку, включил четвертую линию и,
продолжая разговаривать со мной, махал рукой, словно дирижировал
симфоническим оркестром.
— Что-нибудь легонькое, развлекательное. Задорное. Увеселительное.
Привет, дорогая. — Он повернулся вместе со стулом спиной ко мне. И это
означало, что я свободна.
УСНЕЙВИС
Считайте, девчонки, что сегодняшний материал — это крик, адресованный всем
вашим ленивым приятелям. Парни, у вас осталось меньше месяца, чтобы
приобрести вашим подружкам на Валентинов день что-нибудь замечательное.
Только пусть это не будут снова цветы и шоколад. А пока они бегают по
магазинам, можно немного поразмыслить. Святой Валентин бьш римским
священником, который вопреки указу императора Клавдия II, запрещающему
солдатам жениться, продолжал их венчать. Вот она — сила любви! И напоминание
вам, дамы, кто, получив копеечную шоколадку от мятущегося Казановы,
подумывает совершить поступок: Валентин был канонизирован за приверженность
своим обязательствам. Не отвергайте ухажера, пока он крутится подле вас.
В прошлом году на Валентинов день Хуан возил меня в Сан-Диего. Мы заехали в
Лос-Анджелес навестить Эмбер, где она живет в маленькой унылой дыре со своим
мексиканским крысенком, но это оказалось единственным светлым пятном
поездки. Я тогда намекнула, что в следующий раз можно придумать что-нибудь
поинтереснее, и в этом году в качестве подарка на Валентинов день он
организовал путешествие в Европу. Мы уезжаем сегодня.
Когда я заскочила за Хуаном домой, он, увидев мои вещи, оторопел. Сразу
стало ясно, что Хуан вообще ничего не смыслит, и это приводит меня в
отчаяние — ay, mi ja. Я вполне серьезно. И ведь взяла-то только два больших
дорожных чемодана
Луи Вуиттон
, небольшой кейс для сумочек, перчаток и
шарфиков, косметичку, дорожную сумку и
Кейт Спейд
бокс с отделениями для
воды, компакт-дисков, журналов и закусок.
— Мы едем только на длинные выходные, — изумился Хуан. — Неужели нужно все это брать?
Да, хотела ответить я, на длинные выходные, но на длинные выходные — в Рим!
Предполагалось, что это подарок на Валентинов день. Но Хуан сказал, что на
Валентинов день ехать в Рим очень дорого, и мы поехали в январе. Кроме того,
он хочет быть на Валентиновых танцах в реабилитационном центре. Так что
приходится праздновать в начале января. Дикость? Но с Хуаном так всегда. Я
закатила глаза под своими очками
Оливер пипл
и ничего не сказала,
поскольку обещала себе (и Лорен), что на этот раз буду с Хуаном мила. Лорен
напомнила, что Хуан, желая доставить мне удовольствие, долго копил деньги,
и, как она выразилась, в процентном отношении я должна оценить это. Да, в
процентном отношении эти четыре дня в Риме тянут на много в сравнении с его
доходом. Я это понимаю. Понимаю. Он — неудачник. Шучу! Господи, иногда ты
все принимаешь слишком серьезно, mi'ja. Если бы я волновалась по поводу
того, сколько Хуан получает, меня вообще здесь не было бы. Признаюсь тебе
откровенно — я люблю этого человека. Люблю больше, чем любила кого-либо в
жизни. Это-то и пугает.
Не хочу даже говорить о том, что взял с собой Хуан. Один маленький
пластиковый зеленый чемоданчик. Из самсонита, с огромным разрезом на боку. Я
пришла в ужас. Он хотел усадить меня в свой грохочущий
фольксваген-рэббит
— без печки, с истрепанными дворниками, которые все подбрасывают вверх, и с
картонными стаканчиками из-под кофе, валяющимися по всему полу. Я готова
мириться с непритязательностью гетто. Но не до такой же степени!
Хуана я взяла в свой
БМВ
, что, по-моему, не совсем правильно в данных
обстоятельствах. Но не забывай, я же решила быть милой. Он стоял на улице и
ждал — багажа никакого, волосы расчесаны на прямой пробор, на ногах ботинки
из универмага
Джей-си пенни
, которые ему так нравятся. О Господи!
Хуан — симпатичный мужчина, пока не старается казаться симпатичным, если ты
понимаешь, о чем я. Волосы, если он их не трогает, вьются, и он похож на
ненормального ученого. Двухдневная щетина очень привлекательна: он почти
герой, Че Гевара. Очки в черной оправе — слава Богу, я выбирала — делают его
приятным и интересным. Но когда он прикладывает усилия к тому, чтобы
показать себя с выгодной стороны, все идет насмарку. Волосы прилизывает, как
третьеклассник, и бреется, открывая свой слабый подбородок. И на лице у него
всегда порезы — так и не научился бриться. Пользуется контактными линзами,
раздражающими глаза, отчего у Хуана такой вид, будто он весь день то ли
плакал, то ли пил. Вместо джинсов и удобных маек надевает
слаксы
. Думает,
они ему идут! Сколько я его увещевала, но разве он послушает? Но не пойми
меня неверно, mi'ja. Я считаю Хуана чрезвычайно привлекательным. Я от него
тащусь. Только хотела бы, чтобы у него было больше денег. Но разве это
преступление?
Когда он позвонил мне и сообщил, что у нас есть выбор — лететь в Рим из
Бостона через Лондон или через Дублин, я, конечно, выбрала Лондон. Во всем
ирландском нет утонченности. Ты знакома с югом, поэтому понимаешь. Лучше бы
лететь напрямую в Рим, но такого рейса из Бостона нет. Прямые рейсы есть из
Нью-Йорка — так было бы намного проще, но я не возникала. Хуан совершенно
непрактичен — постоянно думает о работе: как бы сделать лучше свои
программы. Иногда, разговаривая с ним, его приходится встряхивать, чтобы он
услышал тебя.
И вот теперь мы на последнем отрезке нашего путешествия — летим из Лондона в
Рим. Уже двенадцать часов я провела в самолетах. Именно так, mi'ja,
двенадцать — это единичка и двойка. И все время пыталась устроиться удобнее
в тесных креслах — первый класс Хуан осилить не смог. Двенадцать часов я
пыталась заснуть в красных остроносых туфлях. У меня широкая стопа, но я не
выношу широкой обуви, особенно красной. Двенадцать часов без настоящей ванны
и настоящей еды. Двенадцать часов слушать истории о том, как Хуан помогает
парням в своем реабилитационном центре. О Дэвиде, который не просыхал
двадцать лет, но теперь вернулся на работу в
Уэнди
и уже год как
стеклышко. О Луи, который чуть не сгорел вместе с домом, потому что курил
марихуану в постели, а теперь — служащий санитарной службы, отделался от
дурных привычек и обзавелся подружкой. И так далее. Таких счастливых концов
много. Хуан их любит больше всего. Но есть и печальные концы. Я не возражаю
и слушаю. Я же говорила, как мечтала выбраться из мира шпаны. И ни за какие
деньги не хотела бы вернуться обратно.
Меня восхищает то, чем занимается Хуан. У него диплом инженера Северо-
Восточного университета. Он мог бы работать кем угодно, но сделал трудный
выбор: повышает жизненный уровень других — возвращает их в наше сообщество.
Хуан мне все объяснил, и я поняла. Со мной происходит то же самое: я получаю
предложения от прибыльных фирм, которые занимаются тем же, чем я в
Юнайтед
уэй
. Там платят вдвое больше, чем я зарабатываю теперь. Но я, наверное,
похожа на Хуана, хотя многие этого не замечают. Мне необходимо сознавать,
что моя работа важна. И, тем не менее, я получаю вчетверо больше, чем он.
Печально, подружка.
Я рассказала ему обо всей этой чуши в газетах насчет того, что Элизабет —
лесбиянка. Она беспокоится, что не получит работу в национальной сети,
поскольку Руперт Мандрейк, глава патронирующей национальной компании, —
борец за
ценности семьи
, то есть ненавистник лесбиянок. Насколько же люди
глупы! Я позвонила ей и сказала, что меня это ничуть не волнует. Так оно и
есть. Мне безразлично, с кем спят мои приятельницы sucias, коль скоро их
партнеры к ним хорошо относятся. Я спросила Элизабет, хорошо ли к ней
относится ее поэтесса — на вид
не плачьте детки
. Она ответила
да
, и я
сказала, что только это имеет значение. Элизабет поблагодарила меня,
заплакала и сообщила, что Сара не разговаривает с ней.
— Как глупо, — прокомментировал Хуан. — Сука эта твоя Сара.
— Они были лучшими подругами. Очень странно.
— А ты представь, что хотя бы однажды не только подругами, —
предположил он. Я об этом как-то не подумала.
— Сильно сомневаюсь. Сара очень консервативна.
По словам Элизабет, Лорен поддержала ее. И Эмбер тоже. А с Ребеккой она еще
не разговаривала. Но я уверена, Ребекка не станет вредничать, Поскольку
никогда ни к кому не придирается. Был случай, она поместила в
Элле
статью
о латиноамериканках-лесбиянках.
Самая жесткая из нас Лорен. Мне становится нехорошо, когда я вижу, сколько
она пьет. К тому же она постоянно всех нас поучает, словно нам неизвестна
наша история. Это в ней говорит белая. Думаю, оттого-то она и корчит
всезнайку, поэтому такая головная боль находиться с ней рядом. Мы с Хуаном
разговариваем о жизни, об искусстве, о политике, о наших родных, обо всем на
свете. Самое лучшее в наших отношениях то, как мыс ним говорим. Будь он
женщиной, мог бы стать моей подругой. И тогда я поплакалась бы ему.
Наконец мы приземлились в Риме. Сумасшедшее утро. Я так устала, что мечтала
только об одном: взять такси, добраться до какой-нибудь приятной гостинички,
получить номер и завалиться спать. Но у Хуана другие планы. Он решил взять
напрокат машину и самостоятельно прокатиться по Риму. Но, mi'ja, он никогда
в этом Риме не был! И к тому же очень удивился, увидев, что руль у нашего
маленького зеленого
фиата
справа. Черт, какие же крохотные здесь машинки!
К тому же Хуан сутки не спал, контактные линзы натерли глаза, и он выглядел
так, словно ему в лицо плеснули аккумуляторной кислотой. Хуан забыл солевой
раствор, но не пожелал вынимать линзы и надевать очки, поскольку эти линзы
единственные, которые он взял. Жуть!
Нечего и говорить, Рим — один из крупнейших городов Европы. Вск
...Закладка в соц.сетях
