Жанр: Любовные романы
Прекрасная незнакомка
...ила вещи, и теперь ей оставалось только вернуться в дом,
дать последние указания прислуге, переодеться, позавтракать и проститься с
Джоном Генри. Прощание будет простым и сдержанным — поцелуй в щеку,
последний взгляд, пожатие руки и привычное чувство вины, что она оставляет
его одного. Но это уже стало ритуалом, который они выполняли последние
пятнадцать лет. А вот расставание с Алексом было по-настоящему тяжелым, у
нее щемило сердце от одной мысли, что она должна покинуть его. Когда сегодня
на рассвете они лежали, прижавшись друг к другу, предстоящая разлука
казалась им невыносимой, словно они расстаются навсегда. Рафаэлла прильнула
к нему всем телом, не давая шелохнуться, пока они стояли на пороге. Она
посмотрела на него глазами, полными печали и слез, и покачала головой с
извиняющейся улыбкой:
— Не могу заставить себя уйти.
Он улыбнулся и прижал ее еще крепче:
— Это невозможно сделать, Рафаэлла. Ты всегда рядом, где бы ни была.
— Жаль, что мы не можем поехать в Испанию вместе.
— Может, когда-нибудь...
Когда-нибудь... но когда же? Она не любила об этом думать, потому что надо
было представить, что Джона Генри уже нет в живых. Это было похоже на
убийство, пусть даже мысленное, и она предпочитала жить настоящим.
— Может быть. Я напишу тебе.
— И я. Можно?
Она кивнула.
— Напомни Мэнди про чемодан и теннисную ракетку.
— Хорошо, мамочка, — засмеялся Алекс. — Напомню. В котором
часу ее разбудить?
— В половине седьмого. Самолет вылетает в девять.
Он собирался проводить Мэнди до аэропорта, но ему уже не удастся увидеть там
Рафаэллу. Как обычно, шофер подвезет ее прямо к самолету. Но они обе летели
одним рейсом, и Рафаэлла должна была подбросить Мэнди до
Карлейля
на
заказанном для нее лимузине. А там Мэнди встретит Шарлотта и проводит до
квартиры Кэ. Аманда заявила, что не желает встречаться с матерью один на
один. Они не виделись после скандала в рождественские дни, да и вообще она
не горела желанием вернуться домой. Отец ее улетел на медицинскую
конференцию в Атланту, так что некому было послужить буфером при встрече
дочери с любящей матерью.
— Алекс, я люблю тебя.
— Я тоже, малыш. Все будет отлично.
Она молча кивнула, не понимая, почему уезжает с таким тяжелым сердцем. Всю
ночь она пролежала рядом с ним не сомкнув глаз.
— Пора идти?
Она кивнула, и на этот раз он проводил ее почти до самого порога.
В аэропорту они так и не увиделись. На Рафаэллу повеяло чем-то родным и
домашним, когда она увидела в салоне самолета Мэнди. На ней были соломенная
шляпка, белое платье и босоножки, которые они покупали вместе. В руках она
держала теннисную ракетку, из-за которой так переживала Рафаэлла.
— Приветик, мамочка, — улыбнулась Мэнди, и Рафаэлла улыбнулась в
ответ.
Будь Мэнди чуть повыше и чуть менее миниатюрной, то выглядела бы почти как
взрослая женщина. Но все-таки она была еще девочкой.
— Рада тебя видеть. Мне уже стало ужасно одиноко.
— И Алексу тоже. Он превратил яичницу в угольки, у него убежал кофе,
сгорели тосты, а всю дорогу до аэропорта он гнал как сумасшедший. Похоже, он
явно думал не о том, что делали его руки.
Они обменялись улыбками. Рафаэлле было приятно просто разговаривать об
Алексе, словно от этого он становился ближе. Через пять часов они нырнули в
зной, суматоху и духоту нью-йоркского лета. Сан-Франциско перестал для них
существовать, казалось, что они никогда не найдут даже дороги назад.
Рафаэлла и Мэнди пристально смотрели друг на друга, не торопясь
расставаться.
— Я всегда забываю, что здесь — настоящий ад.
— Я тоже. — Мэнди изумленно оглядывалась. — Боже, это просто
ужас!
В эту минуту их нашел шофер, и скоро они уже расположились на заднем сиденье
лимузина с кондиционером.
— Что ж, может, все не так уж и плохо. — Мэнди облегченно
улыбнулась Рафаэлле, и та взяла ее за руку. Она отдала бы все на свете, лишь
бы только поменять роскошный лимузин на
порше
Алекса. Долгие месяцы
бесконечных хлопот по дому надоели ей до смерти — слуги, огромное хозяйство,
заботы о муже. А ей так хотелось чего-нибудь простого, незатейливого,
похожего на домик в Вальехо и их жизнь с Алексом и Амандой.
В
Карлейле
их ждала записка от Шарлотты. Она сообщила, что задерживается у
издателя. Аманда и Рафаэлла поднялись в номер, скинули туфли и шляпки,
уселись на диван и заказали по телефону лимонад.
— Представляешь, какая за окном жарища? — рассеянно бросила Аманда, и Рафаэлла улыбнулась.
Девочка уже спешила придумать причину, чтобы ненавидеть Нью-Йорк.
— В Лонг-Айленде будет полегче. Ты будешь каждый день купаться.
Она как будто уговаривала ребенка поехать на лето в лагерь, но, когда
раздался звонок в дверь, вид у Аманды был довольно строптивый.
— Наверно, принесли лимонад.
Рафаэлла подошла к двери, держа в руке сумочку. Ярко-красный шелковый костюм
лишь слегка помялся в самолете и выгодно оттенял ее светлую кожу и темные
волосы. Аманда каждый раз поражалась ее красоте. Редко встретишь такие
утонченные черты и такие огромные глаза. Алекс тоже никак не мог к этому
привыкнуть, и каждый раз, когда Рафаэлла появлялась в дверях, вид у него был
ошарашенный. И она была всегда такой собранной и неподражаемо элегантной.
Рафаэлла открыла дверь с легкой, безличной улыбкой, ожидая увидеть официанта
с двумя высокими запотевшими стаканами на подносе. В дверях стояла мать
Аманды, помятая и вспотевшая, в грязно-зеленом льняном костюме и со странной
самодовольной улыбкой на губах. Она стояла с видом победительницы. Аманда
чуть не задрожала от страха, а Рафаэлла сохранила вежливое, но решительное
выражение лица. Последний раз они виделись полгода назад в кафе, когда Кэ
пригрозила, что расскажет Джону Генри об их связи с Алексом.
— Моя мать занята, и я решила забрать Мэнди сама.
Она слегка задержала взгляд на Рафаэлле и шагнула через порог.
Рафаэлла закрыла дверь и молча смотрела, как Кэ шла через комнату к своей
единственной дочери, которая уставилась на мать, широко раскрыв глаза и даже
не пытаясь заговорить или двинуться к ней навстречу.
— Привет, Мэнди!
Кэ первая нарушила молчание, но Аманда по-прежнему молчала. Рафаэлла
заметила, что сейчас она больше, чем обычно, напоминала испуганного ребенка.
Она стояла такая несчастная, и долговязая рыжая женщина подошла к ней почти
вплотную. — Ты прекрасно выглядишь. У тебя новая шляпка?
Аманда кивнула, Рафаэлла предложила Кэ сесть, и раздался звонок, оповещающий
о прибытии лимонада. Она предложила лимонад Кэ, но та отказалась. Аманда
молча взяла свой стакан, не сводя глаз с Рафаэллы, а затем опустила голову,
потягивая воду. Чтобы загладить возникшую неловкость, Рафаэлла заговорила о
том, как прошел полет. Они просидели так не меньше получаса, и Рафаэлла не
могла дождаться, когда Кэ наконец соберется уходить.
— Вы сразу поедете на Лонг-Айленд? — спросила Рафаэлла, надеясь,
что сможет помочь Аманде прийти в себя.
— Нет. Мы с Мэнди едем в небольшое путешествие.
Это сообщение вызвало интерес у ее дочери, и она враждебно посмотрела на
мать:
— Правда? И куда же мы поедем?
— В Миннесоту.
— Это часть твоей предвыборной кампании, мама? — Первые слова,
обращенные к матери, звучали как обвинительный акт, в котором угадывался
страх.
— В какой-то степени. Вообще-то я еду по делам штата, но у меня есть
там и кое-какие личные дела. Я думаю, ты получишь удовольствие. — Она
разозлилась и не хотела показывать этого, но голос выдавал ее.
Рафаэлла посмотрела на Аманду — та была огорчена. Она мечтала только об
одном — вернуться обратно к Алексу, и Рафаэлла вынуждена была признаться
себе, что ей это тоже было больше по душе. Только правила хорошего тона
удерживали ее от того, чтобы не нагрубить Кэ.
Аманда взяла свой единственный чемодан, ракетку и взглянула на Рафаэллу. Они
немного постояли, и Рафаэлла поспешно обняла девочку. Ей хотелось сказать
Аманде, что она не должна терять терпения, должна быть сдержанной и сильной
и не позволять матери обижать себя; хотелось сказать ей тысячу нужных слов,
но не было ни времени, ни возможности.
— Желаю приятного отдыха, дорогая. Я буду скучать, — добавила она
вполголоса.
Но Аманда ответила громко, со слезами на глазах:
— Я тоже буду скучать по тебе. — Она продолжала плакать, идя к
выходу.
Кэ задержалась в дверях, впившись глазами в лицо Рафаэллы:
— Спасибо, что подвезли Мэнди из аэропорта.
И ни слова не прибавила о том, что сделала Рафаэлла для девочки за эти шесть
месяцев, ни слова благодарности за все тепло и материнскую ласку, с которой
она помогала Алексу присматривать за его племянницей, полюбившейся им. Но
Рафаэлла не нуждалась в благодарности этой женщины. Она хотела только одного
— уверенности, что та не причинит боли девочке. Но этого было бесполезно
требовать, бесполезно было даже пытаться увещевать ее быть доброй к
собственной дочери.
— Надеюсь, это будет приятный месяц для вас обеих.
— Не сомневаюсь, — ответила Кэ со странной многозначительной
улыбкой и бросила через плечо, уже уходя: — Желаю хорошо развлечься в
Испании.
С этими словами Кэ вошла в лифт, а Рафаэлла почувствовала себя одинокой и
брошенной, одновременно ломая голову, откуда Кэ известно, что она едет в
Испанию.
Глава 23
На следующее утро, входя на борт самолета, следующего в Париж, Рафаэлла не
радовалась даже предстоящей встрече с малышами. Ей хотелось домой. Она все
дальше уезжала от мест, где оставила свое сердце, и чувствовала себя
опустошенной и усталой. Она закрыла глаза и попробовала представить, что
летит не во Францию, а обратно в Калифорнию.
Чтобы не умереть от скуки, она проспала почти половину пути над Атлантикой.
Потом чуть-чуть почитала, проглотила ленч и обед и погрузилась в
воспоминания о том, как они познакомились с Алексом. Сейчас ей казалось
невероятным, что она заговорила с незнакомым мужчиной. Самолет заходил на
посадку в Париж, а она все еще улыбалась своим мыслям. Уж теперь-то она была
знакома с Алексом довольно неплохо.
Где вы познакомились?!
Она так и
видела лицо отца, задающего этот вопрос.
В самолете, папа. Он меня
снял
. —
Он тебя... что?..
Рафаэлла чуть не расхохоталась в голос,
пристегивая ремни. Она все еще посмеивалась про себя, спускаясь по трапу и
проходя таможню, но улыбка мигом сбежала с ее лица, когда она увидела отца.
Он был строг, почти сердит и стоял застыв, точно статуя, тогда как она
приближалась к нему во всем великолепии. Ее элегантный вид мог растопить
сердце любого мужчины. Рафаэлла была в черном костюме, белоснежной шелковой
блузке и маленькой шляпке с вуалью. Увидев отца, она почувствовала, как у
нее задрожали колени. У него явно были плохие новости для нее. Что-то
случилось. Может, с мамой... или с Джоном Генри... или с кузинами... или...
— Bonjour, Papa!
Он слегка наклонился, чтобы она смогла его поцеловать, и его крепкая скула
показалась ей тверже камня. Его лицо было изборождено морщинами, и глаза
смотрели на нее холодно и строго, а она заглядывала ему в лицо с
нескрываемым страхом.
— Что-нибудь случилось?
— Поговорим дома.
— О Боже...
Что-то случилось с Джоном Генри. И он не хотел ничего сообщать ей прямо
здесь. Неожиданно она совсем забыла об Алексе. Мысленно она была рядом с
беспомощным стариком, которого бросила в Сан-Франциско, и, как всегда,
принялась укорять себя за то, что оставила его одного.
— Папа... пожалуйста... — Они стояли в аэропорту, глядя друг другу
в глаза.
— Это...
Он отрицательно покачал головой. Они не виделись целый год, а ему было
нечего ей сказать. Когда они садились в черный
ситроен
, он по-прежнему
напоминал скорее гранитную скалу, чем любящего отца. Он кивнул водителю, и
они тронулись.
Всю дорогу до дома Рафаэлла дрожала как осиновый лист. Шофер распахнул
дверцу. Его черная униформа странно гармонировала с мрачным лицом отца и
настроением Рафаэллы. Со странным чувством она вошла в огромное фойе с
зеркалами в позолоченных оправах и мраморными столами в стиле Людовика XV.
Стены украшали прекрасные обюссонские гобелены. Окна выходили в сад, но от
всей обстановки веяло арктическим холодом. Атмосфера стала еще более
напряженной, когда отец осуждающе взглянул на нее и указал на мраморную
лестницу, ведущую в его кабинет. Внезапно Рафаэлла ощутила себя ребенком,
который, сам того не ведая, совершил серьезный проступок.
Она покорно поднималась вслед за отцом, держа в одной руке сумочку, а в
другой — шляпку, ожидая объяснений, в чем причина его недовольства. Может
быть, это все-таки имеет отношение к Джону Генри? Она ускорила шаги, теряясь
в догадках, что могло произойти после ее отъезда из Нью-Йорка. Может,
случился еще один удар? Однако не было похоже, что он собирался сообщить ей
плохое известие. Скорее он был недоволен ее поведением. Ей еще с детства
было знакомо это особое строгое выражение его лица.
Он твердым шагом вошел в кабинет, Рафаэлла — за ним. Это была комната с
высокими потолками, отделанная деревом, стены сплошь уставлены книжными
полками, а письменный стол достоин кабинета президента или короля. Это был
отличный образец мебели времен Людовика XV, драпированный гобеленами, и
смотрелся он впечатляюще.
Отец выдвинул стул из-за стола.
— Alors... — Он посмотрел на нее и указал на кресло напротив. Пока
они еще не произнесли ни одного теплого слова, они едва обнялись. И хотя
отец никогда не отличался особой сердечностью, он все же был более строг и
сдержан, чем обычно.
— В чем дело, папа?
Она немного устала после долгого переезда, а сейчас побелела как полотно,
ожидая объяснений.
— В чем дело? — Он сдвинул брови и смотрел на нее почти свирепо.
— Будем в игрушки играть?
— Но, папа, я ничего не понимаю.
— В таком случае, — он бросал в дочь слова, словно камни, —
ты совсем потеряла совесть. Или наивно полагаешь, что, живя на другом
континенте, я остаюсь в неведении относительно твоих похождений. — Он
подождал, пока она поймет его слова, а у Рафаэллы забилось сердце.
— Теперь ты понимаешь, о чем я говорю? — Он понизил голос и
многозначительно посмотрел на нее, но она покачала головой.
— Нет?! Что ж, мне придется быть с тобой более честным, чем ты со мной
и со своим несчастным мужем, прикованным к постели.
В его голосе звучали упрек и осуждение.
Вдруг, как ребенка, уличенного в непростительном проступке, ее охватил стыд.
Ее бледные щеки залил румянец, и Антуан де Морнэ-Малль кивнул:
— Вижу, что ты наконец поняла меня.
— Нет, папа, — твердо сказала она.
— Значит, ты просто лгунья и потаскушка. — Его слова прозвучали,
словно удары колокола, и он начал не спеша, будто обращался не к
единственной дочери, а к парламенту, говорить: — Несколько недель назад я
получил письмо. Его написала мадам Кэ Вилард, член американского
конгресса. — Он взглянул Рафаэлле в глаза, и у нее упало сердце.
Рафаэлла ждала затаив дыхание.
— Должен признаться, что мне было больно читать это письмо. Больно по
многим причинам. Но больше всего потому, что я узнал о родной дочери такие
вещи, которые никому другому не пожелал бы узнать о своем ребенке. Стоит ли
мне продолжать?
Рафаэлла хотела сказать
нет
, но у нее не хватило сил.
— Эта женщина не только сообщила мне о том, что ты, Рафаэлла,
обманываешь своего мужа. Человека, смею напомнить, от которого с детства ты
не видела ничего, кроме добра. Человека, который доверяет тебе, любит тебя,
нуждается в твоей помощи каждую минуту, нуждается в твоей заботе, которая
дает ему жизнь. И если ты лишишь его всего этого, то убьешь его, и я уверен,
что ты прекрасно это осознаешь. Но ты не только готова разбить жизнь
человека, который любит тебя и является моим старшим товарищем и лучшим
другом. Ты разбиваешь судьбы других людей — женатого мужчины, которого ты
разлучила с женой, и ребенка, к которому он сильно привязан. Я также узнал
от мадам Вилард, что после серьезной катастрофы, когда девочка приехала
выздоравливать к этому человеку, ты запретила матери навещать дочь. Вдобавок
ко всему, если этот скандал откроется, он может отразиться на политической
карьере мадам Вилард. Она призналась мне, что будет вынуждена подать в
отставку, если ты и ее брат не остановитесь. Иначе ни она, ни ее престарелая
мать, ни дочь не вынесут такого позора. Я уж не говорю о том, как все это
может дискредитировать меня и Малль-банк, и не беру во внимание, как оценят
твое поведение в Испании. Особенно если все это попадет в газеты.
Рафаэлла чувствовала себя разбойником на кресте, и бремя случившегося —
обвинений, подлого поступка Кэ, беспощадных слов — было для нее слишком
тяжело. Как объяснить ему все, что с ней произошло? С чего начать? С
рассказа о том, что Кэ — нечистоплотная политиканка, которая ни перед чем не
остановится, чтобы добиться удачных выборов? Что они не
крали
Аманду, а
просто любят ее всем сердцем? С того, что Алекс уже не был женат на Рэчел,
когда они встретились, и что он не хотел ее возвращения? И что она,
Рафаэлла, все так же заботится о Джоне Генри, но сердце ее принадлежит
теперь Алексу? Но молчание отца было неумолимым, когда он смотрел на нее, и
в глазах его было лишь осуждение и злость. Она почувствовала, что бессильна
перед ним, и по ее щекам покатились слезы.
— Я должен добавить, — продолжал он, — что не в моих
привычках доверяться словам незнакомых людей. Хоть это доставило мне
некоторые неудобства и влетело в изрядную сумму, я проверил информацию,
полученную от этой женщины, и выяснил твой расорядок дня за последние десять
дней. Каждую ночь ты являлась домой не раньше пяти утра. Если тебя не
волнует судьба людей, которые тебя окружают, то ты могла бы подумать хотя бы
о своей собственной репутации! Твои слуги, наверное, считают тебя
потаскухой... шлюхой! Какая грязь!
Он уже просто кричал на нее, расхаживая по комнате из угла в угол. Рафаэлла
же так и не произнесла ни единого слова в ответ.
— Как ты могла это сделать? Как могла поступить так низко, мерзко,
нечистоплотно!
Он резко повернулся к ней, и она молча покачала головой, закрыв лицо руками.
Через минуту она достала из сумочки носовой платок, высморкалась и взглянула
на отца.
— Папа, эта женщина ненавидит меня... все, что она говорит...
— ...Все это правда. Человек, которого я нанял, подтвердил это.
— Нет. — Она решительно замотала головой и поднялась. — Верно
только то, что я люблю ее брата. Но он не женат, он развелся еще до нашего
знакомства.
Антуан резко прервал ее:
— Ты еще не забыла, что ты — католичка? И к тому же — замужняя женщина?
Или ты и об этом забыла? Да будь он хоть священник или африканец — мне
наплевать! Суть в том, что ты замужем за Джоном Генри и не вольна выбирать в
любовники кого тебе вздумается. После того что ты натворила, я никогда не
смогу взглянуть ему прямо в глаза. Я не смогу этого сделать, потому что моя
дочь — шлюха!
— Я не шлюха! — крикнула она, и в ее горле застрял комок. — А
ты не отдавал ему меня, как какую-то вещь. Я вышла за него... потому что
хотела этого... Я любила его... — Она не могла продолжать.
— Я не желаю слышать этой чепухи, Рафаэлла. Я хочу услышать только
одно. Что ты расстанешься с этим человеком. — Он сердито посмотрел на
нее и медленно приблизился. — И пока ты твердо мне этого не пообещаешь,
ноги твоей в моем доме не будет. Собственно, — он взглянул на
часы, — самолет в Мадрид вылетает через два часа. Поезжай туда и обо
всем хорошенько подумай, а я приеду с тобой повидаться через несколько дней.
Я хочу быть уверен, что ты напишешь ему письмо, в котором сообщишь, что
между вами все кончено. А чтобы душа моя была абсолютно спокойна, я
установлю за тобой наблюдение на неопределенный срок.
— Но ради всего святого, зачем?
— Затем, что ты потеряла стыд, Рафаэлла. И поэтому я именно так и
поступлю. Ты не выполнила завета, который давала Джону Генри, выходя за него
замуж. Ты опозорила себя и меня. А я не желаю, чтобы моя дочь превратилась в
шлюху. Если же ты не принимаешь моих условий, то говорю тебе прямо: я обо
всем сообщу Джону Генри.
— Боже мой, папа... пожалуйста... — Она была почти в
истерике. — Это моя жизнь... ты убьешь его... папа... пожалуйста...
— Ты опозорила мое имя, Рафаэлла. — Он так и не приблизился к ней
вплотную, а отвернулся и сел за стол.
Она смотрела на него, только сейчас начиная осознавать весь ужас
случившегося, и впервые в жизни почувствовала ненависть к другому человеку.
Войди сейчас в комнату Кэ, она задушила бы ее голыми руками. Но вместо этого
она в отчаянии повернулась к отцу:
— Но, папа... почему ты должен так поступать? Я взрослая женщина... ты
не имеешь права...
— Имею! Ты слишком долго жила в Америке, милая. И похоже, совсем
отбилась от рук за время болезни мужа. Мадам Вилард сказала, что пыталась
вас образумить, но напрасно. Она считает, что если бы не ты, то он вернулся
бы к жене, остепенился и имел бы своих детей. — Он осуждающе, с упреком
смотрел на нее. — Как ты можешь так поступать с людьми, которых якобы
любишь?
Его слова резали ее без ножа, и некуда было скрыться от его пронзительного
взгляда.
— Но меня волнует не тот человек, а твой муж. Именно ему ты должна была
сохранять верность. Я не шучу, Рафаэлла, я все расскажу ему.
— Это убьет его, — сказала она почти спокойно, но в глазах ее еще
стояли слезы.
— Да, — отрезал отец. — Это убьет его. Но виновата в этом
будешь ты. Подумай об этом в Санта-Эухении. И я хочу, чтобы ты знала, почему
уезжаешь сегодня же. — Он встал, и в его непроницаемом лице вдруг что-
то дрогнуло. — Я не могу допустить, чтобы в моем доме оставалась
гулящая девка, пусть даже на одну ночь.
Он подошел к двери, распахнул ее, поклонился и жестом попросил дочь
удалиться. Он смотрел на нее долгим тяжелым взглядом, а она стояла перед
ним, разбитая и униженная.
— Всего хорошего, — произнес он и захлопнул дверь за ее спиной, а
ей едва хватило сил добраться до ближайшего кресла и рухнуть в него.
Рафаэлла была так разбита и потрясена, что никак не могла собраться с
мыслями. И она просто оставалась сидеть в кресле, ошеломленная, растерянная,
напуганная и сердитая. Как он мог с ней так поступить? Понимала ли Кэ, что
делала? Представляла ли она, что ее письмо вызовет настоящую катастрофу?
Рафаэлла просидела в оцепенении около получаса, взглянула на часы и
вспомнила, что отец взял ей билет на другой рейс и пора ехать.
Она медленно подошла к лестнице, бросив взгляд на дверь кабинета. У нее не
было желания прощаться с отцом еще раз. Он высказал ей все, что считал
нужным, и Рафаэлла не сомневалась, что он непременно явится в Санта-Эухению.
Она не собиралась обрушиваться на него с проклятиями за то, что он уже
сделал или грозился сделать. Но отец не имел права вмешиваться в их
отношения с Алексом. И хотя она не собиралась ругаться с ним, она не оставит
Алекса. Она спустилась вниз, надела маленькую шляпку с вуалью и обнаружила,
что ее чемоданы никто и не думал вынимать из багажника, а шофер поджидал ее
у дверей. Собственный отец выставил ее за дверь, но она так разозлилась, что
ей было на вес наплевать. Всю жизнь он обращался с ней как с вещью, частью
обстановки или недвижимостью. Но теперь она не позволит ему распоряжаться ее
жизнью.
А в Сан-Франциско как раз в то самое время, когда Рафаэлла ехала обратно в
парижский аэропорт, в доме Алекса прозвучал странный телефонный звонок. Он
смотрел на свои руки, лежащие на столе, и ломал голову над тем, что этот
звонок мог означать. Он определенно имел отношение к Рафаэлле, но больше
Алекс ничего не мог к этому добавить. С тяжелым сердцем он ждал назначенного
часа. В пять минут десятого ему позвонил секретарь Джона Генри и попросил
зайти к нему сегодня утром, если он свободен. Секретарь сообщ
...Закладка в соц.сетях
