Жанр: Любовные романы
Клуб грязных девчонок
..., что так не годится. Теперь понимаете, кто
у нас главный — не я и не Роберто.
Эмбер и Лорен промывают мне насчет Вилмы мозги — говорят, что я держу у себя
рабыню. Это, конечно, шутка, но они ее повторяют. Я единственная из sucias,
у кого в доме живет постоянная служанка. Но мы так привыкли в Майами, и мне
так нравится. Вилма пропала бы без нас. Ее дочь время от времени приезжает
навестить ее из Эль-Сальвадора, но, похоже, они не слишком близки. Вилма
любит нас, как родных. Sucias этого не понимают, особенно те, кто вырос в
бедноте. Они думают, что я держу плантацию. Подруги не взрослели с Вилмой и
не допускают, что именно она la que manda в нашем доме.
— Buenos dias, — ответила я, изо всех сил стараясь казаться
радостной, нормальной и здоровой.
— Ты чего так веселишься? — спросил Роберто и снова сел. Я
устроилась напротив, в уголке для завтрака, и пожала плечами. Я очень
надеялась, что он не слышал мои мысли. Ведь они были такими громкими.
— Просто мне сегодня радостно.
— Надеюсь, дело не в очередном мужчине, — пошутил или отчасти
пошутил он и погрозил мне пальцем. — Знаю я, как весело некоторым
женщинам, когда должен прийти рабочий что-нибудь починить в доме. Вилма, ты
замечала такое?
Вилма не ответила и принесла серебряный поднос с маленькими чашечками
кубинского кофе. Я потянулась за чашкой, но она остановила меня:
— Это не ваш.
Я люблю сладкий кофе, а Роберто — без сахара, и Вилма делает каждому по его
вкусу.
Роберто скатал газету, шлепнул ею о стол и пожевал нижнюю губу. Он посмотрел
на Вилму, та ответила ему взглядом, и я поняла: происходило что-то, о чем
мне не говорили. Это мог понять только тот, кто жил в нашем доме.
— Как обычно? — спросила меня Вилма по-испански.
— Si, gracias, — ответила я, и она поковыляла к плите жарить мне
яичницу с сыром и сделать кубинские тосты. Ее ноги, как обычно, опухли. Я
пыталась отправить Вилму к врачу, но она ответила, что не желает никому
доставлять беспокойства. Мы не можем включить ее в нашу семейную страховку,
но готовы заплатить все, что требуется. И я сама готова тащить Вилму к
врачу, пока ей не ампутировали ноги или еще что-нибудь. Пока жарилась
яичница, Вилма налила в стакан свежевыжатый апельсиновый сок и подала мне.
При одной мысли о кислом мне сделалось дурно, но она, сложив на груди руки,
стояла надо мной и ждала, когда я выпью.
— Я рад, что ты в хорошем расположении духа, — продолжал Роберто и
посмотрел на Вилму. Та тихонько присвистнула и покачала головой. Я по опыту
знала, что вот-вот случится нечто неприятное.
— В чем дело? Что происходит? — спросила я.
Муж развернул газету, расправил ее на столе и пристукнул кулаком. Лицо его
стало сердитым. Это был таблоид,
Бостон гералд
. Я пыталась убедить мужа
покупать
Газетт
, но он отвечал, что предпочитает
Бостон гералд
,
поскольку его проще читать. Повернув ко мне газетный лист, Роберто ткнул
пальцем в заголовок:
— Смотри! — Муж убрал палец и помахал у меня перед носом: — Только
не вздумай срывать все на мне. Я давно предупреждал — это странная женщина,
но ты не слушала.
Вилма переложила яичницу на тарелку, добавила тосты, несколько ломтиков
манго и украсила все петрушкой. Она знает цену хорошей презентации, и я кое-
чему у нее научилась. Завтрак выглядел восхитительно, но Вилма медлила и не
подавала, потому что передо мной лежала газета. Мне пришлось трижды
прочитать заголовок, прежде чем до меня дошел его смысл.
ЛИЗ КРУЗ, ПОПУЛЯРНАЯ УТРЕННЯЯ ТЕЛЕВЕДУЩАЯ, ЛЮБИТ ДЕВУШЕК.
Я отпихнула газету:
— Убери. Я тысячу раз говорила: это не то издание. Нельзя верить всему,
что здесь пишут. Помнишь, про твоего друга Джека сообщили, будто ему идет
откат от местных подрядчиков, а потом выяснилось, что все это ложь. Так и с
беднягой Элизабет.
Роберто перевернул страницу, и я увидела темную зернистую фотографию, на
которой женщина, похожая на мою подругу, целовала другую женщину. Мне как-то
сразу поплохело. Неужели Элизабет лесбиянка? Она десять лет была моей лучшей
подругой, и я ни о чем не догадывалась.
— Она встречается с мужчинами, — напомнила я Роберто. — Мы
сами знакомили ее с твоими приятелями, которые просили нас об этом.
— Давным-давно, — отрезал муж. — Вспомни, Сара, когда ты в
последний раз видела ее с мужчиной?
Что верно, то верно — давно. А когда я спрашивала, Лиз отнекивалась: мол,
встречается с парнем, но все это так — ничего серьезного. Или говорила, что
слишком занята, или что ее распорядок дня очень необычный, или что мужчины
побаиваются ее. Зачем она лгала мне? Всякий раз, когда в моей жизни
возникала проблема, я звонила именно Лиз. Даже пару раз призналась, что меня
потрепал Роберто, и она сдержала слово — не выдала ни одной живой душе.
Всегда оставалась моей поверенной по жизни. Если Элизабет лесбиянка, если
это правда, я почувствую, что предана, как если бы мне изменил муж. Или даже
хуже. Да, еще хуже.
— Она отвратительна. — Роберто шлепнул тыльной стороной ладони по
газетному листу. — Никогда бы не поверил, что семейное издание способно
напечатать такой снимок.
— Этого не может быть, — возразила я. — Она сказала бы мне.
— Элизабет понимает, что мы не одобряем однополую любовь. И никогда бы
нам не призналась.
— Нам? При чем тут ты? Она моя подруга.
— Была. Больше не подруга.
— Тебе не кажется, что ты хватаешь через край?
— Просто защищаю свою семью.
Господи! Я вспомнила, сколько раз высказывалась против однополой любви при
Элизабет, сколько раз смеялась, показывая ей в кино или в магазине
гомосексуальную или лесбийскую парочку. Как ей, наверное, было тяжело! Но
почему она мне ничего не сказала? Неужели считает такой узколобой и думает,
что я из-за этого оттолкну ее? Она такого плохого мнения обо мне?
— Красивая женщина, а пропадает зря, — продолжал Роберто,
пристально изучая фотографию. Затем многозначительно подмигнул: — Не
повезло, не встретила настоящего мужчину.
Вилма отодвинула газету, цокнула на Роберто языком и поставила передо мной
завтрак.
— Зачем ее расстраивать? Пусть позавтракает, — сказала она по-
испански и повернулась ко мне: — Ешьте. Вам надо набираться сил.
— Ты на чьей стороне, Вилма? — спросил Роберто, затем перевел
взгляд на меня и на яичницу: — Тебе не следует все это есть. Я уже говорил,
ты и так растолстела.
Вилма продолжила вытирать пыль, а я, приступив к завтраку, проговорила:
— Это невозможно. Если бы это было правдой, я давно знала бы об этом.
Мы с Лиз дружим десять лет. Твоя газета — дрянь, а фотография — фальшивка.
Видимо, они имеют что-то против нее.
Муж пожал плечами, подтянул к себе газету и начал громко читать с легким
испанским акцентом:
—
Я проследила за талантливой утренней телеведущей канала WRUT,
претендующей на роль ведущей национальной сети. Элизабет Круз была в баре
Дэвиос
на Сентрал-сквер. Для тех, кто не знает, вечером по средам этот бар
работает по принципу только для женщин
. Лиз приходила туда и в прошлую
среду и покинула помещение с признанной лесбийской поэтессой и самой
активной лесбиянкой Селвин Вуминголд. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы
догадаться: лодка Элизабет Круз причалила к острову Лесбос
.
— Господи, ничего глупее не слышала, — заметила я. — Сам
посуди, что за бумагомарательство! Разве можно верить человеку, который
пишет так плохо?
—
С тех пор как три года назад колумбийская королева красоты и бывшая
модель появилась на телеканале WRUT, Бостон мэгэзин
неизменно называет ее
самой привлекательной невестой, рейтинги станции подскочили вверх, а сама
программа стрельнула на первое место. Впервые в нашем городе телеканал взял
ведущую с акцентом — рискованный ход, — но Лиз оказалась с такой
чертовской перчинкой, что все сложилось удачно и зрители пришли в восторг от
ее экзотического вида и выговора. Вопрос в том: станут ли и дальше бостонцы
восхищаться очаровательнейшей Лиз теперь, когда выяснилось, что она играет
за другую команду? Или отныне ее правильнее называть очаровательнейшей Лиз?
Я дослушала до конца статью, написанную ужасным стилем, и мне сделалось
нехорошо.
— У них на нее, должно быть, зуб.
— Не знаю, не знаю, — ответил Роберто. — Все выглядит очень
реально.
— Они по каким-то причинам хотят погубить карьеру Лиз.
— Едва ли.
— Я позвоню ей. Вилма, будь добра, подай телефон.
— Нет! — Роберто помахал пальцем перед моим лицом. — Я не
хочу, чтобы ты с ней когда-нибудь еще разговаривала. Поняла?
Вилма, вздохнув, вышла.
— Почему? — Муж посмотрел на меня так же, как тогда, когда ему
приходило в голову, что я трахаюсь с билетером в опере или пожилым юристом —
соседом за праздничным (читай, рождественским) столом в его фирме. —
Что с тобой? — спросила я его. — Ты полагаешь, что я намерена лечь
в постель со своей подругой? Ты сошел с ума?
— Проблемы не у меня, — ответил он. — Ты это знаешь. Проблемы
у тебя. У нормальных,
приличных женщин таких проблем не
бывает. Ты понимаешь, о чем я. О твоем клиторе и прочем.
— Не может быть! Ты считаешь, что я намерена сойтись с Элизабет? Ты это
имеешь в виду?
— Да.
— Это ты ее хотел много лет, поэтому не обвиняй в том же самом меня. У
тебя плохо с мозгами. Сдвинулись не в ту сторону.
— Кто ее хотел? Я? Она же черная, Сара, а я не люблю черных женщин.
— Да ладно, признайся. Я же видела, как ты смотрел на нее. Полагаешь, я
ничего не замечаю?
— Ты о чем? — рассмеялся Роберто. — Я не смотрел на нее. Я
вообще ни на кого, кроме тебя, не смотрю.
— Проехали, Роберто.
— Я не желаю, чтобы ты с ней разговаривала. И не желаю, чтобы она здесь
появлялась — никогда. Усекла?
— Ради Бога, Роберто! Может, она вообще не лесбиянка. А если даже
лесбиянка — кому какое дело? Разве это имеет значение?
— Хочешь проверить? Бьюсь об заклад, тебе не терпится это проверить!
— Что ты сказал?
Роберто подался вперед, взял меня за шею и легонько встряхнул:
— Никаких звонков. Никаких визитов. Никаких... клиторов.
— Что ты несешь?
— Ты прекрасно понимаешь, что я говорю. — Он сжал пальцы, сдавил
мне кожу, и мне стало больно. Поведя плечами, я сбросила его руку.
— Ты просто хочешь поцапаться. Успокойся. Я не намерена сейчас
ссориться.
— При чем тут я? Подумай сама, у нее никогда не было приятеля. И я
замечал, как она на тебя смотрела. Ты, наверное, и раньше знала о ней.
Конечно, лучшие подруги с колледжа. Чем вы с ней занимались?
— Заткнись!
— Я вполне серьезно. Видел, что она пялилась на тебя как мужик.
Помнишь, я говорил тебе об этом. Тебе наверняка это нравилось.
— Господи, Роберто, перестань!
— Ты знала!
— Нет! Не желаю больше ничего слушать!
— Полегче! Не смей так разговаривать со мной! — Муж выгнул грудь.
Он говорил еще громче, чем обычно. — Я тебя предупредил! Запрещаю тебе
с ней якшаться! Она извращенка! Чтоб ноги ее не было в этом доме! Тебе
крупно повезет, если я не выясню, что ты знала о ней раньше. Что я женился
на извращенке!
— Мы говорим об Элизабет, Роберто. Она была моей подружкой на свадьбе,
и она моя лучшая подруга. Наши сыновья любят ее, как тетку.
— Мои сыновья не могут любить лесбиянок!
— Ты даже не знаешь, правда это или нет! Роберто постучал по часам:
— Мне пора на работу. Смотри, чтобы, вернувшись домой, я не увидел, как
ты разговариваешь с ней по телефону! Никаких звонков! Поняла?
Я взяла газету и снова посмотрела на фотографию. Снимок не выглядел
смонтированным, и на заднем плане я разглядела внедорожник Элизабет.
Я уронила голову на стол, еле сдерживая тошноту.
— Нет, не поняла. Ровным счетом ничего не поняла.
ЭМБЕР
Я заметила, что в тренажерном зале гораздо больше людей, нем на прошлой
неделе. В мой поток влилось не менее тридцати новых человек — и все с нью-
йоркской решимостью сбросить вес. Но тренер напомнила, что большинство
новеньких через две недели, максимум через месяц отсеются. Так случается
каждый год, сказала она. Печально! Я не хочу оказаться одной из тех, кто
бросит занятия, и не хочу, чтобы бросали другие. Поэтому я позвонила Эмбер —
самой настойчивой из всех, кого знаю. Вот уже десять лет она надеется, что
выпустят ее диск, и до сих пор на это рассчитывает. Каков ее совет? Верить в
себя, особенно если не верит никто другой.
Гато хочет, чтобы я спустилась в эту вонючую яму. Полоумный — совсем спятил.
В прошлый раз, когда я сделала это, мне набили шишку на ребре и какой-то
тип, нагрузившийся экстази, облевал с ног до головы. Спасибо, мне и здесь
хорошо: сижу на краю сцены и смотрю на всех.
Сначала хотели, чтобы мы сыграли здесь в сочельник, но потом мы получили
предложение покруче — в Голливуде — и послали этот клуб куда подальше. Дело
того стоило, потому что наши голливудские гастроли получили хороший отзыв в
Лос-Анджелес уикла
там моя фотография, где я ору в микрофон.
Потом нас простили за то, что бортанули клуб, и три уикэнда выступали здесь
— до конца месяца, до самого настоящего Нового года. Сочельник! Тоже мне
шуточка! Мы с Гато не склонны справлять этот праздник, потому что сочельник
— торжество по календарю гринго. Я позвонила своим подругам в Бостон. Они
все еще собирались вместе, чтобы справить то, что они именуют
Первой
ночью
, когда люди гуляют по морозу и разглядывают ледяные скульптуры
клоунов на Бостон-коммон. Мой звонок застал их на Гавернмент-сентер, на
лестницах вроде сталинских: оттуда они пялились в небо над бухтой и ждали
фейерверка. Я напомнила им, что доиспанский Новый год начинается в Америке
не раньше февраля, и мысленно увидела, как они закатили глаза. Все, кроме
Элизабет, которая прислушивается ко мне, и Лорен, которая не настолько
пропитана злом, чтобы смеяться надо мной. Ребекка, естественно, не пожелала
со мной разговаривать. Неинтересная для нее тема. Поэтому я попросила
Уснейвис дать ей названия племен, чтобы было о чем подумать. Сколько же из
нас навеки канули в Лету: запотеки, микстеки, отоми, тарасканы, олмеки.
Целый континент, кроме нас, немногих, кого теперь пытаются называть латинос,
так что вся кровавая история этого полушария скоро забудется и мы,
единственные коренные жители, будем чувствовать себя иностранцами, хотя
только у нас есть право претендовать на эту землю. Вот так-то. Я здесь
тащусь. В клубе черные стены и красная подсветка. Это один из ведущих клубов
rock en Espanol в Лонг-Бич — самом главном городе движения
рок на
испанском
. Хотите верьте, хотите нет. Здесь наши ведущие журналы и главные
критики.
Оркестр Гато
Nieve Negra
, то есть
Черный снег
, только что закончил
композицию, ди-джей запустил что-то из Many Чао, и все красивые смуглые
люди, минуту назад не сводившие глаз с моего Гато, начали вращаться и
вращаться, как колеса в календаре майя. Вы слышали, что майя создали
совершенную систему учета времени — гораздо лучше той, что навязали нам
гринго. Это так. И еще мой народ открыл ноль. Мексиканцы преуспели в
искусствах и науках, когда европейцы таскали своих женщин за волосы в
пещеры. Que padre, no? Размышляя об этом, я смотрела на танцующих. И решила
сочинить об этом песню. Достала из кармана блокнот и стала писать:
Вот вам моя теория,/ Заговор здесь вокруг./ Елку на Новый год/
Нас ставить заставили вдруг./ Майя знают без вас,/ Как время в февраль
летит/ И тратить день в феврале —/Это для нас геноцид
. Я решила закончить песню к нашему выступлению здесь в феврале. Будет
превосходный дебют.
— Я иду, — объявил Гато. — Спускаюсь в яму. — Его темно-
карие глаза блестели отвагой. Он освободил волосы от резинок, и они
рассыпались до ног. Тряхнул головой, закинул волосы назад и подпрыгнул. Гато
— индейский принц — смуглый, могучий и гордый. Сегодня он демонстрировал
слайды, а я управляла проектором из глубины помещения. Все было великолепно
— эти снимки мы взяли в прошлом году в Чиапасе: черно-белые изображения
мексиканских борцов за свободу, красивые лица моего народа. Еще мы включили
в демонстрацию фотографии лос-анджелесской забастовки и нарочно все
перемешали. Зрители должны понять, что мы хотим сказать. Лос-Анджелес не
Америка. Лос-Анджелес — Мексика. Пора, мои братья и сестры, раз и навсегда
объявить угнетателям
к сочииайотл. Мы жили здесь десять
тысяч лет до того, как сюда пришли европейцы. Испанцы для нас такие же
иностранцы, как англичане. Ребята в толпе ревели. Они доперли. Они поняли.
Всякий раз понимают, когда глядят на себя в зеркало.
Мои родители не понимают, а многие другие — понимают.
Мой оркестрик
Эмбер
выступал вторым номером. Гато впервые дал мне дорогу.
Не знаю, что у него в голове. Гато не ответил, когда я спросила, как ему мое
выступление. Как не ответил, когда позвонил менеджер клуба
Ацтек
после
получения наших демонстрационных кассет (мы хотели, чтобы они пришли
одновременно) и заявил, что моя значительно сильнее. Чуть-чуть сильнее,
передала я Гато, чтобы смягчить удар. Гато обнял меня, сказал, что гордится
мной, но я не взялась бы определить, искренне ли это. Он до сих пор борется
с демонами, которые нападают на взрослеющего мужчину в Мексике. Не стоило
возникать — ведь он не меньше феминист, чем я сама. Слышали, в Мексике
анахуаков университеты возникли за тысячи лет до европейских? Это чистая
правда. Испанцы почерпнули из культуры махистов; Гато об этом знает, но его
родители принадлежат к элите Мехико-Сити, сам он вырос на ранчо с лошадьми,
а у его отца большие черные усы. От того, с чем взрослел, трудно
освободиться. Мне кажется, он избавился от предрассудков, но иногда меня
одолевают сомнения.
В нашей семье, сколько бы ни твердили о приоритете полов, верховодит мать —
множество раз она говорила мне:
Ты же знаешь, каковы они, мужчины
или
Ты
же знаешь, каковы мы, женщины
. И тихой сапой с самого начала руководит
мужем. На людях позволяет выговориться, а наедине указывает, что сказать.
Родители никогда в этом не признаются, ноя знаю, что это так. Мама до сих
пор держит себя именно так. А отцу это нравится.
Воскресенье. Я приехала их навестить — родители расположились перед
телевизором (или теликом, как называет его мать), устроившись на странном
сиденье, со столиком между двумя подушками. Мать устала от футбольного матча
и нежнейшим голосом предложила отцу:
— Дорогой, не хочешь переключить канал?
Обычно он соглашался или передавал ей пульт дистанционного управления.
Понимал, что подобный вопрос супруги — это приказ. Но на этот раз отец был
немного расстроен (или, как говорила мать,
куксился
), потому что с утра
собирался поехать на своем горном велосипеде, но его обязали смотреть
футбол: с точки зрения матери, это занятие считалось мужским. За завтраком
она спросила отца о его планах.
— Хочу покататься на велосипеде. Мать одарила его ласковым взглядом:
— Но сегодня же трансляция футбола. Ты любишь его. — Отец, не в
силах перечить, пожал плечами. — Я приготовлю копчушки. Хочешь пива? Ты
ведь любишь смотреть футбольные матчи.
Он быстро уступил: устроился на их хитроумном сиденье и со вздохом врубил
телик. День стоял прелестный, и мне было жаль отца. Видимо, чтобы насолить
жене, он ответил
нет
. Впервые, насколько я помню. Сказал негромко, но все-
таки сказал. Мать не сразу нашлась и повела себя так, как, по ее мнению,
требовала ситуация: злобно сверкнув на мужа глазами, выхватила у него из рук
пульт управления.
— Да кто тебя спрашивает? — Она улыбнулась, словно намеревалась
пошутить. Но это была не шутка. Я-то понимала. И она понимала. И самое
главное — понимал отец.
Мать переключила ящик на местную кабельную сеть, где телемагазин предлагал
отвратительнейшие украшения, и ее лицо прояснилось.
— Ух, дорогой, взгляни — танзанит. Нам нравится танзанит.
Отец не шевельнулся, ничего не сказал, только негромко заворчал. Тогда мать
повернулась ко мне:
— Правда, красиво? — Я ответила
нет
, но она не обратила на это
внимания. — Очень красиво. Танзанит подходит к любому платью. Дорогой,
не хочешь купить мне такой? — Отец подал ей телефон. Она сделала заказ
по его кредитной карточке. И улыбнулась мне: — Таковы уж мы, девочки, —
любим покупать.
— Не знаю, каковы мы, девочки, — ответила я. — Но я покупать
не люблю.
Мать пропустила мои слова мимо ушей.
И отец тоже.
Что ж, так даже легче.
Ребята из моего оркестра уже на месте: устанавливают ударные, усилители и
микрофоны на темной сцене. Я нервничаю. Ди-джеи крутят мою музыку на
некоторых станциях в Сан-Диего и Тихуане, и ребята из движения покупают мои
компакты, которые мы сами записываем. На прошлой неделе я получила открытку
от своей фанатки из Мак-Аллена, штат Техас, она написала, что слышала мои
мелодии на радиостанции Ренозы, штат Нью-Мексико. Вот куда докатилось! Моя
известность растет, и я не знаю, что с этим делать. Многие ребята из
движения знают мое имя. В прошлом году в это время я была счастлива, если на
мое выступление приходило четырнадцать подростков. А сегодня не хватает
места всем желающим. Это о чем-то говорит. Люди изголодались. Не
представляете, как я рада, когда вижу внизу море смуглых лиц, в основном
девичьих. Женщины. Эта тема возникает каждый раз, когда какой-нибудь carbon
интересуется, не живу ли я со своими поклонницами. Или когда продюсеры от
звукозаписи возвращают мои демонстрационные кассеты и заявляют, что не видят
рынка для подобной музыки, с которой я пытаюсь пролезть в мир. Энергичный,
злой женский рок на испанском и нахуатл — языке ацтеков. Последний; кто мне
позвонил, предложил немного снизить тон, гнуть больше в поп и превратиться
во что-то вроде латиноамериканской Бритни. Он пообещал свести меня с
латиноамериканским поп-продюсером Руди Пересом. Но на этой фразе я повесила
трубку.
Справлюсь со всем сама — если понадобится, встану и буду продавать свои
диски на улице. Продюсеры не понимают, что люди пишут музыку не ради денег.
Если дар истинный, то музыку сочиняют, чтобы сбалансировать энергию
Вселенной. Запрягаешь голос и спускаешь с поводка. Не ты контролируешь
песню. Просто позволяешь ей властвовать над тобой.
Гато нырнул в бурлящую массу блестящих тел. Они поглотили его, но вот он
всплыл на их плечи, над их головами. С него рвали рубашку, на него плевали.
Его любили. Плевки пошли из Аргентины. В Аргентине, если человека любят, на
него плюют. По крайней мере в мире рока. Теперь так же ведут себя
мексиканцы. Все пялятся в оба глаза — даже убогий, не первой свежести тип у
стойки бара, который вливает в себя коктейль. Кто-кто, а уж он здесь совсем
не ко двору. Как он сюда попал?
Я попыталась представить себе, кто это такой и зачем сюда приперся — моя
давнишняя дурная привычка. Может, его жена сбежала сегодня вечером с другим
и он забрел в первый попавшийся бар? Может, пришел купить этот бар и
превратить в закусочную? У него, как и у ему подобных, вид был вполне
довольный. Или он просто напился? От таких мужчин мне становится не по себе.
Он напомнил мне Эда, жениха Лорен. По-моему, такие ребята являются домой,
засучивают рукава и без разговоров начинают пялить своих девах.
Гато раскидывает руки, словно Христос, и его поднимают высоко в воздух. Он
наслаждается. Несколько минут назад Гато выкурил сигарету с марихуаной и
теперь плывет. Гато увлечен. Он весь в этом мире. Черт, его, наверное,
запишут прежде, чем меня. Мы ведь охотимся за одним и тем же Святым Граалем.
Раз или два он предлагал объединиться в одну команду, но это показалось мне
обидным. Мне не нужна его помощь. Понимаю, он пытается быть хорошим, но я
хочу сама разобраться со своим творчеством. Меня могут упрекнуть, что я эго-
маньяк, но я не собираю
...Закладка в соц.сетях
