Жанр: Любовные романы
Клуб грязных девчонок
...льксваген и проехали вместе с его оркестром по
штату Нью-Мексико и всему юго-западу США. Вернувшись, Эмбер говорила вместо
ч
—
кс
, а вместо
кс
—
ч
. Например, вместо
чикано
—
ксичано
. Так,
объясняла она, писали это слово ацтеки. Не спрашивайте меня, откуда
доколумбовы ацтеки знали латинский алфавит, но, по мнению Эмбер и ее друзей,
знали. Мексиканцы тоже стали мечиканцами. Она продолжала подрисовывать
брови, но теперь они походили на сердитые, удивленные дуги. Эмбер стала
собирать орлиные перья, колокольчики на щиколотки и золотые щиты. И говорила
почти только по-испански, хотя подростком никогда не употребляла этот язык,
разве что слышала слова: mi'ja, albondigas, churro, cerveza, mimis, abuelo,
sopa и chingdn.
Она обзавелась новой коллекцией компакт-дисков, где преобладали
латиноамериканские исполнительницы вроде Джульетты Венегас и мужеподобные
музыкантши из Атерциопеладоса. На сборищах sucias в те времена Эмбер вопила
песни группы
Пуйя
, пока не теряла голос. Тогда же отбросила свое второе
имя. Куинтанилла. Говорила, будто не хочет, чтобы в звукозаписывающей
индустрии ее связывали с Селеной. (Помните, мертвая Селена, убитая певичка-
техано Селена, святая, почти обожествленная?) Эмбер утверждала, что ее
музыка жестче. А Селена просто рохля. Ничего себе почтение?
А что же теперь? Теперь она живет с очередным испаноязычным рок-музыкантом в
Лос-Анджелесе. В прошлом году они сыграли ацтекскую свадьбу, но кольцами не
менялись. (Европейский символ собственничества, объяснила нам Эмбер.) Никого
из sucias не пригласила (мол, мы недостаточно
прозрели
и наша
саркастическая энергия только все испортит) и официально не регистрировалась
(неправедные власти для нас ничего не значат). Ее придурок называет себя
Гато, он сын коррумпированного мексиканского чиновника (не слишком ли?).
Эмбер играет в своем оркестре и поет — главным образом по-испански и все
чаше на языке нахуатл. Она продолжает переговоры с фирмами звукозаписи, а
между тем самостоятельно записала свой альбом и продает его со складных
столиков в ночных клубах. Волосы у нее по-прежнему длинные, но теперь
черные. Иссиня-черные, ведьминско-черные и закручены на эти штуковины
медузы
таким образом, что напоминают нечто среднее между косами и лохмами.
Сомневаюсь, что она расчесывает их хоть раз в году. Помада Эмбер, готически-
темная, едва светлее ее волос. А глаза обведены черным карандашом. Нос,
брови, язык, пупок и соски подверглись пирсингу. Одежду она носит, как
правило, черную — под цвет волос. Только учтите, Эмбер совсем не страшная.
Она просто Эмбер. Всегда была смазливой. А все эти заскоки насчет
умереть
за
приобрела оттого, что питается сырой пищей,
как наши предки
, и каждую
неделю вместе со своим Гато проезжает тысячу миль по Голливудским холмам.
Вспомните, не ацтеки ли вынимали у людей из груди бьющиеся сердца и пихали в
рот? Вот вам и сырая пища. А чудесное мексиканское движение нового
тысячелетия представляет ацтеков вегетарианскими пацифистами, а не
кровожадными захватчиками. Эту интерпретацию ацтеков меня так и подмывает
сравнить с Ральфом Нейдером в набедренной повязке.
На этот раз Эмбер появилась в облегающей черной куртке с искусственными
перьями на обшлагах и воротнике — нечто в духе Ленни Кравитца. А под
курткой, хотя зима в разгаре, узкая короткая рубашка, из-под которой видны
ее упругие мышцы. От вида ее брюк у Ребекки едва не случился удар, потому
что на них красовались цветные изображения Пресвятой Девы Гваделупской в
бикини. Все это дополняли сапоги на платформе со шнуровкой спереди. Контраст
между Эмбер и Сарой поражал не меньше, чем если бы Баста Раймс вышел на MTV
вручать призы вместе с Мартой Стюарт.
Мы переместились за большой Стол и стали трепаться на наши обычные темы.
Заказ еще никто не сделал, и ни одна из нас, кроме Уснейвис, дожидаясь
Элизабет, не принималась за закуски. И это вылилось еще в полчаса. Но вот
явилась и она. Я увлеклась рассказом Сары, которая всего-навсего
повествовала о том, какие трудности ей пришлось пережить, выбирая обои для
гостевой комнаты в своем доме, но подавала это, словно детективный сюжет.
Поэтому не заметила, как Элизабет припарковалась на своей белой
тойота-
такома
. С зеркала заднего вида у нее свисал массивный крест, а к задней
решетке была прикреплена металлическая рыбка.
Мне это показалось забавным — высокая худощавая красивая женщина, которая
еще в колледже зарабатывала на подиуме, водит занюханный пикап. По
собственному выбору? Может, мой скепсис объясняется тем, что я с юга, где
пикапы — принадлежность бочкообразных мужчин, которым впору надевать
бюстгальтер. Элизабет объясняет, что машина удобная, хорошо слушается руля
на снегу и очень вместительная — можно прилично нагрузить. Что правда, то
правда: Элизабет постоянно возит в городские приюты бездомных коробки с
пожертвованной одеждой и консервы из своей церкви — огромного сияющего
кубообразного строения в пригороде. Летом она добровольно предоставляла свое
транспортное средство детскому лагерю организации
Христиане для детей
, и
машина перетаскивала бесчисленные надувные плотики и всякие штуковины для
стрельбы из лука. А в конце лета Элизабет нагружала автомобиль тюками сена и
до крыши — детьми — и медленно везла на речку. Брр!
Быть может, это оттого, что Элизабет Круз выросла в бедной Колумбии и в
отличие от нас, остальных sucias, не понимает нюансов американской жизни:
она считает фургоны
клевыми машинами.
Я как-то спросила ее: неужели за рулем фургона можно подцепить мужчину? Но
Элизабет лишь пожала плечами. Так любить детей и вовсе не стремиться
обзавестись отцом для собственных сыновей! Элизабет всегда была одна и,
насколько мне известно, не имела ни одной серьезной связи. Время от времени
она бегает на свидания, но не привязывается ни к одному парню больше чем на
месяц. Мы знакомим ее, когда попадается хоть сколько-нибудь путный мужчина,
конечно, если он не нужен нам самим. Но из этого ничего не выходит. И не
потому, что Элизабет никто не интересуется — только сегодня мой коллега по
газете Йован Чилдс спрашивал, не заарканю ли я ее для него.
С ума
сойти, — ныл он. — Вы с Элизабет Круз подруги, и ты не можешь
познакомить с ней приятеля! Неужели вы все тут сами хотите с/: меня?
Я
чмокнула его в щеку и утаила правду: я слишком любила Элизабет, чтобы
грузить ее таким распутником. Признаться, себя я ценила куда ниже, чем
Элизабет, потому что приберегала Йована на случай, если мои дела с Эдом
закончатся печально.
Сама Элизабет говорит, будто ее жизнь небогата романтическими приключениями
потому, что большинству мужчин она кажется покорной дурой. На самом деле
красота Элизабет пугает.
Великая красота может обернуться великим
недостатком
, — объявила она однажды на сборище sucias без тени
тщеславия. Мы все вытаращились на нее. А Эмбер громко рассмеялась.
Я
серьезно, — сказала Элизабет. — Я поняла, что красота открывает
какие-то двери. Но другие закрывает. Если бы существовал выбор, я предпочла
бы не выглядеть так, как сейчас
.
Не волнуйся, — ответила ей
Уснейвис, — это недолго продлится
.
Из всех sucias Элизабет самая красивая. У нее длинные стройные руки и ноги,
хотя она ест все, что хочет, а лицо невызывающе симметрично. Элизабет
немногословна, но, когда она говорит, можно не сомневаться, что услышишь что-
то глубокое и неожиданное.
Из всех sucias у Элизабет больше всего шансов увести Роберто. Но она этого
не сделает, потому что она христианка и хороший человек, а Сара ее лучшая
подруга. Когда мы собираемся вместе перекусить, покататься на лыжах или
сходить на зевотный концерт
Бостон попе
на Эспланаду, Роберто всегда
спрашивает об Элизабет и никогда о других sucias. И у него при этом искрятся
глаза. Он так смотрит на Элизабет даже в присутствии Сары. Смотрел так даже
на своей свадьбе. А мы стояли рядом и видели, как он смотрит на Лиз, пока
Сара танцевала со своим отцом. Мы переглядывались и хотели дать Роберто под
зад, а Лиз казалась смущенной и с тех пор всячески избегала его.
А чего ты
хочешь, дорогуша? — ответила мне Сара, когда я упомянула ей об
этом. — Она обворожительна. А Роберто — мужчина. Пусть смотрит. Но если
посмеет коснуться — только он никогда не посмеет, — Роберто —
покойник
.
Не представляю себе, чтобы я могла так верить мужчине. Вывод: надо быть
хорошим человеком.
Элизабет тоже приходится непросто, потому что она черная латиноамериканка.
Черная, как в Африке. Она не жалуется, но я знаю, что это так. Черным
американским парням нравится ее внешность, и не один из них успел сравнить
Элизабет с солисткой группы
Дестини чайлд
Бейонс Ноулз — отчасти из-за
обесцвеченных волос, отчасти из-за превосходной фигуры. Сегодня на ней
удобные синие джинсы и мягкие сапоги, толстый коричневый шерстяной свитер и
патагонского вида парка древесного цвета — очень мило, если хотите знать мое
мнение. У Элизабет длинные прямые волосы, она не признает косметики и тем не
менее выглядит лучше, чем мы все, вместе взятые. Все дело в ее зубах,
невероятно белых зубах, темно-золотистой коже и влажных больших глазах. А
еще Элизабет потрясающе танцует, особенно если слышит cumbia или vallenato.
Девочки откопали ей кое-что из Карлоса в и веса.
Черные нелатиноамериканцы не понимают сути Элизабет. Не представляете,
сколько раз афроамериканцы обвиняли меня во лжи и не верили, что моя
красивая
черная
подруга — латиноамериканка.
Не похожа, — утверждали
они. — Она выглядит как сестра
.
Чья?
— спрашивала я. И они не знали,
что ответить. Разве можно заставить людей путешествовать или понимать
историю? Лично я устала от попыток. Белые американцы подкатывают к Элизабет
с теми же мерками. И как ни печально, большинство латиноамериканцев
предпочитают встречаться со страшными до ужаса придурковатыми белыми из
Южного Бостона — кривозубыми, недалекими и косолапыми, — а не с
утонченной истинно черной латиноамериканкой, сделавшей потрясающую карьеру.
Это относится ко всем латиноамериканцам, которых я знаю. Какого бы оттенка
они ни были, все хотят светлую девушку. Вспомните наши мыльные оперы и
журналы: там все блондинки. Я не шучу. Если Голливуд делает вид, что мы все
такие, как Пенелопа Круз и Дженнифер Лопес, латиноамериканские средства
массовой информации представляют нас кем-то вроде приезжающих по обмену
шведских студенток или Памелы Андерсон.
И те и другие игнорируют черных латиноамериканок.
Словно черных, очень сильно черных латиноамериканцев не существует вообще,
хотя такова половина населения Коста-Рики, Колумбии, Перу и Кубы. В
Латинской Америке больше черных, чем в США, но здесь об этом как будто никто
не знает. Время от времени черный персонаж возникает в сериалах
Юнивижн
или
Телемундо
. Героиня неизменно носит тюрбан, белую рубашку и строит
ведьминские козни против своего добросердечного голубоглазого хозяина —
иными словами, злобная тетя Жемайма. Или Самбо. Только на прошлой неделе я
видела теленовеллу, в которой был выведен черный персонаж, и этот придурок с
костью в носу скакал и улюлюкал у костра. Большую часть такой муры
производят в Мексике, Бразилии и Венесуэле, где людям еще только предстоит
организовать движения в защиту цветных, но смотрят в США — везде, где
говорят по-испански. В американских СМИ не обсуждают эту чушь.
Наверное, не знают, как подступиться и обозначить, что к чему. А если знают,
то боятся, что их обвинят в нападках на латиноамериканцев. Я подкатилась с
этим разговором к Элизабет, но она меня быстренько отшила.
— Ты не о том, — ответила она с присущими ей безмятежным взглядом
и застенчивой улыбкой (таких белоснежных зубов я не видела ни у кого). И с
едва уловимым испанским акцентом добавила: — Меня тошнит от того, как ты,
Лорен, все сводишь к цвету кожи. Это очень... по-американски. В Колумбии это
никого не волнует.
Как-то не очень верится. К тому же Элизабет здесь, а Америку это волнует. И
ей еще предстоит найти себе мужчину.
Вот мы и собрались — sucias из Бостонского университета — потрясающие,
блестящие, талантливые, свихнутые, всех цветов радуги, приверженцы
нескольких религий. Мы обнялись, посплетничали на испанском, на английском и
на самой невероятной смеси двух этих языков. Мы заказали двадцать одно блюдо
на всех — именно двадцать одно: по четыре на пятерых и одно для Ребекки —
пиво и содовую, а затем приступили к тому, зачем сегодня встретились.
Заговорили о том первом вечере, когда сошлись после того, как вышибалы вытурили нас из
Джиллиане
.
— Помните, как было холодно? — спросила Сара, прихлебывая имбирный
эль. Почему она такая зеленая? Заболела или я напилась?
— У-ух! — помахала рукой перед ее носом Уснейвис. — Как я
тогда закоченела!
Я помнила. Бывают ночи, когда в леденящем воздухе Бостона после закрытия
баров наступает мертвая тишина, и даже тачки не тарахтят по Кенмор-сквер.
Неживой, застывший, солоноватый воздух. Такой, как сегодня.
— Мы были не в себе, — добавила Элизабет, качая головой и
подаваясь вперед. — Совершенно не в себе.
Именно. Только зеленые первокурсницы-идиотки могли оставаться на улице в
такой час и блевать в стоки, желая доказать, что они уже взрослые. Вот
такими были мы, sucias — шалопаистые, смеющиеся, шатающиеся по улицам и,
наконец, свободные.
— Мы пошли гулять, — сказала Эмбер, и мы все рассмеялись. А она
начала рассказ.
Мы, как юные estupidas, отправились в общежитие пешком — по замусоренным
переулкам, где кишели крысы размером с небольших собак, мимоФенуэй-парк,
петляя в зловонии Фене. На одном перекрестке видели, как молодые парни
латиноамериканской наружности передавали белым, на вид юристам, в шикарной
машине шарики в фольге. Мы видели типа с неухоженной афро и в красной шляпе,
оравшего на девчонку. Двоих мужчин, которые трахались в тростнике у стоячей
воды. Ух, как это захватывало — мы в Бостоне, в колледже, в большом городе.
Без родителей, вместе. Мы пихались и хихикали, словно не умирали от холода в
облегающих костюмчиках, все, кроме Ребекки, которая выглядела так, будто шла
на занятия по катехизису, — в шерстяном костюме с красной лентой на
голове. Она прижимала руки к груди и смотрела на нас как на безумных. У всех
в ледяной тьме вился изо рта сумасшедший голубой парок. А у Ребекки Бака —
нет. Я поинтересовалась, уж не дьяволица ли она, с холодным вином причастия
в жилах вместо крови. Мой вопрос не показался ей остроумным. Более того, она
потом не разговаривала со мной два месяца. Уже в то время эта девушка была
щепетильной.
Мы, sucias, дурили не только так. Таскались повсюду и заговаривали по-
испански лишь затем, чтобы до людей дошло, понимаете? Дошло, что мы
латиноамериканки. Потому что по нашему внешнему виду это не сразу все
понимали. Но Сара и Элизабет говорили правильно, потому что Сара была из
Майами, где испанский как бы официальный язык (не смейтесь, там настоящая
заграница), а Элизабет — из Колумбии, где испанский в самом деле официальный
язык. А остальные продирались через El Castellano с грацией гиппопотамих в
посудной лавке. Не чуяли никаких нюансов, не знали, какой должна быть
латиноамериканка, навесили на себя кликуху и старались как могли. Но важно
другое: мы стали sucias, притом sucias, которые с тех пор держались вместе.
Вместе учились, вместе ходили за покупками, работали, вместе смеялись и
плакали, вместе росли. Sucias держали слово и до сих пор держат.
— Мы прошли большой путь, — подмигнула Уснейвис и подняла стакан с
белым вином, оттопырив при этом пухлый мизинец.
— За нас, — поддержали мы, и я проглотила остаток пива, чем снова
вызвала гримасу Бекки Бака. И сделала знак официантке принести еще. Я уже
сбилась со счета, сколько я выпила, и догадывалась, что это нехорошо. По
крайней мере я не за рулем. Следующий час я пила и слушала рассказы.
— Miranos, — бормотала я, как всегда, когда выпиваю, уверенная,
будто на что-то способна, в том числе говорить по-испански, не убивая
язык. — Que bonitos somos.
— Bonitas, — поправила меня Ребекка. Не могу определить: это у нее
торжествующая улыбка или нет? — Que bonitas somos. Мы — женского рода.
— Пусть так.
Ребекка пожала плечами, что означало:
Оставайся дурой, если тебе так
нравится
.
— Отстань от нее, — буркнула Элизабет. — Она говорит как
умеет.
— Очень хорошо, что ты пытаешься, — вступила в разговор Уснейвис.
Ее глаза потеплели от сострадания. Но было слишком поздно. Я почувствовала
себя идиоткой. И слова посыпались из меня.
— Мне не везет в жизни, — сказала я. — Это правда. Я глупая.
Ты довольна, Бекка Бака? Я — идиотка. Ты — совершенство. Я — хлам. Вот так.
— Нет, нет, — возразила Элизабет. — Перестань, Лорен. Ты
замечательная.
Сара положила ладонь на руку Элизабет и кивнула:
— Да, Лорен, ты замечательная. Выбрось эту дурь из головы.
Я хоть и клялась, что это никогда не повторится, но опять напилась и ничего
не могла с этим поделать. Наверное, выкладывала слишком много жалобных
деталей о своей жизни. И чувствовала, что Ребекка не одобряет, что я
обнажаюсь. Послала мне тот самый взгляд. Но никто не заметил. А я снова
ощутила себя жалкой идиоткой, однако не сдержалась — меня несло. Что-то было
во мне такое — наверное, пиво, — что побуждало говорить.
Я вывалила все: что Эд по прозвищу Голова отдаляется от меня и крутит на
стороне, я понимаю, что-то происходит, но не знаю, что именно, что я
попыталась выяснить, что к чему, забравшись в его голосовую почту на работе,
поскольку пароль оказался тем же самым, что на карточке ATM, которой я одно
время пользовалась и снимала деньги на такси, пока Эд ловил машину. Я
рассказала, что обнаружила сообщение: милый с придыханием голос благодарил
Эда за обед и прекрасно проведенное время. А потом поделилась своими
сомнениями: я не уверена, стоит ли выходить замуж за парня, если не нахожу
его даже физически привлекательным, а он живет в Нью-Йорке и тратит на пошив
одной своей рубашки больше денег, чем на подарок к моему последнему дню
рождения. За этого техасца-головастика из Сан-Антонио, который носит
ковбойские сапоги с костюмами от Армани и представляется Эдом Джерри-майло
вместо того, чтобы честно сказать, что он Эдуардо Эстсбан Хамарильо — из
латинос, бывший занюханный алтарный служка.
Я сказала, что старалась поправить свою пошатнувшуюся самооценку,
немилосердно флиртуя в редакции с нашим живчиком Йованом Чилдсом, и только
вчера почти дошла до поцелуя, когда он взял меня на игру
Сел-тик
, и мы
сидели так близко, что я видела мокрые желтые резинки его подтяжек. Сказала,
что хотя воочию наблюдала его похождения, — Йован мерил собственную
значимость тем, со сколькими ламами мог встречаться одновременно, — я
вознамерилась излечить его от жено-фобии, поскольку считала этого парня
самым умным и талантливым автором. Каждый раз, когда я читала его материалы,
мое сердце разбивалось на миллион кусочков. — И еще я ненавижу
баскетбол, ясно? — Слезы затуманили мне глаза. Я взглянула на
засалившуюся карту Кубы: Гавана лоснилась от масла, провинция Матансас
попала под ошметок мяса под приправой из моей гора vieja, город Холгуин
скрылся под черной фасолиной. Ни одна из других sucias не напакостила так на
своей салфетке. Естественно. Я посмотрела на свой белый свитер: между
грудей, как и следовало ожидать, тянулась томатная полоса. Я подняла голову
и заговорила, прежде чем осознала, что говорю: — Йован пишет о баскетбольной
площадке, и меня душат слезы — вот насколько он хорош. Мне начинает
казаться, что я его люблю, но в любви он полное барахло. Йован красив, но
только Бог знает, как случилось, что такой чувствительный автор может быть
столь бесчувственным существом. Не человек — барахло. Я ненавижу его.
Я рассказала о своем возрастающем интересе к типажу опасно смазливых тигров,
шатающихся в здешней округе. О том, что считаю доминиканцев самыми красивыми
на планете мужчинами. О своей мечте спасти одного из них, сделать из него
профессионала, провести через колледж или нечто в этом роде. Или по крайней
мере посмотреть, что он собой представляет.
— Соображаете, о чем я?
Молчание прервала Ребекка и, мило улыбнувшись, начала:
— Лорен, не возражаешь, если я скажу? Я тебя очень уважаю, но в тебе
ощущается явное стремление к саморазрушению. Старайся защищать себя. И
перестань увлекаться этими гангстерскими типами, у которых в голове одно:
как бы навредить другим. Я не хотела бы идти на опознание твоего тела в
городской больнице.
— Йован — черный, но он не гангстер! — вспылила я. — Он
журналист. Потрясающий журналист.
— Снова разговор о расах, — заметила Лиз. — Вечно ты об этом.
— Очень по-расистски, — сказала Эмбер Ребекке. — Ты должна
преодолевать свою неприязнь.
— Я имела в виду Эда, — чуть смущенно улыбнулась Ребекка.
— И Эд тоже не гангстер, — заметила я.
— Рассказывай! Мисс
Мне нравятся черные, но я ни с одним из них не
встречаюсь
, — повернулась Эмбер к Ребекке. — Это ты-то не
расистка? — Она рассмеялась, и меня снова поразил ее глухой сильный
голос.
Ребекка, не обратив внимания на Эмбер, изогнула тщательно выщипанные брови,
посмотрела на меня, склонила голову, словно говоря:
Ты уверена?
— и
усмехнулась. Я терпеть не могу, когда она так делает.
— Что ты хочешь сказать? Конечно, нет! Он спичрайтер мэра Нью-Йорка!
Несколько sucias рассмеялись, услышав, как я защищаюсь.
— Эд — милашка, — пожала плечами Сара. — Был просто
прелестен, когда мы катались на лыжах. Настоящий джентльмен. Держись за
него, carino.
— А ты откуда знаешь? — усмехнулась Элизабет. — Я слышала, ты
целый день пахала холм своей culito.
— Полегче, mi'ja, — хмыкнула Уснейвис. — Это не очень по-
христиански. Смотри, чтобы тебя кто-нибудь не поймал.
Элизабет недовольно прищурилась:
— А что, разве христиане не имеют права повеселиться?
— Что правда, то правда, — вставила я, имея в виду наш лыжный
поход. — Она никудышная лыжница. Могу засвидетельствовать. Полный мрак.
— Он ненастоящий индеец, — заметила Эмбер. — Нельзя верить
Indios falsos.
— Кто ненастоящий индеец? — спросила Уснейвис.
— Эд, — объяснила Эмбер.
— Что это за слово такое: ненастоящий индеец? — удивилась Ребекка.
— Вроде тебя. Не хочет помнить своих красивых смуглых корней.
— Снова за свое! — закатила глаза Ребекка и обхватила себя руками.
— Мне кажется, что у Эда есть кое-какие... положительные
качества, — прощебетала Уснейвис. Но, судя по выражению глаз, она
лукавила. Залив вину глотком спиртного, Уснейвис отвернулась.
— Назови хоть одно! — потребовала Элизабет, стукнув по столу
кулаком и просияв своей очаровательной улыбкой.
— Ay, bendito! — воскликнула Уснейвис, уставившись на Элизабет с
притворным удивлением и приложив руку к груди. — Que manera de
Christiana вот так стучать кулаком по столу! Dios.
— Я серьезно, — продолжала Элизабет, не обращая на Уснейвис
внимания. — Назови одно положительное качество Эда. Хотя бы одно. Это
все, что я хочу. — Она подняла плечи чуть не до ушей и протянула руку,
словно ожидая подарка, хотя и понимала, что ничего не получит.
Молчание. Удивленные взгляды со всех сторон. Смех. Не в меру честные сукины
дочери.
— Вот видите? — Плечи Элизабет опустились, она удовлетворенно
потерла руки и ткнула в меня своим длинным пальцем: — Ты достойна лучшего.
Вот так.
—&nbs
...Закладка в соц.сетях
