Жанр: Любовные романы
Прекрасная незнакомка
... обращение?
— То самое преступное неисполнение обязанностей.
— И ты вправду надеешься провернуть этакое? Мой муж — один из
выдающихся хирургов Нью-Йорка, крупный филантроп, так-то, уважаемый Алекс.
— Отлично. Докажи это суду. Тебе это по вкусу, не так ли? Газетам
достанется сенсация.
— Сукин ты сын. — Наконец-то она начала осознавать его
замысел. — Так что у тебя на уме?
— Никаких сложностей. Аманда едет со мной в Калифорнию. Надолго. И если
тебе придется дать разъяснения твоим избирателям, то скажешь, что с ней
произошел тяжкий несчастный случай и что она нуждается в основательном
отдыхе в теплом климате. Вот и весь фокус.
— А что я скажу Джорджу?
— Это твои проблемы.
Она взглянула на него, разочарованная:
— Ты это всерьез?
— Да.
— Отчего?
— Потому что люблю ее.
— А я, по-твоему, нет? — Вид у нее был скорее раздраженный, чем
уязвленный.
Алекс тихо вздохнул:
— По-моему, у тебя нет времени любить кого-либо, Кэ. Кроме, пожалуй,
избирателей. Тебя заботит, проголосуют ли они за тебя. Не знаю, откуда в
тебе этот зуд, и знать не желаю, честно сказать. Но мне ясно, что для
девочки это вредно, и я не допущу... не разрешу тебе.
— Собрался спасти ее? Как трогательно. А не кажется ли тебе, что
полезнее употребить твою неприкаянную эмоциональную энергию на взрослую
женщину, а не на семнадцатилетнюю девушку? Все это слегка болезненная затея,
а? — Но искренней взволнованности в ней не было, и он отдавал себе в
том отчет. Просто Кэ дьявольски взбесилась, что выхода у нее нет.
— Не можешь, что ли, держать при себе свои паршивенькие инсинуации
вместе с расчетами насчет моей экс-супруги?
— Это тут ни при чем. — Она явно врала. — Мерзавец ты, Алекс. Играешь, как и Аманда.
— Изнасилование что, тоже была игра?
— Возможно. Я пока не разобралась в подробностях. Возможно, ей самой
того хотелось. Чтобы пришло спасение в лице ее могучего обаятельного
дядюшки. Возможно, в том состоял весь замысел.
— Ты, похоже, тронулась.
— Да? Ну, Алекс, меня твои словечки не проймут. Ладно, позволю тебе
немного поиграть. Может, ей это пойдет на пользу. Но я намерена забрать ее
назад через месяц-другой. Так что если надеешься удерживать ее дольше, то
это у тебя крыша поехала.
— У меня? Значит, ты готова явиться по обвинению, которое я упомянул?
— Ты этого не сделаешь.
— Не искушай меня.
Они стояли друг против друга, купаясь в своей ненависти. На этот раз победа
была за Алексом.
— Если здесь обстановка не изменится в корне, Аманда останется у меня.
— Ты растолковал ей, что задумал спасти ее от меня?
— Еще нет. До сегодняшнего утра ее трясло в истерике.
Кэ ничего на это не сказала и, ядовито зыркнув напоследок, собралась
уходить. Чуть задержалась, чтобы пронзить брата презрительным взором.
— Не думай, Алекс, что тебе удастся вечно играть роль героя. Ладно,
подержи пока ее у себя, но когда она понадобится мне, то отправится домой.
Ясно?
— Боюсь, ты не поняла мою позицию.
— А ты, боюсь, мою. Штука опасная. То, что ты делаешь, может повредить
моему положению в политике, а такого я не потерплю даже от собственного
брата.
— Так что давай, миледи, выше голову и не встревай. Предупреждаю.
Ей хотелось осмеять его, да не вышло. Впервые в жизни она боялась своего
младшего брата.
— Не пойму, зачем тебе делать это.
— И не поймешь. В отличие от меня. И, думаю, от Аманды.
— Помни, что я сказала, Алекс. Стоит ей понадобиться мне, она вернется
домой.
— Зачем? Растрогать избирателей, какая ты образцовая мать? Чушь
собачья.
Стоило произнести это, она шагнула к нему, вроде как намереваясь дать ему
пощечину. Он предусмотрительно схватил ее запястье, взгляд стал леденящим.
— Не делай этого, Кэ.
— Тогда не суйся в мою жизнь.
— С удовольствием.
Победно сверкнули его глаза, а она резко повернулась и поспешила удалиться,
быстро скрылась за поворотом, нырнула в лифт, а через считанные секунды — в
автомобиль, дожидавшийся ее у ворот.
Когда Алекс вернулся в палату Аманды, она спала, он нежно погладил ее
волосы, растрепавшиеся по подушке, взял свое пальто и удалился. Но ровным
шагом пересекая вестибюль, решил, что ему не терпиться позвонить.
Разговаривать с Рафаэллой было рискованно, но он не мог сдержать себя.
Необходимо поделиться с кем-то, а ему хотелось делиться только с ней.
Деловитым тоном он попросил соединить его с миссис Филипс. Через какую-то
секунду она подошла к телефону.
— Рафаэлла?
— Да. — У нее зашлось дыхание, когда она узнала, кто
звонит. — Ой, неужели... — Она перепугалась, едва подумав, не
значит ли это, что Аманда умерла.
— Нет, нет, все отлично. Но я должен известить вас, что вместе с
племянницей прилечу в Сан-Франциско к концу недели, а ваш отец просил
передать вам привет, как только я попаду в Штаты — Если кто подслушивал, то
сочтет этот телефонный разговор абсолютно невинным. А суть Рафаэлла вполне
уяснила. И расплылась в улыбке.
— А ваша племянница долго пробудет с вами?
— Я... полагаю, что так. Да, — ухмыльнулся он, — именно так.
— Ой... — От возбуждения она чуть не назвала его по имени. —
Я так рада! — Потом вспомнила про комнату, которую обещала
обставить. — И позабочусь как можно скорее устроить ее со всеми
удобствами.
— Чудесно. Буду весьма благодарен. И конечно, компенсирую вам все
затраты, как только окажусь в Сан-Франциско.
— Ох, оставьте, — улыбнулась она в трубку, а через несколько минут
разговор был закончен. До пятницы, сказал он ей на прощание, или до субботы.
Выходит, времени ей отведено совсем немного.
Глава 15
Следующие два дня получились у Рафаэллы просто безумные. С утра она мирно
читала Джону Генри и не выпускала его руки, пока тот не засыпал, затем
устремлялась в город за покупками, говорила шоферу, чтобы не ждал ее, она
вернется на такси. Если ее поведение и казалось Тому несколько
эксцентричным, он был достаточно воспитанным, чтобы не упоминать об этом. К
концу дня она бывала нагружена массой свертков, а самые большие вещи
заказывала доставить прямо по адресу. Она покупала образчики паркета,
пустячки в забавных мелочных лавках, как, например, старинный умывальник, а
то и целый гарнитур викторианской плетеной мебели с рыночной распродажи,
которую заметила на одной из улиц, когда мчалась к дому на такси.
К исходу второго дня она сотворила вселенский хаос и едва не закричала от
облегчения, когда Алекс извиняющимся тоном сказал ей по телефону, что
вернется не раньше воскресного вечера, зато есть очень хорошие новости.
Утром он встречался с Джорджем, все прошло вполне гладко. Джордж согласился,
что Аманде будет полезно сменить обстановку. Продолжительность ее поездки
они не обсуждали, но раз уж она будет в Калифорнии, ее легко продлить.
Мельком он упомянул
несколько месяцев
, а Джордж не перечил. Алекс позвонил
в лучшую частную школу Сан-Франциско, объяснил тяжесть
несчастного случая
,
зачитал список ее отметок, упомянул о ее матери и бабушке, так что не
составило трудностей зачислить ее в эту школу. На занятия она придет сразу
после Нового года. До той поры посидит дома, погуляет, восстановит здоровье,
отвлечется чем-то, чтобы преодолеть шок от случившейся беды. То есть у нее
будет месяц, чтобы постепенно прийти в себя, а затем уж явиться в школу.
Когда же Рафаэлла спросила, как восприняла это Кэ, Алекс стал уклончив:
— Ее это порадовало меньше, чем Джорджа.
— А именно, Алекс?
— А было именно так, что выбора я ей не оставил.
— Она очень рассердилась?
— Более или менее.
И быстро сменил тему, а когда Рафаэлла закончила разговор, мысли ее
постоянно возвращались к девочке, и она строила догадки, подружатся ли они с
нею.
Рафаэлла словно обрела вдруг не только нового мужчину, но и новую семью. Еще
и Кэ надо иметь в виду. Алекс обмолвился, что его сестра будет наведываться
в Сан-Франциско вроде как для надзора над Амандой. И Рафаэлла надеялась, что
все они найдут общий язык. Как-никак цивилизованные люди. Кэ, вне сомнений,
женщина интеллигентная, и жалко, что они с Алексом в таких отношениях. Дай
Бог, постепенно удастся ввести все в спокойное русло. Меж тем Рафаэлла после
телефонного разговора стала хлопотать, обустраивая третий этаж дома Алекса.
Она предупредила, что он найдет ее здесь, поскольку она усердно готовит
комнаты для Аманды. Завершив же любовно исполненную работу, села на кровать
и улыбнулась широко и счастливо. За пару дней она сотворила маленькое чудо и
была очень горда.
Она превратила спальню в развеселый уголок, комнату наполнили розовые
занавески в цветочках, викторианская плетеная мебель, огромный ковер, тоже в
цветочках, антикварный умывальник с белым мраморным верхом. Она поместила
большую розовую азалию в старинный таз, повесила на стены изящные гравюры в
золотых рамках, изображающие цветы. Кровать была с высокими углами, с белым
балдахином, украшенным розовой каймой; это все доставили только сегодня
утром. На кровати лежало большое розовое атласное стеганое покрывала,
меховой коврик свисал с поставленного рядом стула. Занавески в цветочках и
плетеная мебель были и в соседней комнатке, предназначенной для занятий.
Рафаэлла даже отыскала миленькую парту и поставила ее под окном, а ванную
комнату наполнила всяческими женскими пустячками. Сам факт, что она смогла
проделать это за столь короткий срок, был из разряда удивительных, а то, что
она оказалась способна подкупом и лестью заставить служащих быстро все
доставлять и расставлять, прямо-таки позабавило ее.
Все она приобретала, имея при себе внушительную пачку наличных, взятых в
банке утром в среду, ей не хотелось отражать в своих чеках эти покупки. Все
ее счета проходили через старую контору Джона Генри, где наверняка
заинтересовались бы происхождением этих чеков. А так она просто снимет эту
сумму и сошлется на то, что брала ее для дорогих покупок, секретарша и не
сообразит, было это до или после ее поездки в Нью-Йорк.
Она немного нервничала — что скажет Алекс? По правде-то она не очень и
потратилась, но он просил только поискать кровать. Совершила она, что и
говорить, куда большее в верхней спальне, но, если разобраться, было это
достаточно простым и сделано стильно и с большим вкусом. Изобильное
вторжение цветов, белые занавески, которые она сама сшивала и окаймляла
розовыми лентами, пуфики, разбросанные там и сям, мебель, освеженная ею
разбрызгиванием политуры. Таковы были перемены. Дополнительные штрихи,
смотревшиеся дорогостоящими, практически такими не были. И она надеялась,
что Алекс не рассердится на избыток украшений, просто оказалось, что она не
в силах остановиться, пока не преобразит помещение в уютную комнату для
пострадавшей девочки. После всего того ужаса Рафаэлла стремилась помочь,
окружив ее чем-то особенным, такой обстановкой, в которую та сможет
окунуться с долгим счастливым вздохом, где она будет любима и получит
возможность разрядиться. Рафаэлла тихо прикрыла дверь и пошла вниз, в
спальню Алекса, оглядела там все вокруг, поправила покрывало на постели,
подхватила свое пальто, спустилась по лестнице, захлопнула за собой парадную
дверь.
Со вздохом отпирала Рафаэлла дверь особняка Джона Генри, медленно
поднималась в задумчивости по лестнице. На глаза попадались бархатные
портьеры, средневековые гобелены, канделябры, концертный рояль в гостиной, и
она снова пожалела, что ее дом здесь, а не в том уютном здании на Вальехо,
где она проводит уже неделю, украшая, как безумная, комнату девочки, которая
тоже ей чужая.
— Миссис Филипс?
— А-а?
Рафаэлла, вздрогнув, обернулась, намереваясь идти в свои комнаты. Подошло
время ужина, а еще надо было переодеться.
— Да?
Ей улыбалась сиделка второй смены.
— Мистер Филипс спрашивает вас в течение последнего часа. Не пожелаете
ли вы заглянуть к нему, прежде чем одеваться к ужину?
Рафаэлла невозмутимо кивнула, пробормотав:
— Да-да.
Медленно подошла к его двери, стукнула раз, повернула ручку и вступила в
комнату, не дожидаясь разрешения войти. Этот стук был простой формальностью,
как и многое прочее в их быте. Он лежал укутанный в постели, накрытый
одеялом, закрыв глаза, освещение было совсем слабое. Эта комната некогда
служила им обоим спальней, а годами раньше он делил ее с первой своей женой.
Вначале это обстоятельство задевало Рафаэллу, но Джон Генри был
традиционалист и оттого привел ее сюда же. И призраки прошлого каким-то
образом сникали, пока она возлежала здесь. Только теперь она вновь вспомнила
о них. Теперь, когда и он почти уже казался одним из них.
— Джон Генри, — прошептала она его имя, и он приоткрыл глаза,
увидев ее, раскрыл их шире, со своей скошенной улыбкой похлопал по постели,
указывая на место рядом с собой.
— Добрый вечер, малышка. Я не так давно звал тебя, но сказали, что ты
ушла. Куда ты ходила? — Это не было дознание, всего лишь дружеский
вопрос, но тем не менее что-то ее покоробило.
— Я уходила... за покупками... — улыбнулась она ему, — к
Рождеству. — Он не знал, что посылки в Париж и в Испанию были ею
отправлены месяцем раньше.
— Приобрела что-нибудь удачное?
Она кивнула. А как же, приобрела. Прелестные вещи купила... Аманде,
племяннице своего любовника. Сознание содеянного вновь пронзило ее.
— Что-нибудь удачное для себя купила?
Она еле повела головой, прикрыв глаза:
— Времени не хватило.
— Тогда, пожалуйста, отправляйся по магазинам завтра, поищи что-нибудь
себе.
Она посмотрела на длинную угловатую фигуру того, кто был ее мужем, и вновь
ее стало снедать чувство собственной вины.
— Лучше я проведу день здесь. Я... в последние дни я уделяла тебе мало
времени... — словно извиняясь, произнесла она, в ответ Джон Генри
замотал головой и махнул вялой рукой:
— Я не побуждаю тебя сидеть тут надо мной, Рафаэлла.
Еще раз покачав головой, он смежил глаза и опять открыл их. Чувствовалось,
что он о чем-то размышляет.
— Никогда не заставлял тебя сидеть около меня в ожидании... никогда,
маленькая моя... и очень сожалею, что так долго она не приходит.
Она было заподозрила, что сознание его помутилось, взглянула на него с
обостренной заботой. Но он лишь усмехнулся:
— Смерть, дорогая... смерть, то есть... затянулось выжидание
заключительного момента. И ты оказалась храброй девушкой. Никогда не прощу
себе того, что я натворил.
— Как ты можешь говорить такое? — ужаснулась она. — Я тебя
люблю. И никуда отсюда не рвусь.
Но правда ли это? Не предпочла бы она быть с Алексом? Думая об этом, она
взяла руку Джона Генри и осторожно сжала в своей.
— Никогда я ни о чем не жалела, дорогой, кроме... — Комок
подступил к горлу при взгляде на мужа. — Кроме того, что выдалось тебе.
— Мне бы помереть от первого удара. Так бы и вышло, будь жизнь чуточку
справедливее, а ты с дурачком доктором позволила бы этому свершиться.
— Ты заговариваешься.
— Нет же, и тебе это известно. Жизнь превратилась в ад и для меня, и
для тебя. Держу тебя год за годом словно в тюрьме, а ты все еще почти
девочка, и я гублю твои лучшие годы. Мои давно отлетели. Дурно...
Он прикрыл ненадолго глаза вроде бы от боли, и тревога, отпечатавшаяся на
лице Рафаэллы, усугубилась. Он не замедлил открыть глаза и вновь обратить их
к ней.
— Дурно я поступил, женившись на тебе, Рафаэлла. Я был слишком стар для
этого.
— Перестань, Джон Генри.
Ее пугали такие его высказывания, пусть и нечастые, но, вероятно, мысли его
постоянно бывали сосредоточены на этой теме. Она ласково поцеловала его,
заглянула ему в глаза, когда он подался навстречу ей. Смертельно бледный,
вот он лежит в своей широкой двуспальной кровати.
— Тебя вывозили на этой неделе в сад подышать воздухом, дорогой? Или на
веранду?
Он покачал головой, на лице появилась искривленная улыбка.
— Нет, мисс Найтингейл, не вывозили. А я и не хотел этого. Мне приятнее
здесь, у себя в кровати.
— Не глупи. На воздухе тебе лучше, и ты любишь бывать в саду.
Она говорила со сдержанной горечью, имея в виду, что если б не проводила
столько времени в отсутствии, то смогла бы проследить, что с ним делают
сиделки. Им положено выкатывать его на воздух. Это важно — перемещать его,
поддерживая, сколько возможно, в нем интерес и оживленность. Иначе он
заведомо потеряет активность, рано или поздно сдастся напрочь. Сколько уж
лет назад врач предупреждал об этом, а теперь ей стало ясно, что муж подошел
к очень опасной черте.
— Я с тобой погуляю завтра.
— Я тебя не просил.
Вид его был жалок.
— Говорю же, мне хочется побыть в постели.
— Ну нельзя же. Зачем ты так?
— Неугомонное дитя.
Не сводя с нее глаз, он ухватился за ее пальцы и провел ими по своим губам.
— Я по-прежнему люблю тебя. Гораздо сильнее, чем могу выразить...
Сильнее, чем ты можешь понять.
Вид у него был полуобморочный, взгляд затуманился.
— Помнишь ли те первые дни в Париже, — он улыбнулся от души, и она
следила за ним, — когда я сделал тебе предложение, Рафаэлла? —
Взор его прояснился. — Господи, ты была совсем дитя. — С нежностью
посмотрели они друг на друга, она еще раз наклонилась, поцеловала его в
щеку.
— Да я уж теперь старая, дорогой мой, мне повезло, что ты по-прежнему
любишь меня. — И встала, с веселой миной добавив: — Пойду-ка лучше
переоденусь к ужину, а не то бросишь ты меня и найдешь себе новую
молоденькую девицу.
Он хихикнул в ответ и, когда она, поцеловав его и помахав рукой, удалилась,
почувствовал себя заметно лучше. Рафаэлла, пока шла в свои комнаты, ругала
себя за ужасающее невнимание к нему в последние дни. Что это было за занятие
— носиться по магазинам за мебелью, портьерами, гардинами да за коврами
битую неделю? Но, закрывшись в спальне, она осмыслила свое занятие. Подумала
об Алексе, о его племяннице и об убранстве спальни для нее, о той другой
жизни, которой так хотелось самой. Долго рассматривая себя в зеркале,
казнясь за то, что пренебрегала супругом в течение почти десятилетия, она
усомнилась, имела ли право на то, что произошло у них с Алексом. Джон Генри
— вот ее судьба. И нет у нее права требовать большего. Но как откажешься?
После этих двух месяцев Рафаэлла отнюдь не была уверена, что в силах так
поступить.
С горьким вздохом распахнула она свой шифоньер, извлекла серое шелковое
платье, которое они с матерью купили в Мадриде. Черные лодочки, редкостные
бусы из серого жемчуга, принадлежавшие некогда матери Джона Генри, серьги в
ансамбль им, изящную серую комбинацию. Все это она кинула на кровать и ушла
в ванную, размышляя о том, что же она вытворяет: чуть не забыла про мужа, не
может забыть о другом мужчине, а ведь они оба нуждаются в ней. Конечно,
больше Джон Генри, нежели Алекс, но все-таки оба, и к тому же, понимала она,
она нуждается в обоих.
Получасом позже она стояла перед зеркалом, образчик грации и элегантности, в
бледно-сером шелковом платье, со слегка взбитой прической, жемчуга в ушах
подсвечивали лицо. Смотрела она в зеркало и тщетно искала решения. Не видела
выхода из сложившейся ситуации. И надеяться могла лишь на то, что ни один из
них не пострадает. Но, покидая свою спальню, она заметила, что от страха ее
пронимает дрожь. И поняла, что питает почти несбыточные надежды.
Воскресным вечером сиделка уложила Джона Генри спать в половине девятого, и
Рафаэлла удалилась к себе, погруженная в раздумье. Весь вечер думала она про
Алекса и Аманду, отмечая в уме, что вот они выехали из Нью-Йорка, вот
садятся в самолет. А теперь им осталось всего два часа лету до Сан-
Франциско, однако вдруг стало казаться, что они в другом мире. День она
провела с Джоном Генри, с утра вывезла его в сад, надев ему теплый шарф и
шляпу, черное кашемировое пальто поверх шелкового халата и заботливо укутав
одеялом. После полудня выкатила его кресло на веранду, а к вечеру отметила
про себя, что выглядеть он стал лучше, развеявшись и устав к тому моменту,
когда надо было вернуть его в постель. Вот что ей полагается делать, вот ее
обязанность, это ведь ее муж.
Хочешь не хочешь
. Но вновь и вновь мысли ее
улетали к Алексу и Аманде. И чем дольше сидела она в этом кирпичном дворце,
тем сильнее ощущала себя погребенной в склепе. Она устыдилась подобных
впечатлений, ее стало одолевать сознание, что то, что она делает, —
грех.
В десять она сидела, думая о том, что их самолет только что совершил
посадку, что теперь они будут получать багаж, искать такси. В четверть
одиннадцатого она отметила, что они уже на пути в город, и всем своим
существом хотела оказаться сейчас вместе с ними. Но сразу же ей показалось
нетерпимым то, что она влюбилась в Алекса, и подступил страх, что за эту
затянувшуюся историю расплачиваться придется Джону Генри, который лишается
ее внимания, ее присутствия, некоего чувства, которое, по ее понятию, и
сберегает Джона Генри в живых. Но нельзя же совместить и то и другое? —
безмолвно вопрошала она себя. И не была уверена, что такое ей удастся. Когда
она оказывалась с Алексом, в мире словно ничего больше и не существовало,
единственным желанием было не разлучаться с ним и позабыть всех прочих. Но
забыть о Джоне Генри она не могла себе позволить. Забыть о нем — все равно,
что поднести револьвер к его виску.
Так и сидела она, поглядывая в окно, потом рассеянно выпрямилась и выключила
свет. Она так и не сняла платье, в котором была за ужином, поданным на
подносе в его комнате, там они ели и беседовали, а он, жуя, задремал.
Наглотался свежего воздуха. А теперь она сидит в оцепенении, словно Алекс
может вдруг появиться перед ее глазами. В одиннадцать часов она услышала
звонок телефона, быстро подняла трубку, зная, что все слуги спят, за
исключением сиделки при Джоне Генри. Кто бы это мог звонить? Услышав, что
это Алекс, она задрожала от радостного предчувствия.
— Рафаэлла?
Она боялась говорить с ним отсюда и отчаянно хотела оказаться рядом. После
двухмесячной разлуки по возвращении из Нью-Йорка, после его отъезда из-за
Аманды, в этот миг ей до боли хотелось быть с ним опять.
— Жилье у Аманды просто невероятное, — мирно проговорил он, а ей
стало страшно, как бы кто не услышал их, но в его голосе была такая радость,
перед которой не устоишь.
— Ей нравится?
— Она на седьмом небе. Я ее такой век не видел.
— Вот и хорошо. — Рафаэлла с удовольствием вообразила, как девочка
обследует бело-розовую комнату. — С ней все хорошо?
Он ответил со вздохом:
— Не знаю, Рафаэлла. Надеюсь, да. Но каково ей после пережитого? Мать
закатила жуткую сцену перед нашим отъездом. Пыталась внушить ей, что она
виновата, раз уезжает. И прибавила, естественно, что тревожится, как
посмотрят ее избиратели на то, что ее дочь живет у дяди, а не вместе с
матерью.
— Если будет правильно себя вести, то все легко объяснится ее
занятостью.
— Я ей то же самое втолковывал. Однако ж вышло нехорошо, а Мэнди так
измучилась, что весь полет спала. А увидев красивую комнату, которую ты для
нее обустроила, обрадовалась, как ничему другому за целый день.
— И я рада.
Однако, сказав это, Рафаэлла почувствовала себя невыносимо одинокой. Вот бы
увидеть лицо Аманды, только входящей в свою комнату. Вот бы встретить их в
аэропорту, вместе добираться в такси до дому, вместе входить в этот дом, все
переживать вместе с ними, видеть их улыбки, помогать Аманде ощутить себя
желанной в тех стенах, куда Рафаэлла двадцать раз заглядывала в течение
минувшей недели. Да, почувствовала себя брошенной и, даже слыша Алекса по
телефону, терзалась одиночеством. Оно налегало невыносимым бременем, и
вспомнился тот вечер, когда она плакала от подобного одиночества, сидя на
ступенях близ дома... тот вечер, когда впервые увидела Алекса... И казалось
теперь, что было это сотню лет назад.
&mda
...Закладка в соц.сетях
