Жанр: Любовные романы
Прекрасная незнакомка
... все делали неправильно.
— Неужели это возможно? — Он взглянул ей прямо в лицо. — Ты
правда так думаешь?
— Разве у меня есть выбор, Алекс? Как я могу думать иначе? То, что я
сделала, убило его. Неужели ты и вправду считаешь, что я не сделала ничего
предосудительного?
— Да, как считал бы любой другой, кто узнал бы обстоятельства, в
которых ты оказалась. Тебе не в чем себя винить, Рафаэлла. Если бы Джон
Генри был жив, он сказал бы тебе то же самое. Ты уверена, что он не оставил
тебе записки?
Он заглянул ей в глаза. Было странно, что Джон Генри ничего ей не объяснил,
он показался Алексу добрым человеком. Но она только снова покачала головой:
— Ничего. Когда это случилось, врач все кругом осмотрел, и сиделка
тоже. Но они ничего не нашли.
— Ты уверена? — Она снова кивнула.
— И что теперь? Едешь к мамочке в Испанию замаливать грехи? —
Снова кивок.
— А потом? Ты вернешься сюда? — Он боялся даже представить, каким
бесконечно долгим будет этот год.
— Я не знаю. Мне придется вернуться, чтобы уладить кое-какие дела. Я
выставлю дом на продажу. А потом... — она помолчала, — я думаю
вернуться в Париж или в Испанию.
— Рафаэлла, это безумие. — Он крепко стиснул ее тонкие
пальцы. — Я люблю тебя. Я хочу на тебе жениться. И нет причин,
препятствующих этому. Мы не сделали ничего плохого.
— Сделали, Алекс. — Она медленно высвободила свои руки. —
Сделали. Я не должна была так поступать.
— И ты собираешься нести это бремя до конца своих дней?
Но страшнее всего было то, что он всегда будет напоминать ей о случившемся,
и Алекс понимал это. Он потерял ее. Так произошло по воле судьбы, из-за
помешательства уставшего от жизни старика, из-за дьявольских интерпретаций
происшедшего ее отцом. Он потерял ее.
Словно зная, о чем он думает, Рафаэлла кивнула и поднялась. Она долго
смотрела на него и потом тихо прошептала:
— Прощай.
Она не прикоснулась к нему, не поцеловала и не ждала ответа. Она просто
повернулась и пошла наверх, и Алекс смотрел ей вслед, ошеломленный тем, что
она сделала с ними обоими. Он терял ее в третий раз. И знал, что на этот раз
навсегда. Она дошла до замаскированной двери в сад, толкнула ее и исчезла из
глаз. Она не оглянулась, за дверью было тихо, как в могиле. Алекс простоял
на месте, как ему показалось, целую вечность и медленно, чувствуя себя
мертвецом, поднялся по ступенькам, сел в машину и уехал.
Глава 31
Похороны постарались сделать насколько возможно скромными. Тем не менее в
маленькой церквушке собралась по крайней мере сотня человек. Рафаэлла вместе
с отцом и матерью сидела на передней скамье. По щекам отца текли слезы, а
мать, не стесняясь, рыдала по человеку, которого почти не знала. Сразу же за
их спиной сидело с полдюжины родственников, сопровождающих мать Рафаэллы на
протяжении всего пути из Испании. Среди них были брат Алехандры, две сестры,
кузина с дочерью и сыном. Все эти люди прибыли сюда якобы для того, чтобы
поддержать как Рафаэллу, так и Алехандру, однако Рафаэлла чувствовала, что
они скорее играли роль тюремных надзирателей, призванных сопроводить ее до
самой Испании. Так ни разу и не всплакнув, она отсидела всю похоронную
церемонию, рассеянно смотря на гроб, покрытый покрывалом из белых роз.
Ее мать позаботилась о цветах, отец — обо всем остальном. Рафаэлле больше
ничего не оставалось, кроме как сидеть в своей комнате и размышлять о том,
что она наделала. То и дело она думала об Алексе, вспоминала его лицо во
время их последней встречи, слова, которые он ей говорил. Она твердо знала,
что все, о чем он думал, было неправдой. Ее вина была слишком очевидной, что
и подтверждал ее отец. Алекс же просто пытался смягчить ее вину. Было
странно осознавать, что почти одновременно она потеряла их обоих. Джона
Генри и Алекса. И теперь, сидя в оцепенении, она знала, что никого из них
уже не вернуть. Медленно, одна за другой, на глаза наворачивались слезы, они
неумолимо скатывались по ее щекам и падали на изящные худые руки. В течение
всей церемонии Рафаэлла ни разу, не шевельнулась. Она сидела, словно
преступник на скамье подсудимых, которому нечего сказать в свою защиту. На
какой-то миг ей захотелось вскочить и закричать, что она не хотела его
убивать, что она невиновна, что это все — ошибка. Но она не была невиновной
и напомнила себе об этом. Она была виновна. И теперь за это заплатит.
Когда служба закончилась, они в молчании отправились на кладбище. Джона
Генри должны были похоронить рядом с могилой его первой жены и их сына.
Глядя на могильную насыпь, под которой лежали их останки, Рафаэлла подумала,
что ей никогда уже не суждено будет лежать рядом с ним. Похоже, ей не
придется даже жить в Калифорнии. Через год она вернется сюда на несколько
недель, чтобы собрать кое-какие вещи и продать дом. А затем пройдут годы, и
однажды она тоже умрет, и похоронят ее где-нибудь в Европе. Во всяком
случае, ей это казалось более реальным. У нее не было никаких прав лежать
рядом с ним. Она была женщиной, которая убила его, его убийцей. Было бы
богохульством хоронить ее на его земле. Священник прочитал последнюю молитву
у свежей могилы, и она встретила взгляд отца, который, показалось ей, думал
о том же.
В молчании они все вернулись в дом, и Рафаэлла вошла в свою комнату. Она
почти упаковала свои вещи. Ей нечего было делать и ни с кем не хотелось
разговаривать. Вся семья знала, что здесь произошло. Ее тетки, дядья,
кузины, хотя и не были посвящены в детали всех событий, были осведомлены,
что Джон Генри покончил жизнь самоубийством. И в их глазах Рафаэлла читала
немой укор за то, что была в этом виновата. Ей было легче не видеть
родственников, их глаз и лиц. Она сидела у себя в комнате, словно
заключенный, ожидая своей участи и завидуя мужеству Джона Генри. Будь у нее
такая же бутылочка с таблетками, она бы их приняла. Ее жизнь потеряла смысл,
и Рафаэлла была бы рада умереть. Но она знала, что должна понести наказание.
Смерть — слишком легкое избавление. Ей оставалось жить, зная о том, что она
сделала в Сан-Франциско, терпеливо перенося тяготы и косые взгляды членов
семьи в Испании. Она знала, что спустя сорок — пятьдесят лет они будут
рассказывать всю эту историю, подозревая, что осталось что-то такое, о чем
они так и не узнали. И скорее всего история эта будет дополняться пересудами
и намеками на существование Алекса. Люди будут судачить о Рафаэлле, которая
обманывала своего мужа... вы помните, он еще покончил с собой... не знаю,
сколько ему было лет, может быть, тридцать... и вы знаете, это она убила
его.
Нарисовав себе эту картину, она разрыдалась, спрятав лицо в ладони. Она
плакала, думая о людях, которые никогда не узнают правды о том, что с ней
здесь случилось; она плакала, думая об Алексе; о том, что произошло; о
Мэнди, которую она уже никогда не увидит; и, наконец, о Джоне Генри.
Рафаэлла вспоминала, что значил в ее жизни этот человек, который так долго
любил ее; думала о том, как он сделал ей предложение, когда они гуляли по
набережной Сены. Так она просидела одна, проплакав несколько часов подряд,
потом тихо вошла в его спальню и в последний раз посмотрела на все, что
здесь оставляла.
В девять к ней поднялась мать и сказала, что пора собираться, чтобы ехать в
аэропорт. Она не закрывала рта всю долгую ночь, с половины одиннадцатого
вечера до шести утра по нью-йоркскому времени, а в семь они должны были
вылететь в Испанию. Самолет приземлится в Мадриде в восемь вечера по
местному времени. Рафаэлле предстояли длинное путешествие и бесконечно
длинный год. Дворецкий поднял ее огромные чемоданы и понес вниз, а она в
последний раз огляделась и медленно последовала за ним, зная, что уже
никогда больше не будет жить в этом доме. Ее дни в Сан-Франциско
закончились. Закончилась их жизнь с Джоном Генри. Минуты радости с Алексом
оборвались катастрофой. Жизнь потеряла смысл.
— Готова? — ласково спросила мать, а в глазах Рафаэллы была
пустота, которая поразила Алекса сегодня утром. Рафаэлла кивнула, и они
вышли из дома.
Весной из Сан-Франциско прислали копию макета книги для детей, которая
должна была быть издана в конце июля. Рафаэлла равнодушно пролистала ее,
словно не она была автором. Казалось, что она начала работу над книгой
тысячу лет назад, и теперь та уже не представляла для нее никакого интереса.
Она чувствовала полное безразличие ко всему, что ее окружало. Она не
интересовалась ни судьбой детей, ни своих родителей, ни кузин, ни даже
собственной участью. Ей было решительно на все наплевать. В течение пяти
месяцев она как заведенная вставала по утрам, натягивала на себя черное
платье, шла завтраку, затем возвращалась в спальню, где отвечала на письма,
которые по-прежнему пачками приходили к ней из Сан-Франциско, —
соболезнования, на которые она отвечала с примерной последовательностью,
холодно и формально. К обеду она снова выходила из спальни, а после вновь
исчезала в своей комнате. Время от времени Рафаэлла выходила на прогулки
перед ужином, но при это тщательно избегала любого общества и отнекивалась
всякий раз, когда кто-нибудь набивался ей в компанию.
По общему мнению, Рафаэлла слишком серьезно относилась к своему трауру,
избегая любого общества. Сразу же после возвращения она поняла, что не хочет
оставаться в Мадриде надолго. Для того чтобы остаться одной, она решила
уехать в Санта-Эухению, и родители с этим согласились. В Испании ее матери и
всем остальным членам семьи нужно было носить траур, все вдовы и дети
усопших всегда носили черную одежду. Впрочем, даже для Парижа этот обряд не
был чем-то из ряда вон выходящим. Однако рвение, с которым Рафаэлла
предалась всем обычаям траура, странным образом шокировало всех остальных.
Было похоже, что она сама наказывала себя во искупление неких тайных грехов.
Три месяца спустя мать предложила ей поехать в Париж, однако это предложение
было встречено решительным отказом. Она хотела тихо жить в Санта-Эухе-нии и
никуда оттуда не переезжать. Она сторонилась любого общества, даже компании
матери. Насколько могли об этом судить окружающие, вдова ничем особенным
себя не утруждала, лишь только уединялась в своей комнате, чтобы ответить на
бесконечный поток писем с соболезнованиями, и время от времени выходила одна
на прогулки.
Среди писем, присланных ей после приезда сюда, было и длинное сердечное
послание от Шарлотты Брэндон. В довольно прямых, но мягких выражениях она
сообщила, что Алекс объяснил ей обстоятельства гибели Джона Генри, и
выражала надежду, что случившаяся болезнь Джона Генри привела его когда-то к
душевному краху, что в свете контраста между тем, каким он был раньше и
каким беспомощным стал потом, будучи еще безумно влюбленным в Рафаэллу, его
жизнь фактически превратилась для него в тюрьму, из которой он мечтал
убежать. И поэтому то, что он сделал, хотя это и трудно понять всем
оставшимся в живых, стало для него истинным освобождением.
Несмотря на то, что его поступок был проявлением эгоизма, —
писала Шарлотта Рафаэлле
, — я надеюсь, ты поймешь
и примешь его без укоров в свой адрес и самобичевания. Она
уговаривала Рафаэллу принять случившееся как данность, оставаться
благодарной Джону Генри в своей памяти, пощадить себя и жить дальше. Она
умоляла Рафаэллу подумать о себе самой, как бы ни кощунственно казалось ей
это делать.
Это было единственное письмо, на которое Рафаэлла ответила не сразу, а
долго, в течение нескольких часов, раздумывала, сидя в своей башне,
украшенной слоновой костью. Письмо Шарлотты несколько недель безответно
лежало на ее столе. Рафаэлла попросту не знала, как на него отвечать. В
конце концов она ответила просто, выразив свою благодарность за теплые слова
и добрые советы и в приписке добавила, что, если Шарлотте доведется быть в
Европе, она будет рада видеть ее в Санта-Эухении, чтобы провести в ее
обществе несколько дней. Как ни трудно было Рафаэлле примириться с родством
Шарлотты и Алекса, она была благодарна этой женщине и была бы искренне рада
с ней повидаться.
Приглашая Шарлотту погостить, Рафаэлла не ожидала получить от нее вестей до
конца июня. Шарлотта и Мэнди только что отправились в Лондон на презентацию
новой книги Шарлотты. После должна была начаться работа над киносценарием —
так что дел у Шарлотты было невпроворот. Но в программу входили поездки в
Париж и Берлин. Будучи в Европе, Шарлотта ломала голову над тем, как бы ей
слетать в Мадрид, повидаться там со своими друзьями. Шарлотта с Мэнди
рвались увидеться с Рафаэллой, но не знали, смогут ли соблазнить ее приехать
в Мадрид или им придется самим добираться до Санта-Эухении. Они все-таки
решили поехать к ней, и Рафаэлла была глубоко этим тронута. Она не посмела
им отказать, хотя и сделала попытку отговорить. Она объясняла, что ей
неудобно оставлять Санта-Эухению, что ей нужно присматривать за детьми и
принимать бесчисленных маминых гостей. Но все это были лишь отговорки. С тех
пор как другие члены семьи стали съезжаться на лето, Рафаэлла уносила в свою
комнату еду на подносе. Для большинства испанцев в таком поведении не было
ничего необычного, но мать Рафаэллы была крайне обеспокоена состоянием
дочери.
Письмо, которое Рафаэлла адресовала Шарлотте в Париж, лежало на специальном
столике для почты, готовое к отправке. Но в тот день, когда Рафаэлла
оставила его там, один из племянников сгреб всю почту в свой рюкзак, чтобы
опустить в городе в почтовый ящик, но по дороге вместе со своими сестрами
зашел в магазин купить леденцов и случайно где-то выронил письмо. Возможно,
Рафаэлла придумала всю эту историю, чтобы оправдаться перед Шарлоттой,
которая позвонила, чтобы узнать, почему не получила от нее ни строчки за
последний месяц.
— Можно нам приехать к тебе в гости?
Рафаэлла выдержала паузу, чувствуя себя в ловушке.
— Ко мне? Но здесь такая жара, вы с ума сойдете! Вообще-то не думаю,
что вам здесь понравится, и, кроме того, мне не хочется вас затруднять.
— Тогда приезжай в Мадрид, — доброжелательно ответила Шарлотта.
— Я действительно не могу уехать отсюда, хотя мне бы очень этого
хотелось. — Все это было откровенной ложью.
— Похоже, что у нас нет выбора. Как насчет завтра? Мы можем взять
напрокат автомобиль и приехать к тебе после завтрака. Что ты об этом
думаешь?
— Три часа провести за рулем только ради того, чтобы увидеть меня? О,
Шарлотта, мне ужасно неловко!
— Брось! Для нас это удовольствие, только бы у тебя все было в порядке.
На какой-то миг Шарлотта засомневалась, действительно ли Рафаэлла хочет с
ними видеться. Она подумала, что слишком давит на Рафаэллу, которая, быть
может, вовсе не желает с ними встречаться. Возможно, каждое лишнее
напоминание об Алексе чересчур для нее болезненно. Однако по голосу Рафаэллы
Шарлотта поняла, что она была бы искренне рада их увидеть.
— Было бы здорово повидаться с вами обеими!
— Я не могу дождаться встречи с тобой, Рафаэлла. Мэнди теперь не
узнать! Ты не знаешь, она же осенью едет в Стэнфорд.
Рафаэлла неожиданно улыбнулась. Мэнди... ее Аманда... было так приятно
думать, что она снова будет жить с Алексом. Он в ней очень нуждался, да и
она в нем тоже.
— Я очень рада — Но потом не удержалась и спросила. — А как Кэ?
— Она проиграла на выборах, ты, наверно, знаешь. Хотя ты об этом могла
узнать еще до твоего отъезда. Это была ее последняя попытка.
Рафаэлла узнала обо всем из газет, но Алекс не захотел с ней обсуждать свою
сестру в тот короткий период возобновления их отношений. Из-за Аманды его
отношения с сестрой окончательно расстроились, а Рафаэлле было интересно,
что бы он сказал, если бы знал о письме Кэ ее отцу. Он, наверное, убил бы
ее. Но Рафаэлла никогда ему об этом не рассказывала. И теперь она была почти
рада такому обстоятельству. Какое это имело значение? С их совместной жизнью
было покончено, а Кэ, в конце концов, оставалась его сестрой.
— Дорогая, завтра мы к тебе приедем, тебе что-нибудь привезти из
Мадрида?
— Ничего, кроме вас самих. — Рафаэлла с улыбкой повесила трубку.
Однако весь остаток дня она нервно шагала по комнате из угла в угол. Почему
она позволила себя уговорить? Как ей себя вести, когда они приедут? Она не
хотела видеть ни Шарлотту, ни Аманду, она не хотела ничего, что могло бы ей
напомнить о ее прежней жизни. У нее теперь новая жизнь в Санта-Эухении. Это
все, что она могла себе позволить. Зачем ворошить прошлое?
Когда Рафаэлла спустилась к ужину, ее мать заметила, что у нее дрожат руки.
Она взяла себе на заметку и решила поговорить об этом с Антуаном. Она
считала, что Рафаэлле следовало обратиться к врачу. Уже несколько месяцев на
ней лица не было. Несмотря на превосходную солнечную погоду, Рафаэлла не
выходила из своей комнаты и оставалась бледной как тень. Она потеряла по
крайней мере пятнадцать — двадцать фунтов веса с тех пор, как они вернулись
из Сан-Франциско, и по сравнению с другими домочадцами выглядела по-
настоящему нездоровой, с ее огромными, печальными глазами на осунувшемся
лице.
Рафаэлла сообщила матери, что завтра к ней приезжают две гостьи из Мадрида.
— Собственно, они из Штатов.
— Да? — Алехандра обрадовалась. Все-таки это было хоть какое-то
разнообразие в жизни Рафаэллы. Ведь она даже не хотела общаться со своими
старыми друзьями в Испании. Алехандра еще не видела, чтобы к трауру
относились так серьезно. — Кто эти люди, дорогая?
— Шарлотта Брэндон и ее внучка.
— Писательница? — удивилась Алехандра.
Она читала несколько ее книг, переведенных на испанский, и знала, что
Рафаэлла прочла все ее романы без исключения. Рафаэлла с отсутствующим видом
кивнула и направилась к себе в спальню.
Она не выходила до следующего утра, пока одна из служанок не постучалась к
ней в комнату:
— Донна Рафаэлла... к вам гости.
Она стучала очень тихо, боясь потревожить госпожу. Однако дверь
распахнулась, и Рафаэлла увидела испуганную пятнадцатилетнюю девушку в
костюме горничной.
— Спасибо. — Рафаэлла улыбнулась и направилась к лестнице. Она так
волновалась, что почувствовала, как ноги становятся ватными. Странно, но за
это время она не встретилась ни с одним из своих друзей, и поэтому сейчас не
знала, как начать разговор. Одетая в элегантное черное платье, купленное
матерью в Мадриде, по-прежнему в черных чулках, бледная как полотно, она
спускалась по лестнице.
Шарлотта ждала ее внизу и, когда увидела Рафаэллу, непроизвольно шагнула ей
навстречу. Она впервые видела глубоко несчастную, измученную женщину, словно
олицетворявшую саму печаль, одетую в черное платье и с глазами, полными
скорби. Но Шарлотту она встретила с улыбкой, за которой было не спрятать
глубокой тоски. Казалось, что с тех пор, как они виделись в последний раз,
Рафаэлла переселилась в другой мир. Шарлотта с трудом сдержалась от того,
чтобы не расплакаться. Кое-как она справилась с собой и прижала к себе
внучку. Обнимая Аманду, она любовалась утонченной красотой Рафаэллы. Это
была настоящая красота, такая, которую никогда нельзя понять до конца.
Принимая гостей, Рафаэлла была грациозна и гостеприимна. Она очаровала их
обеих, показывая им дом, сады, фамильную церковь, построенную ее великим
дедом. Она познакомила их со всеми детьми, игравшими со своими няньками в
парке, разбитом специально для них. Шарлотта поймала себя на мысли, что это
неплохое местечко, где можно провести лето. Это был осколок иной жизни,
иного мира, но никак не место для молодой женщины, желающей себя похоронить.
— Ты не хочешь вернуться в Сан-Франциско? — разочарованно
посмотрела на нее Шарлотта.
Но Рафаэлла отрицательно покачала головой:
— Нет. В конце концов мне, конечно, придется вернуться, чтобы продать
дом, но это можно сделать и не уезжая отсюда.
— И ты не поедешь ни в Париж, ни в Мадрид?
— Нет. — Она сказала это твердо, а затем улыбнулась Аманде.
Но Аманда почти ничего не говорила. С момента приезда она не отрывая глаз
смотрела на Рафаэллу, словно на призрак мертвеца. Это была не Рафаэлла. Все
это было похоже на сон. И, подобно Шарлотте, Мэнди едва сдерживалась, чтобы
не расплакаться. Она могла думать только о том, когда они счастливо жили
вместе с Алексом. Она могла их видеть вместе каждый раз, когда возвращалась
из школы. Но теперь, когда она смотрела на Рафаэллу, та ей казалась
незнакомкой, иностранкой, лишь смутно напоминавшей прежнюю Рафаэллу. Они
почувствовали облегчение, когда Рафаэлла предложила пойти искупаться. И, как
и прежде, Рафаэлла попыталась преодолеть свои чувства с помощью
долговременного изнуряющего плавания, которое дало Шарлотте долгожданную
возможность пообщаться с ней с глазу на глаз.
И теперь, когда они расположились рядом в удобных креслах в глухом уголке
сада, Шарлотта нежно ей улыбнулась.
— Рафаэлла... могу я поговорить с тобой на правах старой подруги?
— Конечно. — И она вздрогнула, словно испуганная лань: ей не
хотелось отвечать ни на какие вопросы и объяснять свои поступки. Теперь это
было ее жизнью. И в нее она никого не хотела пускать.
— Мне кажется, ты слишком терзаешь себя. Я вижу это по твоему лицу, по
выражению твоих глаз, по тому, как ты разговариваешь... Рафаэлла... что я
могу тебе сказать? Что вообще можно было бы сказать тебе, чтобы освободить
тебя?
Рафаэлла отвернулась так, чтобы не было видно, как наворачиваются слезы на
ее глаза. Она делала вид, будто смотрит в сторону сада, но потом медленно и
грустно ответила:
— Я больше никогда не стану свободной, Шарлотта.
— Но такой жизнью ты посадила себя в тюрьму. Ты приняла на себя вину за
деяния, которых никогда не совершала. Я всегда буду думать, что твой муж
устал от жизни, и, если ты себя перестанешь винить, ты тоже это поймешь.
— Я этого не понимаю. И никогда не пойму. Собственно, это не имеет
никакого значения. У меня была полноценная жизнь. Пятнадцать лет я была
замужем. Я больше ничего не хочу. Я теперь здесь. Я приехала домой.
— Если не учитывать того, что это больше не твой дом, Рафаэлла. Ты
рассуждаешь как старая женщина.
Рафаэлла улыбнулась:
— Я такой себя чувствую.
— Это же дико, — и затем на какой-то миг она взглянула в глаза
Рафаэлле, — почему бы тебе не поехать с нами в Париж?
— Сейчас? — Рафаэлла выглядела так, будто ее ударило током.
— Сегодня вечером мы возвращаемся в Мадрид, а завтра улетаем в Париж.
Ну, как тебе идея?
— Довольно безумная. — Рафаэлла нежно улыбнулась.
Это ей было совершенно не по душе. Уже год она не была в Париже и не
испытывала никакого желания ехать туда.
— Подумай об этом.
Но Рафаэлла грустно покачала головой:
— Нет, Шарлотта, я хочу остаться здесь.
— Но почему? Почему ты должна так поступать? Эта жизнь не для тебя.
Теперь наконец Рафаэлла решилась задать вопрос, о котором думала целый день:
— Как Алекс? У него теперь все в порядке?
Он уже дважды посылал ей письма, но она не ответила ни на одно из них. Он
был ошеломлен тем, что случилось: ее отъездом, ее молчанием, ее упорным
нежеланием с ним встречаться.
— Он справляется.
Но это ему давалось гораздо труднее, чем тогда с Рэчел. Шарлотта уже не была
уверена, что он сможет быть таким, как прежде. Она не знала, стоит ли об
этом говорить Рафаэлле. Она боялась, что Рафаэлла не выдержит, если ей
придется принять на себя еще одну вину.
— Ты ведь ему ни разу не написала?
— Нет, — она посмотрела Шарлотте прямо в глаза, — я думала,
что для него будет лучше, если я порву с ним раз и навсегда.
— Однажды ты так уже думала, не правда ли? И тогда ты тоже ошибалась.
— Тогда все было по-другому.
Рафаэлла посмотрела на собеседницу. Она вспомнила сцену, которая год назад
произошла с ее отцом в Париже. Каким бы это все ни было значительным и
важным, для нее это сейчас не играло никакой роли. Кэ проиграла свои столь
важные для нее выборы. Рафаэлла потеряла Алекса, Джон Генри погиб...
Рафаэлла посмотрела на Шарлотту.
— Кэ написала письмо моему отцу, в котором рассказала о наших с Алексом
отношениях. В письме она умоляла его остановить нас...что он и сделал.
Увидев, какое впечатление эта новость произвела
...Закладка в соц.сетях
