Жанр: Любовные романы
Клуб грязных девчонок
...оре мы
обнаружили, что здесь совершенно иные, чем у нас, правила движения, и
запутались в многочисленных реконструкциях исторических мест. Никогда не
видела таких ужасных, агрессивных, неподвижных пробок: люди машут друг на
друга со скутеров и из такси. Кажется, все только и делают, что орут и
жестикулируют большими волосатыми руками. Даже у женщин растут на руках
волосы. Неужели они никогда не слышали о горячем воске? А эти вопли? Вот от
чего раскалывается голова, словно получаешь затрещины полбу. Даже рабочие,
даже продавцы, все кричат на своем нелепом языке и будто для того, чтобы
вывести меня из себя. Кажется, будто они говорят на ломаном испанском. Я
считала, что в Пуэрто-Рико шумно. Но Рим не идет ни в какое сравнение с этим
городом.
У нас ушло три часа, чтобы добраться до гостиницы, находившейся совсем
неподалеку. Хуан свернул не в том месте и вообразил, будто достаточно знает
язык, чтобы понять объяснения итальянцев. А те совсем не понимали, о чем он
их спрашивал. Он слишком горд, mi'ja, и никогда не признается в том, что
творит. А я до сих пор с ним мила и не критикую его. Я вполне серьезно.
Наконец благодаря нескольким итальянцам, говорившим на распевном испанском,
мы оказались на месте, но мне тут же захотелось вернуться в пробку.
Я ожидала чего-то другого. Да, мне не следует жаловаться, но я привыкла к
определенному уровню комфорта. Да, я не заплатила за поездку ни цента. Знаю,
что Хуан расстарался, желая доставить мне удовольствие на Валентинов день —
правда, на месяц раньше. Я не возражала поехать в Рим в январе, когда здесь
холодно и уныло. Я набралась терпения и старалась быть с ним милой.
Но, mi'ja, я не привыкла к таким гостиницам, которую заказал для нас Хуан.
Ты знаешь, что я езжу в командировки и какие места бронирует для меня
Трэвис. Хуан по одному названию должен был определить, что это за гостиница
—
Абердинский отель
. Интересно, кто приезжает в Рим и останавливается в
Абердинском отеле
? Я тебя умоляю! Это нечто вроде дыры, приютившейся на
задворках мясокомбината в Дулуте. Вид из окон на Министерство обороны
Италии. Очень романтично! Сама гостиница маленькая, мрачная и насквозь
пропахла несносным туалетным антисептиком. Но я так устала, что не
протестовала и на гудящих ногах поднялась вслед за Хуаном в маленький номер,
где стояла огромная разбитая кровать.
— Не пойдет, — сказала я, посмотрев на нее.
— Что?
— Ты же знаешь, я не сплю с тобой в одной постели. Изволь найти номер с
двумя кроватями. — Я села на стул с комковатым сиденьем и укоризненно
взглянула на Хуана.
Он опустил плечи и потер глаза. Одна из его контактных линз выскочила и
шлепнулась на пол. Встав на четвереньки, Хуан начал обшаривать запятнанный,
жесткий ковер взглядом мистера Магу.
— Ты внесешь себе заразу, если снова вставишь эту штуку в глаз, —
предупредила я.
— Прекрасно. Будь по-твоему. — Хуан вынул вторую линзу, бросил ее
на пол, достал из чемодана очки и надел их. Снял. Потер переносицу.
Вздохнул. Он вел себя так, когда не знал, как поступить дальше. —
Может, ты хоть подождешь до утра, Нейви? Обещаю не делать никаких попыток.
Мы оба устали. Давай отдохнем.
— Две кровати. — Я покрутила у него перед носом двумя пальцами.
Хуан оставил меня в номере, а через пятнадцать минут явился с новым ключом.
Мы перебрались в другую комнату. С двумя кроватями. Двуспальными. Я —
женщина не мелкая. А итальянские двуспальные кровати, как все в Европе — от
одежды, порций в ресторанах и самих людей, — меньше, чем в Америке. Как
можно спать на штуковине, напоминающей натянутый канат? Но я ничего не
сказала Хуану — ведь он и так чувствовал себя неважнецки. В гостинице не
было даже коридорного, и ему самому пришлось спускаться в машину за моими
чемоданами. А пока Хуана не было, я исследовала ванную и шкафы. Хиленько,
функционально и никакой роскоши. Я поняла, что мне не удастся
воспользоваться феном и щипцами для завивки — у них в Риме, mi'ja, какие-то
очень странные розетки. И гостиница не дает напрокат фенов. Ты же знаешь,
какие волосатые итальянские женщины. Дикие и неукрощенные, они, видимо,
сушат волосы, встряхиваясь. Скоро я сама стану как стукнутый током пудель.
Буду похожа на сестру Баквита. Надо серьезно поговорить с Хуаном.
Но я так устала, что, дождавшись, когда он принесет мои чемоданы, и
переодевшись в ужасном синем свете ванной в мою шелковую пижаму и подходящий
к ней халатик, не сказав ни слова, забралась в скрипучую, крохотную постель
и заснула. А проснувшись днем, обнаружила, что Хуан сбегал за едой и успел
накрыть шаткий маленький столик. Он принес итальянскую пиццу, отличающуюся
от американской тем, что она очень плоская и в ней мало сыра, холодные
макароны, свежий салат, бутылку воды и бутылку вина. И еще цветы, которые
поставил в заляпанный низкий стакан из ванной. Хуан даже купил выпечку.
Причем ее упаковали в белую картонку и перевязали, как подарок, лентой.
— Позволь тебя обслужить, — сказал он.
Я встала, присоединилась к нему за столом и извинилась за свои капризы. Хуан
ответил, что понимает — ведь мы оба очень устали.
— Но все-таки постарайся найти переходник для фена, — попросила
я. — Я не могу выходить на люди не завившись.
— Все, что пожелаешь.
Еда оказалась превосходной, и я решила не требовать, чтобы Хуан нашел нам
другую гостиницу. Мне приходилось жить в гораздо худших условиях — большую
часть детства, — так что ничего, выдержу. Я недовольна, пусть знает, но
я не собиралась обижать его. Это было бы грубо.
Поев, мы приняли по очереди душ и оделись. Я выбрала простое черное платье,
туфли на каблуках и довершила ансамбль платком. И умолила Хуана не совершать
очередной ошибки с одеждой и волосами. Нашла для него пристойные вещи в его
чемодане. Он собирался вечером пойти на концерт в рок-клуб где-то на
задворках Рима. И я попросила на этот раз взять такси. Хуан растерялся —
видимо, потому, что оплачивал всю нашу поездку до последней лиры. Я сказала,
что заплачу за машину, и он нехотя согласился. Мы нашли по соседству с
гостиницей банкомат и взяли такси. Хуан сказал, что, по словам его друга,
наверху в этом клубе танцуют сальса. Добравшись до места, мы выяснили, что
так оно и есть. И не поверишь, увидели множество пуэрториканцев. Словно не
уезжали из Бостона. Танцевали весь вечер, а затем такси доставило нас в нашу
дыру. Несмотря ни на что, я прекрасно провела время и почти позволила Хуану
физический контакт. Хотя мы и не дошли до конца. А прежде всего я заставила
его сделать мне массаж ног.
На следующее утро он снова поднялся рано. Побежал за переходником для этих
идиотских розеток, раздобыл фрукты, хлеб, сыр и кофе на завтрак и подал еду
мне в постель. Я приняла душ и надела черно-белую двойку
Эскада
с черными
брюками, черно-белые туфли
Бланик
без каблуков, роскошную кепку
Джилиан
Тесо
из шерсти альпаки (ее, естественно, произвели в Италии) и солнечные
очки. Натянула черные кожаные перчатки и переложила кошелек и мобильник в
сумку из гладкой кожи в черно-белых тонах.
И тут Хуан выложил мне свой план. Нам предстояло осмотреть Форум, Колизей,
арку Септимия Севера, Дом весталок и прочее. И все пешком. На ногах. Ты
только подумай, mi'ja!
— Надеюсь, ты захватила удобную обувь? — гнусно улыбнулся
Хуан. — Думаю, что в этом идти не стоит. — Он помахал пальцем,
указывая на мои туфли.
Я не захватила удобную обувь. Прошу прощения. Я вообще не ношу то, что
другие называют
удобной обувью
. И джинсов у меня тоже нет. Когда я была
девочкой, мать учила меня, что женщины не носят ни кроссовок, ни брюк, и я
еще тогда отказалась от этого вида одежды (кстати, на велосипеде мне тоже
запрещали кататься). Я привыкла считать, что мне в любых случаях нужна
подобающая женщинам обувь.
— А с этими что не так?
— Мы идем пешком, Нейви, — объяснил Хуан. — Твои туфли
годятся для камеры пыток.
Я не ответила. На небе собирались облака. Несмотря на многочисленные
увещевания Хуана, я так и не сменила туфли, и он наконец сдался:
— Ну, как знаешь. Ноги твои.
Конечно, ему снова захотелось сесть за руль, поскольку показалось, будто
Форум находится слишком далеко от гостиницы, чтобы ехать на такси. Я не
возражала. Хуан сверился со своей маленькой картой и сделал все, на что был
способен. Но я всю дорогу цеплялась то за крышу, то за дверцу, то за
приборную панель, ибо мне постоянно мерещилось, что нас вот-вот расшибет какой-
нибудь ненормальный итальянский шофер. Наконец мы припарковались на стоянке
для туристов, и я заметила, что заплатить за нее придется немногим меньше,
чем если бы мы взяли такси. Но промолчала. Когда мы вылезали из машины,
начал накрапывать дождь. Хорошо еще, что я захватила зонтик — Бог свидетель,
мой дружок о таких практичных вещах не задумывается.
Хуан между тем вынул дешевый паршивенький фотоаппарат и начал щелкать все
подряд. Я старалась не отставать. Но это мне давалось нелегко, а он словно
не замечал. Бежал назад, когда я где-нибудь присаживалась, и что-то бормотал
про историю и
атмосферу
. А затем заявил, что хочет забраться на Палатин —
огромный холм, где богатые издавна строили свои дома. Забраться! Я и по ровному-
то едва передвигалась. А Хуану приспичило карабкаться вверх! Я заявила, что
подожду его внизу, у Арки.
— Ты уверена? — спросил он. Я огляделась. Тут к нам подкатил
туристический автобус с божьими одуванчиками из Невады, и они тут же
принялись лопотать на своем ужасном деревенском жаргоне.
— Уверена, — ответила я. Дождь усилился. — За меня не
беспокойся. Я вполне довольна. Мне нравятся старые дома и старые люди.
Хуан покачал головой и вздохнул:
— А может, решишься, Нейви? Здесь такое великолепное место. Поднимемся
наверх и бросим взгляд вокруг. Говорят, оттуда потрясающий вид.
— Нет, спасибо.
— Ну, хорошо, — отозвался он. — Тогда не полезу и я. Не хочу
оставлять тебя одну. К тому же идет дождь.
— Неужели? — саркастически хмыкнула я. Извини, Лорен, похоже,
mi'ja, мне не удастся сдержать обещание. Я проголодалась, промокла и устала.
И моя кепочка из альпаки начала вонять, как мокрая шавка.
— Зато у нас будет время осмотреть сегодня Ватикан, — заметил
Хуан. Я пожала плечами. Он протянул руку и помог мне подняться. Попытался
обнять и поцеловать, но при этом выдал очередную глупость насчет того, как
романтична Италия, когда идет дождь. Я замерзла. Устала. Проголодалась. У
меня разболелись ноги. И я оттолкнула его.
Мы поплелись к машине на сверхдорогую стоянку. Хуан на ломаном итальянском
спросил охранника, как проехать в Ватикан, и тот, указывая направление, так
замахал руками, что у меня закружилась голова. Хуан поблагодарил и выехал на
дорогу бок о бок с другими камикадзе.
— Ты знаешь, куда мы едем? — спросила я, уверенная, что он не
знал.
— Конечно! — воскликнул Хуан, стараясь не терять веселости, и
выбросил вверх кулак, как человек, который кричит:
Вперед!
— В Ватикан!
Навестить папу!
У меня так сильно заурчало в животе, что он, видимо, услышал. Потому что
покосился на меня и посмотрел на часы.
— О, Нейви, извини, мы пропустили обед. Эта разница во времени совсем
выбила меня из колеи. Ты проголодалась?
Сам Хуан почти ничего не ест, оттого такой тощий и легко забывает о пище. А
теперь мы в Риме. Разве здесь до обеда?
Я не ответила, только метнула на него взгляд, чтобы показать, как я
несчастна весь день. А Хуан сглотнул и снова спросил, голодна ли я. Я
зашипела на него:
— А ты как думаешь?
В поисках ресторана Хуан наобум сворачивал туда и сюда, распугивая бродячих
кошек, собак и детей. И остановился у
первого, который
ему приглянулся, — задрипанной траттории в унылом жилом квартале, где
сидели пожилые люди, посасывали сигары и смотрели футбольный матч по
допотопному черно-белому телевизору. Хуану удалось припарковаться
поблизости, но когда мы вошли, все вытаращили на нас глаза. Мне захотелось
спросить:
В чем дело? Вы что, раньше не видели стильную даму со вкусом?
Боже, а Хуан выглядел таким довольным, будто нашел спрятанное сокровище.
Он поинтересовался, что я хочу заказать, и я ответила:
Не знаю, так как не
понимаю меню — пыльную, старую грифельную доску с написанными на ней
идиотскими итальянскими словами
. Подошла женщина с черными кругами под
глазами; за ее передник цеплялся целый выводок детишек с грязными
мордашками. Она долго пыталась понять, что говорит ей Хуан. И наконец
принесла нам две тарелки с чем-то вроде мяса с макаронами. Оказалось не
слишком плохо, но на пять звезд, конечно, не тянуло. И стакан для воды был
таким же заляпанным, как в нашей, с позволения сказать,
гостинице
.
— Надеюсь, Хуан, что за время нашей поездки ты хоть раз сводишь меня в
приличный ресторан, — заявила я, когда мы возвращались к машине. —
В Риме много отличных мест. Почему ты выбираешь такие дыры?
— Ты когда-нибудь перестанешь жаловаться? — Взгляд Хуана стал
сердитым.
Всю дорогу в Ватикан мы молчали. Хуан пытался найти что-нибудь по радио и
остановился на станции, передающей итальянское диско со всяким электронным
пиканьем и буханьем, от которого у меня опять разболелась голова. Воздух был
холодным и спертым; снова усилился дождь.
Дворники
развозили по стеклу
грязь, похоже, витавшую в самом воздухе Рима. Грязь, холод, и мы в ужасной
машине. А Хуан чувствовал себя как дома.
В Ватикане повсюду парковые дорожки, будто мы попали в Диснейленд. Наконец
мы добрались до главного здания и начали разглядывать изумительную
архитектуру, но тут Хуан все испортил: стал талдычить менторским тоном о
том, что во время войны Ватикан был связан с нацистами, а теперь, возможно,
с мафией. Иногда своими политпроповедями он напоминает мне Лорен. Я слушала
вежливо насколько могла, а сама подумала: недостойно так говорить в самом
Ватикане. Мыс ним оба католики, и я удивлялась, почему Хуан не питает к
этому месту того же почтения, что и я. И хотя вежливость не позволяла мне
одернуть его, скажу честно, я пришла в недоумение.
Но когда мы снова попали в гостиницу, чуть не взорвалась. Я люблю Хуана —
все это так. Он хороший, умный, симпатичный. Но совершенно не думает о
других. Ни разу не спросил меня, что бы я хотела делать. Даже не предложил
провести по магазинам или по таким местам, которые мне нравятся. И хотя
вечером Хуан попытался найти ресторан приличнее, а когда мы проходили мимо
магазина спорттоваров (ты только подумай!), выразил желание купить мне
хорошую
обувь, остаток поездки был примерно таким же. Хуан мечтал попасть
повсюду, но в половине случаев понятия не имел, куда направлялся. Ему
хотелось
затеряться
в окружающем мире и питаться в местных забегаловках
вроде той, где мы ели в первый раз, а не посещать фешенебельные места. Я
вздохнула с облегчением, когда мы приехали в аэропорт и сели в самолет,
вылетавший в Хитроу. Теперь двенадцать часов в воздухе не страшили меня. Я
втиснулась в крохотное кресло, надела наушники и делала вид, что не слышу,
когда Хуан пытался заговорить со мной.
Когда самолет приземлился в Бостоне, он наконец понял намек: я озверела от
него, мне не понравилось, как он обращался со мной. Едва лайнер остановился
у ворот, я достала мобильник и набрала номер доктора Гардела.
— Привет, доктор, как поживаешь? Я? Хорошо, спасибо, что спросил. Ты
такой заботливый. Угу... угу... Была немного занята по работе. Но теперь
освободилась. Симфоническую музыку? Превосходно. У тебя отличный вкус.
Хуан уткнулся лицом в ладони.
ЭМБЕР — КВИКЭТЛ
Обычно я не пишу в своей колонке об искусстве, но вчера видела шоу, которое
вдохновило меня. Оно стало первым в семидневке выступлений в церкви Святой
Эммануэлы в рамках Раннего бостонского музыкального фестиваля в честь
празднований Святой недели. Хоровое исполнение шестнадцатью певцами
староанглийских и староиспанских композиций Тома Луи де Виктория вселило в
меня надежду, что мы, бостонцы, несмотря на отличия, будем ценить то что нас
объединяет, а не искать то, что нас разъединяет.
Гато проснулся и сообщил мне, что видел во сне пять пылающих солнц, а затем
ему явился ягуар и сказал, что мое наречение следует перенести на ближайшие
выходные, прежде чем я встречусь с Джоэлем Бенитесом.
Мы планировали отправиться в дом Курли в Ла-Пуэнто через три недели и
совершить тихую, незаметную церемонию наречения. Но духи открыли Гато, что
церемония должна быть многолюдной, всенародной и совершиться немедленно. Он
нежно обнял меня и сказал:
— Если ты отправишься на встречу без своего настоящего имени, то не
получишь все, что должна получить.
Он и до этого оказывался прав. Гато видит сны, которые не совсем сны. Его
сны — это разговоры с духами животных мексиканской Вселенной.
Мы встали, вместе приняли душ, поели фруктов на маленьком балконе, выходящем
во двор. Затем Гато взялся организовывать церемонию, а я ушла в дом. Во мне
зарождалась мелодия. Начались схватки — вот-вот должна была родиться песня.
Пока я сидела на полу с гитарой и сочиняла мотив, Гато говорил по телефону.
Где-то на заднем плане я смутно слышала его голос:
— Es que es muy urgente, mano, urgente urgente que hacemos la ceremonia
pronto, pero pronto pronto, — говорил он.
Я увлеклась песней о брате-полицейском. Гато повесил трубку и ждал, когда я
прервусь. И только тогда обратился ко мне:
— Курли согласился на завтра. У него был запланирован другой обряд, но
он перенесет его — понимает неотложность твоего дела. Он тоже видел ягуара.
Это что-то значит. Времени мало, Эмбер, но думаю, мы успеем со всеми
связаться.
Следующие два часа Гато висел на телефоне, звоня людям из нашей танцевальной
группы
Ацтеки
, договариваясь о большом danza на завтрашний день. К тому
времени как он закончил, у меня сложилась основа песни и я начала облекать
ее плотью. Гато между тем достал из кладовой головные уборы, щиты и начал
чистить их для танца.
Тридцать из тридцати шести участников танцевальной группы согласились
прийти. Место действия изменилось: это был уже не дом Курли, а открытое
пространство в Уитьер-Нэрроуз. В доме Курли не хватило бы места для большого
danza. А в Уитьер-Нэрроуз мы часто собирались. Остаток дня я оттачивала свою
песню.
Гато вычистил квартиру и купил еду. Когда настал вечер, мы занялись любовью
и стали слушать зеленый голос луны.
В воскресенье мы все встретились в полдень в парке. Я была в длинном красном
расшитом платье с множеством юбок, золотой шапочке и мокасинах. А на Гато
была только набедренная повязка, колокольчики на щиколотках и головной убор
с перьями. Остальные участники группы нарядились точно так же.
В это время в парке гуляли толпы людей — главным образом выходцы из Мексики
или Центральной Америки. Женщины несли на руках или везли в колясках детей.
Мужчины были в белых ковбойках и облегающих черных джинсах, украшенных
ремнями с большими пряжками, и желтых ковбойских сапогах из страусовой кожи.
Кое-кто принес портативные стереомагнитофоны; из них доносились мелодии
Лос
Тигрес
или
Конжун-то Примавера
. На головах у девчушек были гофрированные
ленточки, в ушах — крохотные золотые сережки. Мальчишки бегали и играли в
сапожках. Семьи катались по озеру на водных велосипедах, гуляли по аллеям и
ели churros и tortas. Молодые ребята в банданах на бритых головах махали
руками девчонкам в широких шортах и крупных серьгах в ушах. Мне они все
нравились.
Многие из них понятия не имели, кто мы такие в наших ритуальных мексиканских
одеждах. Мы — гордые индейские принцы и принцессы, короли и королевы. И
когда смуглые люди смеялись над нами, мне становилось грустно и меня
одолевал гнев. Я постаралась объяснить кое-кому, кто мы и чем собираемся
заняться. Понимала их чувства: некогда сама была такой же. До того, как
осмыслила обман истории и ощутила в своих жилах кровь гордого древнего
народа. Мы здесь, говорила я, чтобы почтить прошлое и предков, которые
защищали свою культуру. Несколько машин, проезжая, погудели в знак
солидарности с нами, в воздух взлетели несколько кулаков, и раздались крики:
Que Viva La Raza!
Мне казалось, что, как правило, люди понимают, о чем я говорю, особенно
молодые. Обычно мы все храним альбомы с семейными фотографиями, на которых
изображены наши прадедушки с косичками. Многие из нас сознают, что мы
индейцы. Это только чванливые уроды — бывшие мексиканцы из
Лос-Анджелес
таймс
— не хотят этого признавать. Газета поносила нас столько раз, что я
потеряла счет. Как-то мы нагрянули туда, чтобы поговорить с тамошним главным
мексиканцем, мужчиной лет пятидесяти, точной копией Сидящего Быка. Но он не
пожелал нас услышать. Как и Ребекка. Ему стало при нас неловко.
Мы запалили по краям круга пучки полыни, чтобы выжечь и очистить от злых
духов пространство. Барабанщики поставили барабаны. Все происходило без
особых разговоров. Мы склонили головы в молитве. Женщины разобрали бубны,
мужчины — щиты и бубны. Курли встал в центре круга и обратился к нам сначала
по-испански, потом по-английски, затем на нахуатл. Он напомнил об акции
протеста, которая должна состояться на этой неделе на студии
Дрим уоркс
,
где планировалось создать мультфильм, призванный разрушить все, что еще
осталось от нашей истории. И другой акции — на студии
Дисней
против
Эдварда Джеймса Олмоса.
Этот vendido задумал снимать фильм о Западе. Нам следует показать
киношникам: мы не желаем, чтобы эта продавшаяся европейцам шкура снимала
ленты о нашем народе. Вы со мной?
Мы дружно заревели.
Наконец, он рекомендовал нам написать кому только можно и выразить поддержку
нашим мексиканским сестрам из северной Калифорнии, которые предложили
правительству официально признать американо-мексиканцев исконным народом.
Затем Курли сообщил, что мы собрались с целью устроить танец в мою честь, в
честь Эмбер, которая завтра встречается с заинтересовавшимся ее музыкой
человеком с фирмы звукозаписи. Это очень важно, подчеркнул он, потому что,
если с Эмбер подпишут контракт, мексиканская весть полетит по всему свету.
— Пожалуйста, присоединяйтесь к моей медитации о нашей сестре и ее
музыке.
Один из членов группы, юрист, ведающий сферой массовых развлечений, Фрэнк
Виллануэва, поднял руку и спросил, может ли он говорить. Курли разрешил.
— Я готов добровольно присутствовать завтра на встрече Эмбер с боссом
от звукозаписи. Если позволит Эмбер.
— Спасибо, Фрэнк, за твою доброту, — поблагодарил его
Курли. — Что скажешь, Эмбер?
Я посмотрела на Гато. Тот кивнул. В его глазах поблескивали электрические
искорки. Я вспомнила, что Фрэнк представляет нескольких человек из лучших
восходящих мексиканских талантов, преимущественно в киноиндустрии.
— Я отвечаю
да
, — произнесла я. — И благодарю тебя, Фрэнк.
— Это для меня большая честь, — отозвался он. — Я рад, что ты
приняла мое предложение. Мы все слышали твою музыку, и я уверен, что у тебя
все получится. Но молодому артисту не следует ходить на такие встречи
одному. Голодному артисту очень легко причинить зло. — Фрэнк спросил,
где и в котором часу у меня встреча. Я ответила. Он кивнул и сказал, что там
мы и встретимся.
Затем я сосредоточила взгляд на лежащих в середине круга жертвенных дарах —
фруктах и фимиаме — и ощутила, как у меня внутри расправляет крылья и
взмывает к солнцу орлица. Я почувствовала, как меня окружает энергия моих
сестер и братьев. Курли объявил, что сегодня выберет для меня имя —
мексиканское имя, и оно поведет меня по дороге моей судьбы. Ударили
барабаны.
Мы танцевали три часа без перерыва. Ванесса Торес была уже на такой стадии
беременности, что сама не могла принимать участие, но снабжала нас водой. Я
вошла в зону, куда попадаю, исполняя свою музыку перед зрителями, в зону,
где оказываюсь, когда мы с Гато часами бегаем в холмах. Ощутила энергию
Вселенной и почувствовала, как во мне совершаются превращения: я теряла
себя, и пустоту заполняли духи. Знала, что так и должно было
случиться, — к этому моменту жизни меня сознательно вели.
Танец прервался. Курли снова вошел в круг и пригласил меня к себе. Я встала
перед ним на коле-1
...
Закладка в соц.сетях
