Жанр: Любовные романы
Клуб грязных девчонок
Вы уже решили, на кого из сериала Секс в большом городе похожи больше
всего... Вы уже осознали, как много у вас общего с Бриджит Джонс и
Шопоголиком!..
Спасибо Александру Патрику Родригесу, ангелу во плоти, живой музе, моему
сладенькому мальчугану, за то, что направлял свою мамочку туда, где ей
надлежало быть, и напоминал, что жизнь без хихиканья, приколов — это жизнь
без смысла; Патрику Джейсону Родригесу за то, что всячески принуждал меня
писать и менял пеленки, пока я нажимала на клавиши, за то, что верил в меня,
в то время как большинство разумных людей рванули бы из города подальше от
меня на ближайшем автобусе; Нельсону П. Валдесу за то, что он наполнил дом
моего детства множеством книг и мыслей, слушал мои писания с тех пор, как
мне исполнилось девять лет, и неизменно ободряюще кивал и поощрял, какими бы
несовершенными они ни были; Лесли Дэниеле за то, что она поверила моему
голосу и сама вопила
вау
сверх всякого зова долга, вдвойне старалась как
редактор и психолог и сражалась с изяществом танцовщицы и задором актрисы,
чтобы мои озорные девчонки зазвучали громко и жизненно, и одновременно не
отходила от колыбельки, качая свою крошку; Элизабет Бейер, третьей в нашем
мощном лактационном трио, за ее энтузиазм и направляющее редактирование
философа, и всем замечательным энергичным душам в
Сент-Мартин пресс
,
которые уверовали в никому не известного автора.
Дважды в год sucias слетались все вместе. Это я, Элизабет, Сара, Ребекка,
Уснейвис и Эмбер. Мы могли находиться где угодно, поскольку мы сами sucias,
то много путешествуем по свету, — но сразу же садились в самолет, поезд
или любой другой транспорт и возвращались на вечер в Бостон поужинать,
выпить (в последнем я мастак), chisme у charla — то есть поболтать о том о
сем.
Мы поступали так шесть лет, с тех пор как окончили Бостонский университет и
пообещали друг другу
до конца жизни встречаться дважды
в год. И пока, знаете ли, выполняем свое обещание. Пока ни одна из нас не
пропустила ни одного заседания общественного клуба
Buena Sucias
. И это,
мои любезные, оттого, что мы, sucias, намного преданнее и ответственнее, чем
большинство мужчин, которых я знаю, и особенно моего балбеса техасца Эда.
Вот такая встреча как раз и произойдет через минуту.
А пока я жду их, ссутулившись на оранжевом пластиковом стуле в окошке
ресторана
Эль Кабалитто
— типичной забегаловке на Джамайка-плейн, где
подают пуэрториканскую еду, хотя, надеясь заполучить более солидного
клиента, называют ее кубинской. Но уловка ресторатора явно не сработала.
Кроме меня в заведении всего три посетителя, молодые
тигры
с
обесцвеченными волосами, в балахонистых джинсах и клетчатых хил-файгеровских
рубашках. В ушах у ребят поблескивали золотые кольца. Они говорили на
испанском жаргоне и то и дело сверялись со своими пейджерами. Я старалась не
смотреть в их сторону, но пару раз они перехватывали мой взгляд. Я сразу
отворачивалась и рассматривала свой новый французский акриловый маникюр.
Руки приковывали мое внимание, потому что казались женственными и
ухоженными
. Я обвела пальцем карту Кубы, напечатанную на бумажной
салфетке. Задержалась на секунду в той точке, которая обозначала Гавану, и
попыталась представить своего деда мальчишкой: вот он в шортах, с плоскими
золотыми часами, смотрит на север, в свое будущее.
Когда я наконец подняла глаза, на меня таращился молодой человек. В чем
дело? Неужели не понимает, что я за птица? Я перевела взгляд на машины,
тащившиеся по заснеженной Сентрал-стрит. Хлопья снега вспыхивали в желтых
лучах фар. Очередной сумрачный бостонский вечер. Ненавижу ноябрь. Стемнело
уже в четыре, и повсюду на мостовых машины разбрызгивали лед. Деревянные
панели стен и урчание старенького холодильника в углу ресторана навевали
тяжкую депрессивность, но мало того, я заметила, что мое дыхание все выше и
выше затуманивало стекло окна. В ресторане было жарко. Жарко и сыро. В
помещении пахло дешевым мужским одеколоном и вяленой свининой. На кухне
напевали мелодию вальса и при этом здорово фальшивили, а блюда на плите
шипели и трещали. Я напряглась, пытаясь разобрать слова — надеялась, что
они, соответствуя перечно-горячему ритму, поднимут настроение, но тут же
отказалась от этого, ибо речь шла о несчастной любви и юноше, который
размышлял, кого убить — себя или свою возлюбленную. Кому-кому, но не мне
напоминать о несостоявшейся любви.
Забулькав в утробу бутылку теплого пива
Президент
, я беззвучно икнула.
Меня охватила такая усталость, что в глазах ощущалось биение пульса. И
каждый раз, когда я моргала, их пронзала боль под высохшими контактными
линзами. Прошлую ночь я совсем не спала и забыла их вынуть. И кошку не
накормила. У-упс! Ничего, она толстая — переживет. Все, конечно, из-за этого
проходимца Эда. При мысли о нем сжалось сердце, и я поморщилась. Судите по
ногтям, в какой стадии находились мои обреченные отношения. Хорошие ногти —
плохие отношения: надо поддерживать внешность. Страшные ногти — Лорен
счастлива и распустилась. И еще по тому, толста ли я. Когда у меня все
хорошо, я набрасываюсь на еду и раздуваюсь до десятого размера. Но если
грущу, меня тошнит, как какого-нибудь римского императора, и я усыхаю до
шестого.
Сегодня мои бледно-лиловые, низко сидящие на бедрах шерстяные брюки восьмого
размера казались свободными. Ерзая на стуле, я чувствовала, сколько в них
еще места. Эд, этот техасский придурок, был спичрайтером мэра Нью-Йорка (то
есть профессиональным лгуном). И, судя по его голосовой почте (не стану
лукавить, я влезла в нее без спроса), связался с некой цыпочкой по имени
Лола.
Лола — я не шучу.
В чем дело? Где официантка? Я хочу еще пива.
Знаете, что происходит? В нашей Вселенной все только и делают, что
демонстрируют, как я им ненавистна. Я серьезно. У меня сволочная жизнь, было
сволочное детство — и вообще все сволочное, что только можно себе
представить. И хотя я кое-чего добилась в своей профессии, пакости постоянно
сопутствуют мне в виде скользких, смазливых типов, которые обращаются со
мной, как вы догадались, словно с последней дрянью. Я не выбираю их — они
сами меня находят. При помощи какого-то долбаного радара, который есть у
каждого из них:
Внимание, внимание, впереди справа, у бара, трагическая
крошка, внешне вроде ничего, закачивается джином с тоником, плачется сама
себе, только что засовывала палец в горло в туалете — можно трахнуть. Конец
связи. Трахнул и конец
.
В результате я превратилась в женщину, которая постоянно обшаривает бумажник
и карманы мужчины и дает ему под зад, если он ведет себя не так, как
подобает. Я бы отказалась от своего недостойного поведения, но почти всегда
обнаруживаю свидетельства шалостей очередного партнера: то счёт за обед в
каком-нибудь интимно освещенном итальянском ресторане, хотя он говорил, что
пошел с приятелями на матч
Ковбоев
, то обрывок салфетки из бакалейной
лавки с телефоном кассирши, написанным синей ручкой пузатым почерком
легкомысленной, необразованной женщины. Мои мужчины, кем бы они ни были,
постоянно совершали что-нибудь гнусное.
Обычное дело, если они крутят с такой невезучей в любви дамочкой, как я.
Я уже обращалась к врачу. Но никакой врач не поможет оправиться с
обострением хронической, благословленной матерями, неверности
латиноамериканских мужчин. Заметьте, это не только стереотип. Если бы!
Хотите знать, что сказала мне моя кубинская бабушка в Юнион-Сити, когда я
сообщила ей, что меня обманывает мужчина?
Bueno, крепче дерись за него, mi
vida
. Разве врачу по силам помочь? Мужчины изменяют, а женщины, от которых
ждешь, что они будут твоими союзницами, тебя же и осуждают.
Так ты
что, — спрашивает abuelita скрипучим голосом с сильным акцентом,
посасывая Виргиния слимс
, — кажется, снова прибавила в весе? Ты
уверена, что всегда хорошо выглядишь, когда встречаешься с ним, или так и
ходишь на свидания в джинсах? А как насчет волос? Не слишком укоротила? И
снова толстеешь?
Мой врач — не латиноамериканка и постоянно в элегантных шарфиках — считает,
что источник моих проблем — чрезмерный нарциссизм моего отца: мол, он все на
свете соотносит с собой, Фиделем Кастро и Кубой. Она ни разу не была в
Майами, иначе знала бы, что все кубинские иммигранты старше сорока пяти
ведут себя так же, как Papi. Для них нет страны привлекательнее, чем Куба —
острова в Карибском морес населением одиннадцать миллионов человек. Это
примерно на два миллиона меньше, чем жителей Нью-Йорка. И еще Куба — это
Мекка для большинства пожилых иммигрантов, считающих, что вернутся туда,
как только падет этот негодяй Кастро
. Массовое заблуждение, скажу я вам.
Если вся семья верит в такую чудовищную ложь, нетрудно сосуществовать с
мужчиной, который обманывает тебя. Когда я изложила все это своему врачу,
она предложила мне произвести
кубадектомию
,
отсечение Кубы
и жить
нормальной американской жизнью. Ничего не скажешь, здравая мысль. Только
беда в том, что, как и большинство детей кубинских иммигрантов, я считаю это
неосуществимым. Куба — терзающая, неизлечимая болезнь, унаследованная нами
от отцов.
Я подумала: а не поможет ли загул с одним из этих симпатяг гангстеров, что
сидят напротив меня? Стоит только посмотреть, как они едят прямо пальцами и
как капает с креветок чесночный соус на их эспаньолки. Вот она,
страсть — настоящее чувство, которое мой недоумок Эд не
распознал бы даже под угрозой смерти. Или наесться сырных чипсов с орешками,
пока не осовею и от боли в сердце не покраснеют белки? Или вернуться в свою
крохотную квартирку, налакаться самодельных коктейлей, завернуться в белый
плед, плакать и слушать мексиканскую певичку Анну Габриель — у нее еще,
кажется, мать китаянка, — ее завывания о любви к гитаре?
Мне нужна вечеринка с моими sucias, и это все. Куда же подевались девчонки?
Сегодня особый день (ну-ка, будьте любезны, грохните барабанную дробь) —
десятая годовщина, как сошлись sucias. Тогда мы были первокурсницами
отделения журналистики и коммуникации Бостонского университета и упивались
девчоночьим персиковым и ягодным пивом, которое покупали по фальшивым
водительским правам (еще слава Богу, что это была не
Зима
), ходили в
Джиллианс-
клуб
, где играли в пул и танцевал
Отвечающий за нас профессор с выцветшими темными зализанными волосами
сообщил нам, что никогда на журналистику не набирали такого количества
латинос, и при этом осклабил хлипкие клыки, так сказать, улыбнулся, хотя сам
дрожал под своим непомерно тесным твидовым пиджаком. Мы пугали его и
подобных ему. Как все, кто представлял собой меньшинства
, особенно в
Бостоне. И этой коллективной силы устрашения во все более испаноязычном,
гойябобоедовском городе хватило, чтобы объединить нас сразу и навсегда. И мы
дружим до сих пор. Многие из вас, полагаю, не говорят по-испански и потому не знают, что за
чертовщина эта самая sucia. Ничего страшного. Некоторые из нас, sucias, тоже
не знают испанского. Только не говорите моим редакторам из
Бостон газетт
,
куда, как я все больше убеждаюсь, меня взяли, потому что считали эдакой
пикантной штучкой, типичной горячей перчинкой, чем-то между Чаро и Луис
Лейн, и до сих пор не раскусили.
Я неплохая журналистка. И совсем негодная латинос, по крайней мере вовсе не
то, чего от меня ждут. Только сегодня редактор остановилась у моего стола и
спросила, где ей купить мексиканскую фасоль для дня рождения сына. Даже если
бы я была мексикано-американкой (и вот вам прикол: я с удовольствием выдрала
бы кустистые мохнатые брови вразлет Фриды Кало и сознательно избегаю любого
текста, где есть слова
боксер
и
Восточная Л.А.
), то и тогда бы не имела
понятия о подобной ерунде.
Вы можете вообразить (спасибо телевидению и Голливуду), что sucia — это
нечто красивое, забавное и иностранное, истинно суперлатиноамериканское, как
таинственное имя замученного католического святого с окровавленными
волосами, или драгоценный рецепт от низенькой толстенькой морщинистой старой
бабушки, которая под всхлипы mariachis творит эротическую магию с шоколадом,
всякими травами и специями, как порхание кастаньет Сальмы Хайек, как Антонио
Бандерас, несущийся на белом коне сквозь заросли кактусов, как — что там
еще? — летающая
свинья, как расшитая котомка и вся
прочая ерунда, которую срежиссировал Грегори Нова и поставил Эдвард Джеймс
Олмос. В общем, несусветная чушь.
Sucia значит
грязная девчонка
— грязнуля. Слово пришло в голову Уснейвис.
Buena Sucias — весьма оскорбительно для большинства испаноговорящих людей.
Так что клуб
Buena Sucias
, как выразились бы многие, непочтительное
название. Ясно? Непочтительное и неприятное. Видите ли, это шутка —
заимствование из имени древних, как грязь, кубинских музыкантов,
записывающихся с Ри Кудером, и звезды немецких документалистов. О последнем
все мои знакомые нелатиносы говорят, что я генетически предрасположена
испытывать к нему симпатию (хотя это совершенно не так). Мы умницы, и, как
девчонки на уровне, если речь идет о поп-культуре, мы — sucias. Ну хорошо,
согласна, может быть, это глупо. И мы — глупые. Но нам кажется, что это
смешно, вот и все. Ребекке — нет. Однако она не веселее геморроя Гитлера.
Только вы это слышали не от меня.
Я взглянула на свои часы
Мовадо
— подарок третьего поклонника, если вести
счет от сегодняшнего дня. Циферблат часов ничего не выражал, как и мое лицо
в тот момент, когда подаривший их сообщил мне, что возвращается к своей
бывшей. По мнению Эда, я не должна их больше носить, он говорит, что это ему
неприятно. Но я уперлась — купи мне что-нибудь хоть отчасти столь же
приличное, и я выброшу эти часы. Хорошие. Надежные. Предсказуемые. Не то что
Эд. Судя по ним, время встречи еще не настало. Значит, нечего нервничать.
Все, что мне нужно, еще одно пиво: хочу успокоить нервы. Где же все-таки
официантка?
Они придут через несколько минут. Я всегда являюсь раньше времени.
Журналистское воспитание: опоздаешь — потеряешь материал. Потеряешь материал
— рискуешь, что какой-нибудь завистливый, посредственный белый тип в
редакции заявит, будто ты недостойна своей работы.
Что с нее взять —
латинос. Только и умеет вилять задом и за это получает все, что ей нужно
.
Один проходимец именно так и сказал. Громко, чтобы я услышала. Он отвечал за
программу телепередач и за свои пятьдесят семь лет не написал ни одного
путного предложения. Но был уверен, что его судьба не сложилась из-за
давления сверху, особенно после того, как главный редактор поднял меня и
четырех других из
меньшинств
(читай;— цветных) во время общей летучки и
сказал:
Вот будущее Газетт"
. Видимо, он полагал, что поступает
политкорректно, зато остальные голубые и зеленые глаза обратились ко мне —
как вы думаете, с чем? — вот именно, с выражением ужаса.
А вот как проходило собеседование при моем поступлении на работу: Вы
латиноамериканка? Как мило... значит, говорите по-испански...
Как можно
отреагировать на подобный вопрос, даже если ответ нет
, но ваш счет в банке
равен 15,32 доллара, и через месяц придется выплачивать по студенческой
ссуде? Сказать: Я заметила, что ваше второе имя Гадро, стало быть, вы
говорите по-французски?
Не тут-то было. Приходится подыгрывать. Мне
совершенно необходима эта работа, поэтому я готова утверждать, что владею
мандаринским наречием. Если тебя зовут Лорен Фернандес, считается, что
испанский — часть твоей натуры. Как я понимаю, воинствующий бессмысленный
стереотип — это американская болезнь. Мы были бы без этого американцами.
Я смекнула: мне не стоит отвечать, что я наполовину белый продукт — родилась
и выросла в Новом Орлеане. Родители моей маменьки — болотные чудища из
дельты реки, где под ногами сплошная нефть, и обладатели оливково-зеленой
стиральной машины, стоящей прямо перед их двуспальной кроватью, — люди
вроде тех, каких показывают в Копах
, где парень тощ, как почивший неделю
назад котенок, покрыт фашистскими татуировками и плачет, потому что полиция
порушила его сивушную лабораторию.
Вот таковы мои предки. А с другой стороны — кубинцы из Нью-Джерси в сияющих
белых ботинках.
Благодаря всему этому и многому другому, чем не намерена вас утомлять, я
стала суперпробивным маньяком, одержимым единственной целью — добиться
успеха в жизни, то есть в работе, в отношениях с друзьями и, несмотря ни на
что, в семье. Всякий раз, когда возможно, одеваюсь так, словно я продукт
других, более обычных обстоятельств. И получаю огромное удовольствие, если
незнакомцы принимают меня за представительницу богатенькой кубинской семейки
из Майами.
Иногда мне кажется, что я добилась своего и перешла на ту сторону, где
обитают уравновешенные люди
без потомства
. Но затем появляется кто-нибудь
вроде моего техасского придурка Эда, и я цепенею, понимая, что как бы
совершенно я себя ни слепила, все равно буду значить для мамы меньше, чем
глоток пива
Харли
. И как бы ни пахала в своем кабинете 401 и сколько бы ни
приносила домой премий за свою писанину, все равно буду значить для отца
меньше, чем Куба до 1959 года, где и небо голубее, и помидоры вкуснее.
Мужчины, подобные Эду, устремляются ко мне, чуя скрытую правду Лорен: я
ненавижу себя, потому что ни один человек на свете не полюбил меня.
И снова и снова задаю себе вопрос: какой, к черту, врач способен помочь
такой, как я?
И вот я сижу на собеседовании в редакции, в уцененном синем костюме от
Барами и трехлетней давности туфлях-лодочках с протертыми подошвами, и
говорю им все, что они хотят от меня услышать:
Si, si, я стану
вашей пикантной штучкой, вашей Кармен Мирандой. Стану танцевать ламбаду на
вашей занудной серой газете. А сама думаю:
только
возьмите, меня. Испанский я выучу потом. В первую неделю работы редактор проходил мимо моего стола и говорил нарочито
громко — такую манеру общаться со мной приняли все:
Я рад, что вы
представляете у нас свой народ
. Я намеревалась спросить его, какой это
такой, по его мнению, мой народ, но заранее знала ответ. Мой народ, с точки
зрения его народа, это некий стереотип: все смуглолицы, темноволосы, бедны и
необразованны. Они просачиваются через границу из-за бугра с пластиковыми
магазинными пакетами, в которых помещаются все их пожитки.
Мне захотелось еще пива. Черт побери!
— Оуе, — окликнула я официантку. — Traeme otra.
— Como? — спросила она, привалившись к столику мощным бедром. Ее черные
волосы свисали на глаза. Она недоумевающе сморщилась и приняла недовольный
вид: человек смотрит мексиканскую мыльную оперу по маленькому, стоящему за
прилавком телевизору, а его, видите ли, беспокоят. Пришлось повторить
просьбу — я сознавала, какой сильный у меня акцент. Она опять не поняла.
Черт! В конце концов пришлось поднять бутылку, перевернуть ее вниз горлышком
и изогнуть брови. Типичный язык жестов. Официантка кивнула, помусолила
жвачку и удалилась в заднюю комнату за очередной бутылкой cerveza.
Постепенно я выучила на работе испанский, но официантка-пуэрториканка вполне
способна принять меня за подделку.
Я снова обозрела улицу в ожидании знакомого
грязнулемобиля. Знаете, ведь вполне можно судить об
окрестностях по тому, какие тут ездят машины. Хотя теперь здесь полная
мешанина: короткие, крохотные
хонды
и
тойоты
с переводными картинками
Бойся меня
и писающими Кальвинами на заднем стекле. Они скребут днищем по
бордюрам так, что набирается полный двигатель льда (скажите на милость,
почему пуэрториканцы считают, что японские машины с низкой посадкой хороши
для Новой Англии?), и тут же новейший
вольво
, который везет в аптеку какую-
нибудь мамашу, а трое ее отпрысков в это время вырывают друг у друга клочья
волос с головенок.
У меня нет машины. Только не смейтесь, я способна ее осилить: благодаря
небольшой национальной журналистской премии я перевалила за баснословную
шестизначную отметку, но со студенческих времен привыкла к общественному
транспорту. Мне нравится его суета, к тому же при моей профессии полезно
выходить в люди и прислушиваться в автобусе к тому, о чем судачит народ.
Я веду новую еженедельную колонку под безжалостным заголовком
Моя жизнь
.
Чак Спринг изначально задумал ее под названием
Mi Vida Loca
, чтобы, как он
выразился, связать проблемы с латиноамериканцами или что-то в этом роде.
От моей колонки ждут исповедальности — это дневник (латиноамериканки) с
колоритом
. И каждый раз, когда Чак Спринг обращается ко мне с выражением
ей-богу-черт-побери
(при этом одетый для очередного сборища
Гарвард
файнал клуба
, где мужчины с квадратными челюстями пьют мартини и швыряют
мелочь в стриптизерш), я задаю себе вопрос: а не лучше ли сбежать куда-
нибудь в леса, жить, как Анни Диллард, облачиться в заляпанный комбинезон и
изучать дикую природу? Кто там живет в лесах? Кажется, муравьи? Точно,
муравьи! Я отвечаю себе
да
. И задаю новый вопрос: неужели эта работа нужна
мне настолько, что я не могу сбежать и только ною? И отвечаю дважды
да
,
никаких сомнений. Поэтому лезу из кожи вон, как умею.
Не скажу, что меня не ценят в
Газетт
. Чак и другие редакторы поощряют мою
разносторонность
, но до тех пор, пока я думаю точно так, как они, пишу,
как они считают нужным, и во всем с ними соглашаюсь. Редакционная политика
Газетт
— нанимать в команду игроков, которые послушны, как побитые собаки,
но отличаются окрасом, кличками и национальной родословной. К тому же их
можно немедленно заставить заткнуться, как только речь заходит о
продвижении. Это значит, что в корпункт на Гаити освещать
волнения
посылают черного парня, тогда как в десяти футах от него сидит белая
женщина, как выяснилось, свободно владеющая гаитянским креольским. И еще это
значит, что, вздумай она возроптать, ей моментально приклеят ярлык
неблагодарной самодурки-нытика. Не хочу сейчас об этом говорить. У-у! До
смерти надоело.
Сейчас хочу только одного — пива. Уга-уга!
В последнее время пользоваться общественным транспортом стало немного
сложнее, поскольку наша газета расклеила по всему городу постеры с моей
огромной рыжевато-каштановой шевелюрой, веснушчатым лицом и идиотскими
словами:
Лорен Фернандес: Ее Casa — ваша Casa, Бостон
. Это случилось после
статей о численности населения, где подчеркивалось, что теперь
испаноговорящее меньшинство
— самое большое в стране. До того как сей
оксюморон появился на первых полосах буквально всех изданий, главные
средства массовой информации не дали бы за рассказ о латиноамериканцах и
chalupa чихуахуа. Даже под угрозой смерти я не заинтересовала бы Чака
Спринга подобной темой. А теперь, когда испаноговорящие люди — большой
бизнес, он только и жаждет писать об этом.
Сами понимаете, денежные дела. Латиноамериканцы уже не считаются
иностранцами, немытой угрозой, наводнившей общественные школы своим грязным,
никому не нужным языком. Мы теперь местный рынок. И продаемся на рынке. В
том числе и я. Моя колонка. Мои постеры. Алчность заставляет людей совершать
безумные поступки. И самое безумное то, как рекламный отдел притемнил на
фотографии мое лицо, чтобы оно смотрелось так, как, по их мнению, должна
выглядеть натуральная латинос. То есть смуглой. И когда листок впервые
появился неподалеку от дороги 93 и на станциях метро, мне начали названивать
sucias.
Эй, Cubana, когда ты успела заделаться Chicano?
Ответ: очевидно,
когда я стала полезной своей газете.
В честь того, что именно Уснейвис некогда окрестила нас всех, мы
предоставили ей право выбрать место проведения нашего юбилейного торжества.
Мы с пониманием относились к ее всегдашней потребности доказывать в нашем
сестринстве, что она сделала со своей жизнью нечто большее и лучшее, чем кто-
либо другой. Это Уснейвис выискала
Эль Кабалитто
, которым владел
седовласый кубинец с мягкой улыбкой, как две капли воды похожий на моего
Papi. То есть ростом пять футов шесть дюймов и такой бледный, что проступали
синие прожилки на кривых ногах. К тому же лысеющий и с таким носом, как у
марионеток из шоу
Улица Сезам<...
Закладка в соц.сетях
