Жанр: Любовные романы
Клуб грязных девчонок
...ивные бары
Восточного Вест-Сайда. Эд признавался, что у него спрашивали, не камбоджиец
ли он, не пакистанец ли или что-либо в этом роде. И ни разу не
поинтересовались, не мексиканец ли. А когда Эд отвечал, кто он на самом
деле, таращились так, будто мимо прогарцевал Элвис собственной персоной
верхом на козле. А Эд хихикал и растягивал рот в улыбке, как перед камерой.
Попались!
Когда я познакомилась с Эдом, он работал пресс-атташе мэра, а я в качестве
кубинского репортера писала о мэрии. До него у меня уже было несколько
парней, и я разочаровалась в мужчинах. Эд стал моим первым
латиноамериканцем, способным отличить гомика от женщины. Другие при виде
входящего в ресторан мудака с кадыком, в облегающей юбке, с накладными
титьками, в длинном светлом парике, с побритыми ногами и размалеванными ярко-
красной помадой губами заводились, умильно чмокали воздух и мурлыкали:
Ау,
Mami, ven aqui preciosa, bella, mujer de mi vida, te amo, te adoro, te
quiero para siempre
. Полные охламоны.
Эд совсем не такой. Он первый из встреченных мною взвешенный, деловой
латиноамериканец. Первый чикано, у которого нулевой интерес к потасовкам и
настенным граффити. Эд играет в гольф, посмеивается, как окружающие его
белые, постоянно употребляет слово
абсолютно
, выговаривая каждый слог, и
кивает, будто ему не наплевать. Эд источает такое изящество и неприкрытую
мощь, что я поплыла и решила: вот тот конюх, который должен пасти моих
детей. Похоже, он, как мой папочка, не вылезает из-под садового навеса,
чтобы не прокалиться. Организованный джентльмен. Ну и что из того, что у
меня к нему никакого сексуального влечения? Очень немногие замужние пары
находят удовольствие в сексе.
Я разогнулась и увидела стоящие друг на друге контейнеры с желтыми
этикетками: понедельник, вторник, среда, четверг. По выходным к Эду приходит
его сестра Мери — занимается стиркой и готовкой: оставляет брату на неделю
куриные энчиладас, менудо, толченую кукурузу с мясом и перцем и красный рис.
Она графический дизайнер, но ухаживает за братом, словно считает это своим
долгом. А затем, не улыбнувшись, уходит. Ей предлагали более выгодную работу
в Чикаго, но она отказалась, чтобы быть рядом со своим hermano.
Тебе что,
шесть лет?
— однажды спросила я. Эд ответил, что их воспитывала одна мать.
Семья была бедной и придерживалась старых традиций. Мать не стеснялась и
пускала в ход ремень, поэтому они с сестрой очень близки. А та, когда я
попыталась заговорить с ней, смерила меня взглядом и отвернулась. И только
потому, что я невеста ее братца. Полный идиотизм. Не уверена, что мне
хочется знать, насколько близки эти двое. Готовить! Стирать его грязное
исподнее от Келвина Клайна! Гладить драгоценные носки!
Я приблизилась на цыпочках к полузакрытой двери спальни, переступила через
валяющийся бюстгальтер лимонного цвета и вошла внутрь. Все было так же
мерзко, как ее пластиковые сандалии. Я услышала скрип пружин кровати от
Этана Аллена. Кровь застыла в жилах, я едва дышала. Добрую минуту я стояла,
пытаясь вспомнить, почему любила этого мужчину.
Эд сделал предложение в сочельник в роскошном отеле в центре Сан-Антонио.
Его мать рыдала, уткнувшись в расшитую веточками алтея салфетку. Был
грандиозный вечер с шампанским и танцами. Присутствовала вся его семья. Эд
устроил настоящее представление: упал на колени и подарил мне дешевенькое
кольцо. Получилось очень эффектно — все замерли и зааплодировали, сборище
незнакомцев, но все с такими же огромными техасскими головами. Я была
счастлива примерно час, пока мы танцевали под плохой оркестрик Хью Люиса,
надували тещины языки и посыпали волосы конфетти. А потом мы пошли в номер,
так сказать, осуществить на деле брачные узы, и Эд внезапно изменился — стал
груб, заговорил по-испански, чего никогда раньше не делал.
Ти eres mi
puta? — рычал он с безумными глазами. — Ты моя шлюха? Моя
маленькая шлюха — и открыта только для меня? Моя сучонка?
Когда я позже спросила об этой выходке, Эд ответил, что его первый
сексуальный опыт оставил в нем неизгладимый след. Это случилось в маленьком
городке на мексиканской границе. Дядя повел тринадцатилетнего Эда в
публичный дом, чтобы мальчик ощутил себя мужчиной. Они выпили темной текилы,
и он отправился с беременной проституткой в розовую, точно таблетки пепто-
висмол, комнату, пахнущую канализацией. А когда появился снова, дядя шлепнул
его по спине и отвалил деньжищ. Они завалились в дядин
краун-виктория
и
всю дорогу обратно распевали corridos. Мне стоило тогда насторожиться. Но вы
помните, я предпочитаю думать, что стакан наполовину полный, даже если в
стакане желчь.
Неудивительно, что он так же оскорблял маленькую мисс Лолу, пока я
набиралась храбрости, чтобы переступить порог спальни.
— Ты моя подстилка! Моя шлюшонка. Ну-ка, открывайся вся!
Лола ответила только: — Si.
— Si, papi, soy tu putita estupida, damelo duro, papi, damelo duro, asi
de duro chingame, si quieres, meteme por detras. Con ganas, mi amor,
rompeme.
Покрытый светлыми волосами зад Эда двигался как насос, брюки хаки сбились до
колен, брякала пряжка ремня. Он так и не снял ни накрахмаленной белой
рубашки, ни галстука. А от всей Лолы я видела только маленькие ступни с
грязными ногтями: все еще в паршивых сандалиях, они мотались у ушей Эда.
— Rompeme, — повторяла она.
Время тянулось невероятно долго. Я машинально схватилась за бронзовую чашу,
в которой Эд держал запонки и заколки для галстука, в том числе и новую, в
виде американского флага. И запустила ею в большую смуглую задницу. Эд
взвизгнул, как пес. Лола тоже закричала, но как бы издалека, точно его
писклявое эхо. А я хватала с туалетного столика, письменного стола и полок
всякие предметы и запускала в лежащих: рамки с фотографиями, пузырьки с
одеколоном, книги, клавиатуру компьютера, ножницы, пресс-папье с
изображением играющего в гольф Снупи, телефон в виде футбольного мяча — в
общем, все, что попадалось под руку.
Эд выставил вперед Лолу и прикрылся ею, будто щитом. Лицо его выражало испуг
— красное, потное, отвратительное. Рот раскрылся, зубы обнажились — он
рычал. А Лола никак не могла обрести равновесие — так и продолжала дергаться
с широко раскинутыми ногами, и я получила возможность разглядеть ее
совершенное тело. Но вот она закричала, освободилась от хватки Эда и убежала
в своих идиотских сандалиях в ванную. Она показалась мне маленькой,
красивой, испуганной и молодой. Не старше восемнадцати. Интересно, где это
Эд умудряется знакомиться с такими женщинами?
— Это совсем не то, что ты думаешь. — Страх на лице Эда сменился
ухмылкой. Он выставил вперед руки, прикрылся ладонями и зашаркал ко мне —
брюки цвета хаки мотались на щиколотках, как тюремные кандалы.
— Подонок! — Я бросилась на него и стала колотить кулаками,
коленями, ногами. — Сукин сын! Как ты мог? Как ты посмел?
Эд схватил меня за запястья:
— Прекрати! Посмотри, ты вся в крови. — Он поцокал языком, будто я
была девчонкой, разбившей вазу, и продолжал увещевать: — Давай-ка займемся
твоими царапинами, пока не попала зараза.
— Зараза — это ты! — прошипела я. — Не прикасайся ко мне!
— Ты смешна, Лорен, — возмутился Эд. — Ты же знаешь, что я
люблю тебя. Просто захотелось расслабиться, очистить организм. Таковы уж мы,
мужчины. Лучше теперь, чем после свадьбы.
— Господи! — Я вцепилась ему в глаза, плюнула в лицо. — Я
тебя ненавижу!
Эд попятился, и я увидела, что с его обмякшего члена свисает голубой
презерватив. Ощутила на коже Эда запах дешевых духов и терпкого молодого
девичьего пота.
— Ты же знаешь, что я люблю тебя, — повторил он. — Успокойся,
вздохни поглубже и давай все обсудим.
— Ты ненормальный? В твоей ванной девица!
— Ох, она? Чушь! Она ничего для меня не значит. — Эд подтянул
штаны и пожал плечами.
У меня отвалилась челюсть. Я хотела было ответить, но передумала и
повернулась, чтобы уйти.
— Подожди, крошка, — окликнул он меня. — А как насчет
Валентинова дня на Тахо? Ты же не откажешься? Будут мои приятели со своими
девушками. Необыкновенно дорогое лыжное предприятие — я заплатил кучу денег.
И теперь уже ничего не отменишь.
Я в последний раз подняла на него глаза:
— Возьми с собой Лолу. — Хлопнув дверью, я пошла вниз по лестнице.
Сначала я хотела швырнуть в него кольцом, но потом решила, что лучше заложу
его и на вырученные деньги куплю что-нибудь полезное, например шариковую
ручку. Мне казалось, что я убиваю себя. Я остановилась у корейского рынка,
купила пакет хрустящих палочек, коробку сахарных пончиков, три шоколадки,
баночку чипсов
Принте
, подозвала такси и по дороге в аэропорт съела все до
последней соленой и сахарной крошки. Когда мы набрали высоту, я заперлась в
туалете и над маленьким металлическим унитазом сунула палец в рот. А выйдя,
попросила у стюардессы охлажденного белого вина. Солнце садилось, когда мы
коснулись полосы в Бостоне; я уже чувствовала себя довольно сносно, хотя и
не очень.
Из аэропорта я позвонила Уснейвис, заплатила за разговор и рассказала ей,
что случилось.
— Мой доктор меня тоже не порадовал, — ответила она. —
Мужчины — все такая дрянь.
— Воспринимай это нормально. Все их племя поганое (ик).
— Ты что, пила?
— (Ик.) Кто, я? Нет. Почему ты спрашиваешь? (Ик.)
— Хорошо, что ты не на машине. Я за тобой приеду. Тебе сейчас не стоит
оставаться одной. Давай немного развлечемся.
Уснейвис привезла меня не в бар, а в настоящий крысятник — воспоминание ее
детства рядом с Дадли-сквер посреди домов с заколоченными окнами и винных
забегаловок под тентами. Ди-джеи крутили и сальсу, и меренгу, чтобы
потрафить представителям обоих народов: пуэрториканцам и доминиканцам.
Уснейвис говорила, я пила. Я говорила, она потягивала красное вино.
Я разозлилась. В этом не оставалось сомнений. Мы обе разозлились и
разочаровались. Мы рассказывали каждая о своем и давали друг другу советы. Я
— Уснейвис: наплевать на его машину и на его обувку. Она — мне: переждать, а
потом подобрать себе парня, и чтобы у него было побольше денег.
— Не-а, — заявила я, пропуская по третьему разу холодный лонг-
айлендский чай. — Знаешь, что я сделаю?
— Что?
Я оглянулась на доминиканских ребятишек с волевыми лицами, короткими
стрижками афро, с полными губами, в одежде свободного покроя. Все они
одинаково неестественно поводили бедрами, словно не люди, а метрономы. И
одинаково облизывали губы. Я вычислила человечка посимпатичнее, чем все
остальные. Крепкая челюсть, длинные ресницы, полные губы, идеальный нос,
широкие плечи и одет со вкусом. Он мог бы послужить моделью Ральфу Лорену.
Теперь понимаете, как он выглядел? Хозяин
Соул трейна
— черная звезда
мыльной оперы. У него были умные глаза. Но почему меня это так удивило? Мне
захотелось услышать его рассказ о себе. Разобраться, в чем его соль.
Я щелкнула по чашке так, что та сдвинулась в его, сторону.
— Вот что, дорогая моя Нейви, я зазову к себе домой вон того малого.
— Какого?
— Самого смазливого — в темно-зеленой клетчатой рубашке и кожаной
куртке
Уорнер бразерз
.
Уснейвис покосилась на него, покачала головой и стала махать перед носом
рукой, словно стараясь избавиться от дурного запаха.
— Ay, mi'ja, он того не стоит.
— А я все равно с ним пойду. Сегодня.
— Ay, Dios mio. Tas loca, ты это знаешь? — Она закрыла ладонью
стакан, который только что подал мне бармен. — С тебя хватит. Ты
обижена, это так. Но лучше пойдем домой и не будем глупить. Я знаю этого
типа. Он нехороший.
— Нет, хороший. Ты только посмотри на него. — Я убрала ее руку со
стакана и присосалась к вину. — Я серьезно. Он очень красив. Как
революционер, воин. — Парень заметил, что я смотрю на него, и улыбнулся
— как в мультиках, когда герой ослепляет вспышкой на зубах. Пинг! Мое сердце
скакнуло, как раненая жаба.
— Ребекка говорила, что он наркоторговец. Ты уж поверь своим sucias.
Нельзя связываться с такими мужчинами.
Не видя ни малейшего сходства между этим молодым, красивым доминиканцем и
ветреным ценителем клубнички Эдом, я начал защищаться.
— А что хорошего в твоем обшарпанном докторе? — Удар ниже
пояса. — Прости, — тут же сказала я. — Я не собиралась тебя
обидеть. Просто я очень хочу его. — Я стукнула кулаком по столу. —
А то, что хочет Лорен, она всегда получает. Вот так!
— Ya, basta. — Уснейвис отодвинула от меня стакан. — Довольно.
— Ты только взгляни, какой он горячий, подружка. Так и пышет жаром.
Уснейвис скривилась, словно ее попросили съесть землеройку.
— Я так не считаю. — Она порылась в своей блестящей кожаной
сумочке и выудила из нее компакт-пудру
Бобби Браун
. — Наберись
терпения, найдется что-нибудь получше.
— Мне не надо получше. Вспомни, у меня уже было
получше
. И это
получше
дерет сейчас девчонку в голливудских штанишках без промежности. И
твое
получше
тебя надуло.
Получше
— это вовсе не получше. Ты понимаешь,
о чем я?
Уснейвис припудрила нос и театрально рассмеялась, словно хотела, чтобы все и
каждый считали, что она прекрасно проводит время, хотя все было не совсем
так. А к нему подвалили две малолетки — плоскогрудые, с хвостиками на
макушках. Тинейджеры. Опять тинейджеры. Меня так и подмывало броситься и
вышибить из них дух. Но тут я заметила, что они совершенно не интересуют
его. Парень смотрел в мою сторону.
Я вырвала у Уснейвис стакан и в два глотка допила содержимое, чтобы она
снова не отобрала. Затем, решив позлить ее, выпила и вино Уснейвис. И,
чувствуя себя непобедимой, повернулась к нему на вертящемся стуле. Уснейвис
закатила глаза, но остановить меня не пыталась. Зная меня, она понимала, что
это бессмысленно.
Парень стоял в кругу других молодых парней. Они шутили и тараторили на каком-
то диалекте испанского. У большинства из них блестели в обоих ушах золотые
кольца. Время от времени я выхватывала из их разговора слова. Притворилась,
что направляюсь куда-то, но улыбалась ему одному. Парень поздоровался по-
английски, хотя вместо
здравствуйте
, произнес
здрасьте
. Его приятели
смотрели на меня с недоумением: так, как я, здесь никто не одевался — ни
тебе убогих облегающих мини-юбок, ни коротких шортиков. Я взглянула на себя
их глазами. На мне были свободные шерстяные брюки в клетку и джемпер с
высоким воротом. Не слишком сексуально. Да к тому же очки. Косметика тоже
была другой. У здешних женщин выделялись темные губы, а глаза были слегка
подкрашены. А я, напротив, оставляла светлыми губы, а глаза подчеркивала.
— Лорен Фернандес: ее casa — ваша casa, Бостон, — произнес
симпатичный парень, покачиваясь на носках, как веселый пацаненок. Постеры.
Они узнали меня по дурацким постерам. — А ты белее на самом деле. А там
кажешься morena. Все так. Не поспоришь.
Я не знала, как себя вести. Его приятели, неизвестно почему, повернулись ко
мне спинами. А он смотрел мне в глаза и, как я и предполагала, облизывал
губы. И, прислонившись к стойке бара, сложил руки на промежности.
— У тебя есть номер? — Он говорил по-английски с испанским
акцентом, и речь отдавала бостонским уличным жаргоном. Сразу вспомнив, какая
я толстая, старая и страшная, я обернулась, чтобы посмотреть, не задал ли он
этот вопрос кому-нибудь другому — стройнее, привлекательнее и в другой
одежде. Но нет, он спрашивал меня.
Неужели все так просто? Так и поступают в его мире? Не ходят вокруг да
около. Не говорят о присвоенной ученой степени и портфолио капиталовложений.
Комната поплыла у меня перед глазами. Горячая кровь ударила в таз. Я ощутила
жар, вспотела, почувствовала, какая я толстая, глупая, отвратительная, мне
стало грустно и интересно — и все это одновременно. Неужели такой
привлекательный мужчина способен заинтересоваться мною? Мой размер скатился
до восьмого, но до шестого мне было далеко.
— Да, — ответила я; он вынул из кармана куртки ручку и маленькую
записную книжку и открыл на
Ф
— Фернандес. Я назвала ему свой телефон.
— Ты такая красивая, — продолжал он на своем необычном
английском. — Очень красивая, крошка. Я тебя любить.
Любить меня? Я покосилась на Уснейвис — дна прикрывала глаза, как обычно
делают люди, не желающие видеть последствий жуткой дорожной аварии. Ей
любопытно, но не хочется знать, что получится дальше.
— Как тебя зовут? — спросила я.
— Иисус. — Его товарищи рассмеялись, хотя и непонятно чему. —
Нет, не Иисус. Тито. Да, Тито Рохас. — Снова смех. — Нет,
Амаури. — На этот раз никто не рассмеялся.
— Откуда ты?
— Из Санто-Доминго.
— Чем занимаешься?
— Limpieza.
Он уборщик. Это вполне достойно.
— Ну так позвони мне. — Пол качнулся у меня под ногами, и, чтобы
не упасть, я ухватилась за его руку. Оказывается, я напилась. Ткнула в него
пальцем и сказала: — Сегодня. — И, уже уходя, добавила: — Я тебя тоже
люблю.
Его товарищи изогнули брови. Амаури смотрел на меня озадаченно.
— Вот видишь, — сказала я Уснейвис, — он вовсе не
наркоторговец, a limpieza, — и показала ей язык.
— Его зовут Амаури? — спросила Уснейвис с видом всезнающей
мисс. — Я кивнула. — Он из Санто-Доминго. — Я опять
кивнула. — Он не рассказывал тебе про своих детей? — Я покачала
головой. Не понимаю, когда она шутит, а когда говорит серьезно. Уснейвис
рассмеялась: — Ay, mi'ja, тебе еще многое неведомо о латиноамериканках.
— Что ты хочешь сказать?
— Na. Olvidalo.
— Ты считаешь, что я не латиноамериканка. Почему? Потому что я белая.
Полагаешь, чтобы стать латиноамериканкой, надо вырасти в трущобах?
— Формально латиноамериканка. Но и с белой стороны у тебя очень много
выпирает.
— Ты, наверное, забыла: моя белая сторона и есть латиноамериканская. Мы
самых разных цветов.
— Давай без дискуссий — не принимайся за свою очередную
писульку. — Уснейвис демонстративно кивнула. — Я не в настроении.
И к тому же ты прекрасно понимаешь, что я хотела сказать.
— Заткнись.
— Como quieras, mi'ja.
Ни о чем подобном я не собиралась заговаривать в этот вечер.
— Он обещал позвонить мне сегодня, — похвасталась я. — Как
только приду домой. Я хочу его. После всего, что сегодня случилось, я
заслужила его. Отведать, съесть и выбросить. Вот так себя ведут. И с этого
момента я буду тоже так поступать.
Уснейвис пожала плечами:
— Никак не могу тебе помешать. Только предупреждаю: будь осмотрительна.
Да, осторожна. Я давно знакома с его семьей. Этот тип в жизни не держал в
руках швабры. Ты уж поверь мне, sucia: Ese tipo no sirve pa'na.
Приблизительный перевод: этот хмырь ни на что не годен.
Так уж и ни на что?
А я считаю, что мне превосходно подходит.
Амаури, как и обещал, позвонил сразу, как только я вернулась домой. Спросил
адрес. И вопреки здравому смыслу я ему дала.
— Быть там через пятнадцать минут, — проговорил он на ломаном
английском. — Быть готова мне, крошка.
Я повесила трубку и, ошарашенная, сидела на своем бауровском диване с
цветочной обивкой, который отхватила на мебельном складе в подвале магазина
Джордан Марш
. На моем стеклянном журнальном столике пестрела груда
фотографий — воспоминания о наших деньках с Эдом. Я уничтожила все. Что это
такое? Мы в прошлом году на выставке Ботеро на Манхэттене? На фиг! Мы
катаемся на лыжах в Нью-Хэмпшире? На фиг! Эд в поварском колпаке улыбается
над сковородкой сгоревшей лазаньи, отдававшей на вкус жидкостью для мытья
посуды, — его единственная попытка хоть что-то приготовить? На фиг! Я
поскуливала, и мне вторил с компакт-диска плач Анны Габриэль, пока мой
гериатрический верхний сосед не начал молотить кулаком в пол.
Разрывая фотографии, я съела две пинты мороженого, меня стошнило, съела еще,
выпила две бутылки пива, меня снова стошнило, после чего я запила третьей. А
потом разревелась как дура. Как дура, потому что чего тут реветь, если
освободилась от тупого, уродливого техасца, за которого непонятно почему
раньше цеплялась. Так кубинцы постоянно говорят о своей Кубе. Хотя Кубы, о
которой они вспоминают, давно не существует. Люди оплакивают мечту, а не
человека или реальную вещь. Потерю того человека, каким он казался, но не
был на самом деле. Нет на свете Санта-Клауса. И нет больше Эда, который
станет учить моего сына расстегивать штанишки.
Пятнадцать минут? Я закопала скрюченные пальцы ног в плюшевый голубой ковер
и послала воздушный поцелуй кошке Фатсо, которая спала в огромном окне в
форме полумесяца. Она не обратила на меня внимания. Я повторила поцелуй, но
громче — целовала, целовала, целовала, пока кошка не проснулась. Фатсо
зевнула, блеснув клыками, подняла свое большое округлое тело, спрыгнула вниз
и, пошатываясь, направилась на своих красивых лапках ко мне. Я виновата, что
она такая толстая. Только я даю кошке по четыре банки консервов в день. Так
я проявляю свою любовь. А она свою — тем, что трется о мои голени, а когда
уходит, оставляет на них клочки белой шерсти. Я почесала ее между ушей, пока
она не замурлыкала.
— Хорошо, хорошо, толстушка. — Я вынула из шкафчика корм с
ароматом лососины и вскрыла крышку. Фатсо учуяла запах и стала выделывать
отчаянные мяукающие круги. Настоящая кошка по Павлову. Я бросила ей
несколько кусочков, и она прыгала как могла — отнюдь не резво для кошки. Ела
с удовольствием и одновременно мурлыкала:
Что это такое мы глотаем?
Я встала и почувствовала, что все еще не протрезвела. Ухватилась за белые
перила и стала спускаться на средний уровень квартиры, где располагались
кухня, столовая и ванная.
Квартира что надо. Высокие потолки, современная, модная. Но крайней мере у
меня есть хоть это, раз я сама такая толстая, страшная и совсем без жениха.
Все открыто, воздушно, масса света, очень художественно. Это Уснейвис
уговорила меня переехать сюда, а я все сомневалась: казалось, мне не осилить
такую квартиру. Сказала мне что-то вроде:
Перестань жаться и валять дурака.
Ты прекрасно все осилишь. У тебя полно доходов
.
И была права. Я никак не привыкну к тому, что у меня достаточно денег. Более
чем достаточно. Из памяти не исчезают дни, когда отец давал мне деньги на
обед, вынимая из кармана скомканный, влажный комок, вздыхал и при этом
приговаривал:
Только не думай, что я их печатаю
. Мне приходилось просить
его — представляете? — каждое утро. Он просто забывал о таких вещах.
Papi — хороший отец, но профессор. А профессора редко думают о быте. Хотя
это тоже не правило. Просто нам всегда не хватало денег.
Хорошо, хорошо, больше не буду о Papi. Простите. И вот теперь, когда у меня
достаточно денег, я не очень соображаю, что с ними делать. Разве что
припасать на случай неминуемого голода? Столовый гарнитур. Это Уснейвис
заставила меня купить его. И спальный тоже.
Нечего тянуть — живи сейчас
.
Я взялась за стену, чтобы не потерять равновесия, и
пошла
, точнее сказать,
поковыляла к ванне. Кошачий туалет снова запачкан. Надо что-то делать.
Нельзя принимать мужчину, если в квартире грязный кошачий туалет. Наверное,
весь дом провонял кискиными какашками в сером ящичке. Я-то привыкла —
принюхалась. Но мне хотелось произвести хорошее впечатление на моего
наркоторговца.
Наркоторговца?
Господи, Лорен, что ты творишь?
Я пустила в ванну горячую воду. Если по правде, то горячей она станет минут
через пять. У меня хорошая квартира — только что отремонтированная, но, как
все в этом сверхдорогом айсберге города, со старыми трубами. Всегда
негодными у людей с таким доходом, как у меня. Понимаю, что
...Закладка в соц.сетях
