Жанр: Любовные романы
Прекрасная незнакомка
...ил только, что
мистер Филипс желает обсудить с ним личный вопрос особой важности.
Дальнейших объяснений не последовало, да Алекс и не спрашивал ни о чем. Как
только их разъединили, он немедленно попытался связаться с конгрессменом
Вилард. Но ее не оказалось на месте, и ответа искать было больше негде.
Придется потерпеть пару часов до встречи с Джоном Генри. Старик, конечно,
напуган сплетнями о нем и Рафаэлле и собирается потребовать, чтобы они
прервали отношения. Не исключено, что он уже имел беседу с Рафаэллой, но она
решила ничего не рассказывать Алексу. Возможно, он даже договорился с ее
семьей, чтобы ее задержали в Испании. Алекс чувствовал, что надвигается что-
то ужасное, и только благодаря преклонным годам Джона Генри и очевидной
важности дела он не решился отказаться от встречи. Но он бы предпочел на нее
не идти. Обо всем этом Алекс думал, паркуя машину на другой стороне улицы.
Он медленно перешел ее и остановился у тяжелой дубовой двери, которую видел
издалека множество раз. Он позвонил, и через минуту перед ним появился
дворецкий с непроницаемым лицом. На секунду Алексу показалось, что все слуги
в доме осведомлены о том, какое преступление он совершил, и осуждают его. Он
ждал наказания, точно мальчишка, наворовавший яблок в чужом саду, — но
нет, все было гораздо серьезнее. Если бы не усилие воли, то у него задрожали
бы руки. Но Алекс понимал, что надеяться ему не на что. Он был обязан
предстать перед Джоном Генри Филипсом, чего бы этот старый человек ни
пожелал ему сказать или сделать.
Дворецкий привел Алекса в парадный зал, откуда слуга проводил его наверх.
Через анфиладу комнат на половине Джона Генри навстречу Алексу вышел
немолодой уже человек и поблагодарил за то, что тот сразу согласился прийти.
Он представился как секретарь мистера Филипса, и Алекс узнал голос, который
звучал сегодня утром в трубке.
— Спасибо, что согласились прийти вот так сразу. Вообще-то это не
похоже на мистера Генри. Вот уже несколько лет он никого не приглашает к
себе домой. Я догадываюсь, что это неотложное личное дело, и он очень
надеется на вашу помощь. Алекс снова почувствовал тревогу.
— Да-да, конечно. — Он с ужасом осознал, что бормочет какие-то
глупости, чтобы поддержать разговор, и был уже близок к обмороку, когда
сиделка пригласила их войти. — Мистер Филипс серьезно болен?
Это был глупый вопрос, ведь Рафаэлла рассказывала ему об этом, но он совсем
лишился присутствия духа, стоя под дверью в спальню Джона Генри, в ее доме.
По этим комнатам она проходила каждый день. В этом доме она каждое утро
завтракала, вернувшись из его спальни, где они любили друг друга.
— Мистер Гейл... — Сиделка отворила дверь, и секретарь вошел в
спальню.
Алекс секунду поколебался и шагнул к двери, чувствуя себя преступником,
добровольно идущим на казнь. Но он сумел взять себя в руки. Он не опозорит
Рафаэллу, и раз уж не струсил и вошел в этот дом, то не ударит в грязь
лицом. Полчаса назад он переоделся в темный костюм, который купил в Лондоне,
надел белую рубашку и галстук от Диора. Но это не прибавило ему уверенности,
когда он переступил порог и взглянул на тощую фигуру, лежащую на старинной
массивной кровати.
— Мистер Филипс? — скорее прошептал, чем проговорил Алекс,
почувствовав, что секретарь и сиделка исчезли где-то у него за спиной.
Они остались вдвоем, двое мужчин, которые любили Рафаэллу, — один
старый и немощный, другой молодой и полный сил. Алекс стоял и смотрел на
человека, с которым Рафаэлла прожила пятнадцать лет.
— Проходите, пожалуйста.
У Джона Генри был странный голос, и трудно было разобрать слова, но Алексу
казалось, что он без труда его понимает. Он чувствовал этого человека на
расстоянии и поэтому согласился прийти, чтобы выслушать все обвинения и
обиды, которые Джон Генри мог бы на него вылить. Но сейчас Алекс совсем
растерялся, осознав, насколько слабым и болезненным был его соперник. Джон
Генри слабо махнул рукой в сторону кресла, стоящего около кровати, но сила
таилась в его проницательных голубых глазах, которые внимательно изучали
лицо и фигуру Алекса. Тот осторожно опустился в кресло, мечтая, чтобы все
происходящее каким-нибудь чудесным образом превратилось в сон.
— Я бы хотел... — Джону Генри было нелегко говорить, но даже
сейчас в его голосе слышались командные нотки. В нем не было превосходства
над собеседником, а только спокойная сила, сохранившаяся, несмотря на
болезнь; сразу чувствовалось, что перед вами — незаурядная личность. Можно
было представить, что в свое время он много значил для Рафаэллы, и понять,
почему она до сих пор относилась к мужу с такой нежностью. Это была не
просто преданность, а нечто большее, и неожиданно Алекс устыдился того, что
они совершили. — Я бы хотел... — Джон Генри продолжал борьбу с
неподвижной половиной рта, — поблагодарить вас... за то, что вы пришли.
В эту минуту Алекс заметил, что глаза старика были не только
проницательными, но и добрыми. Алекс кивнул, не зная, что сказать в ответ.
— Да, сэр. — Эта реплика показалась ему наиболее подходящей. Он
почти благоговел перед этим человеком.
— Да. Ваш секретарь сказал, что это очень важное дело.
Они оба знали, что это мягко сказано. Джон Генри попробовал улыбнуться своими изуродованными губами.
— В самом деле, мистер Гейл... в самом деле... Я надеюсь... что не
испугал вас... — казалось, ему не удастся закончить фразу, —
...своим приглашением... Это очень важно, — произнес он яснее, —
...для всех... нас... Вы понимаете меня?
— Я... — Должен ли он все отрицать, думал Алекс. Но ведь это не
было обвинением. Это была правда.
— Я понимаю.
— Хорошо. — Джон Генри, похоже, был доволен. — Я очень люблю
мою жену, мистер Гейл... — Его глаза заблестели. — Так сильно, что
мне невыносимо... больно... держать ее, словно в клетке, когда я... погребен
в этом бесполезном, безжизненном теле... а она остается... прикованной ко
мне... — Он печально посмотрел на Алекса. — Для молодой женщины...
такая жизнь — сущий ад... а она... так заботится обо мне.
Алекс не смог промолчать и хрипло проговорил:
— Она вас бесконечно любит. — И почувствовал себя вором.
Они были любовниками. Он позарился на чужое. Он впервые осознал это. Она
была женой этого человека, а не его. И она принадлежала ему, потому что их
связывало глубокое чувство. Да и можно ли было поверить этим словам? Джон
Генри был немощным стариком и медленно, шаг за шагом, приближался к своему
концу. Он сам прекрасно понимал, что ее жизнь невыносима. И теперь
беспомощно смотрел на Алекса.
— А ведь это ей... дается... нелегко.
— Это не ваша вина.
По лицу старика скользнула тень улыбки.
— Нет... но... это случилось... и я все еще... жив... и мучаю ее.
— Это неправда.
Они сидели, словно старые друзья, примирившись с существованием друг друга и
понимая важность разговора для Рафаэллы, для обоих это было довольно
своеобразным ощущением.
— Она не сожалеет ни об одной минуте, прожитой с вами. — Алекс в
который раз с трудом удержался, чтобы не добавить:
Сэр
.
— Но она должна... сожалеть... и негодовать. — Джон Генри прикрыл
глаза. — Я сожалею... за нее... и за себя... Но я позвал вас не затем,
чтобы говорить... о своих печалях... Я хочу расспросить вас... о вас самом.
У Алекса замерло сердце, но он решил взять быка за рога:
— Могу я спросить, что именно вы бы хотели обо мне узнать?
А вдруг ему известно буквально все. За ней следили слуги?
— Я получил... письмо...
Алекс почувствовал, что начинает заводиться.
— Могу я спросить, от кого?
— Я... не знаю.
— Анонимное?
Джон Генри кивнул:
— В нем говорилось только... что вам... — Ему явно не хотелось
произносить ее имя в присутствии Алекса, достаточно было того, что они
говорили друг другу правду. — Что вы и она... находитесь в связи... уже
около года.
Он закашлялся, Алекс встревожился, но Джон Генри махнул рукой и через минуту
успокоился.
— В письме был указан ваш адрес и телефон, и ясно говорилось что я буду
достаточно мудр... чтобы остановить вас.
Он с любопытством взглянул на Алекса:
— Почему бы это? Это письмо... от вашей жены?
Казалось, это его обеспокоило, но Алекс покачал головой:
— У меня нет жены. Я развелся несколько лет назад.
— Может... она... еще ревнует?
— Нет. Думаю, что письмо написала моя сестра. Она занимается политикой.
Это злой, страшный человек. Больше всего она боится, чтобы наши отношения не
выплыли наружу. Тогда с ее карьерой будет покончено.
— Возможно... она и права. Но неужели никто ничего не знает? —
Джону Генри казалось это неправдоподобным. — Рафаэлле следовало быть
крайне осторожной.
— Нет, — уверенно сказал Алекс. — Никто, кроме моей
племянницы. А она обожает Рафаэллу и умеет хранить секреты.
— Она еще мала? — Похоже, что Джон Генри улыбался.
— Ей семнадцать лет, и ее мать — та самая сестра, которая написала вам.
Последние месяцы Аманда, моя племянница, жила у меня. В День благодарения
она попала в аварию, а ее матери было наплевать на нее, тогда как ваша...
э-э... Рафаэлла, — Алекс все же решился продолжить, — была с ней
так добра и заботлива.
Глаза Джона Генри потеплели при этих словах, и он улыбнулся снова:
— В таких случаях... она незаменима. Она... необыкновенный
человек. — Они оба так считали, но вдруг лицо старика потемнело. —
Она... должна иметь... детей... Возможно... когда-нибудь... так и
будет. — Алекс промолчал, и он продолжил: — Итак... вы считаете... что
это сделала... ваша сестра.
— Она ничем не угрожала лично вам?
— Нет. Но, полагаясь на мой возраст... она просила... положить этому
конец.
Неожиданно он развеселился, указав на свои неподвижные ноги под простынями.
— Какое доверие... к пожилому человеку? — Глаза у него были живые,
как у мальчика. — Расскажите мне... если можно... как это все началось?
— Мы познакомились в прошлом году, в самолете. Хотя нет. — Алекс
прищурился, припоминая, что впервые увидел ее сидящей на ступеньках
залива. — Однажды вечером... я увидел ее на ступеньках, она смотрела на
залив... — Ему не хотелось рассказывать, что Рафаэлла плакала. —
Она показалась мне необыкновенной красавицей, и только. Я не думал, что
встречусь с ней еще когда-нибудь.
— Но все-таки встретились? — Джон Генри был почти заинтригован.
— Да, в самолете, как я говорил. Я заметил ее еще в аэропорту, но потом
она куда-то исчезла.
Джон Генри снисходительно улыбнулся:
— Да вы романтик!
— Да. — Алекс смутился и порозовел.
— Она тоже. — Джон Генри проговорил это так, будто был ее отцом, и
умолчал, что ему самому романтика не была чужда. — А что было потом?
— Мы разговорились. Я упомянул о матери. Она читала одну из ее книг.
— Ваша мать... пишет книги? — заинтересовался он.
— Ее зовут Шарлотта Брэндон.
— Очень... впечатляюще. Я читал ее ранние... романы. Я был бы рад
знакомству с ней. — Алекс хотел было сказать, что это можно устроить,
но оба отлично знали, что это никогда не случится. — А ваша сестра...
конгрессменша... Неплохая семейка. — Он поощрительно улыбнулся, ожидая
продолжения.
— Я пригласил ее на ленч к матери... — Алекс помолчал. — Но я
тогда еще не знал, кто она такая. Мама рассказала мне об этом потом.
— Она знала?
— Она узнала Рафаэллу.
— Удивительно... Ее знали совсем немногие... Я всегда надежно ограждал
ее... от прессы. — Алекс кивнул. — А сама она ничего вам о себе не
рассказала?
— Нет. Когда мы встретились снова, она только сообщила, что замужем и
между нами ничего не может быть. — Джон Генри удовлетворенно
кивнул. — Она была непреклонна, я боюсь, что... оказал на нее давление.
— Почему? — строго спросил Джон Генри.
— Мне очень жаль. Но я ничего не мог поделать. Я... я ведь романтик. Вы
сами заметили. Я полюбил ее.
— Так быстро? — скептически произнес старик, но Алекс не смутился.
— Да.
Он глубоко вздохнул. Трудно было говорить об этом с Джоном Генри. Да и
зачем? И почему он требует от него отчета?
— Мы снова встретились, и я понял, что она тоже влюблена в меня. —
Он не собирался, однако, докладывать, что они оказались в постели уже в Нью-
Йорке. У них двоих тоже было право на свою тайну. Она принадлежала не только
мужу, но и Алексу. — Мы вылетели в Сан-Франциско одним самолетом, но
увиделись там только мельком. Она сама подошла ко мне, чтобы сказать, что мы
не должны видеться. Она не хотела предавать вас.
Джон Генри был тронут.
— Она — необыкновенная женщина. — И Алекс кивнул. — А потом?
Вы снова стали настаивать? — Он не обвинял, только спрашивал.
— Нет. Я оставил ее в покое. Она сама позвонила мне пару месяцев
спустя. В тот момент мы оба были одинаково несчастны.
— Тогда все и началось? — Алекс кивнул. — Понимаю. И это
тянется уже долго?
— Почти восемь месяцев.
Джон Генри медленно кивнул:
— Я всегда хотел, чтобы она кого-нибудь... нашла. Она была... так
одинока... А я ничем не мог... ей помочь. Но потом... я перестал об этом
думать... Казалось, что она... привыкла... к такому образу жизни. — Он
снова взглянул на Алекса без тени осуждения. — Должен ли я...
потребовать... чтобы вы расстались? Она... несчастлива? — Алекс покачал
головой. — А вы?
— Нет. — Алекс легонько вздохнул. — Я очень люблю ее. И очень
сожалею, что вам обо всем сообщили. Мы не хотели вас огорчать. Она не
допускала даже мысли об этом.
— Я знаю, — сказал Джон Генри мягко.
— Я знаю... и вы... не причинили... мне боли. Ведь вы ничего у меня не
отняли. Она осталась заботливой женой, как и прежде... насколько это
возможно... сейчас... Она добра ко мне... и нежна... и любит меня. А если вы
даете ей нечто большее... немного радости... доброты... любви... я не могу
осуждать ее... за это. Было бы просто жестоко... с моей стороны... держать
молодую красивую женщину... взаперти... Нет! — И его голос эхом
отозвался в огромной комнате. — Нет... я не буду ей мешать... Она имеет
право быть счастливой рядом с вами... точно так же, как она когда-то была
счастлива рядом со мной. Жизнь — это постоянная смена декораций... меняются
мечты... и мы должны меняться вместе с ними. Она не должна замыкаться на
нашем прошлом, это губительный путь. А с моей стороны... было бы аморально
требовать этого... от нее. Вот это уж будет настоящий скандал, — он
улыбнулся Алексу, — не чета тому, который вы можете обеспечить сестре.
Я благодарен вам... — он почти перешел на шепот, — если вы
смогли... сделать ее счастливее... А я верю, что вы смогли. — Он
надолго замолчал.
— Однако что вы собираетесь делать дальше? Каковы ваши планы?
Он заботился о них, словно о собственных детях. Алекс не знал, что и
сказать.
— Мы редко говорим об этом.
— Но... задумываетесь?
— Да, я думал об этом, — ответил Алекс честно, у него не хватило
бы духу солгать.
— Вы обещаете позаботиться о ней? — В глазах старика стояли слезы.
— Если она позволит.
Он покачал головой:
— Если позволят... они. Случись что-нибудь со мной, ее семья...
потребует, чтобы она вернулась. — Он вздохнул, — а она так
нуждается в вас... если вы будете к ней добры... то станете ей необходимы...
как некогда... был необходим я.
Глаза Алекса увлажнились.
— Можете на меня положиться. Я позабочусь о ней. И никогда, никогда не
отниму ее у вас. Ни сейчас, ни потом, ни пятьдесят лет спустя. Я хочу, чтобы
вы это знали. — Он подошел ближе и взял его дряхлую руку. — Она
ваша жена, и для меня это свято. Так было и так будет.
— Настанет день, и она станет вашей женой.
— Если она захочет.
— Увидите... еще как захочет. — Джон Генри крепко стиснул руку
Алекса и закрыл глаза почти в изнеможении. Затем открыл их с быстрой
улыбкой: — Вы хороший человек, Алекс.
— Спасибо, сэр, — все-таки произнес он. И почувствовал облегчение,
как будто разговаривал с отцом.
— Вы не побоялись прийти.
— Я должен был это сделать.
— А ваша сестра? — Он взглянул на Алекса, но тот только передернул
плечами.
— Она не может повлиять на наши отношения. Что еще она может сделать?
Вам теперь все известно. Она не посмеет сделать это достоянием
общественности, иначе провалится на выборах. — Он улыбнулся. — Так
что она совершенно бессильна против нас.
Но Джон Генри был другого мнения.
— Но она может... причинить вред Рафаэлле... — почти шепотом, едва
слышно, но он все-таки произнес это имя.
— Я не допущу этого. — Алекс так твердо и уверенно сказал это, что
Джон Генри почти успокоился.
— Хорошо. Рядом с вами ей будет покойно.
— Да, я постараюсь.
Старик пристально посмотрел на Алекса и протянул ему руку:
— Я благословляю вас... Александр... скажите ей об этом... когда придет
время...
Со слезами на глазах Александр коснулся губами его руки и через несколько
минут вышел из комнаты.
Он покидал шикарный особняк со странным, неведомым ему чувством. Сама того
не ожидая, сестра даровала ему настоящий подарок. Вместо того чтобы
разлучить их с Рафаэллой, она вложила им в руки ключ к счастливому будущему.
В чудной, старомодной манере благословения Джон Генри Филипс вручил Рафаэллу
заботам Алекса Гейла. И это было для Алекса не тяжким бременем, а подарком,
драгоценным сокровищем, которое Джон Генри любил и берег.
Глава 25
— Рафаэлла, девочка! — Не успев сойти с трапа самолета в Мадриде,
она очутилась в объятиях матери. — Но что за чертовщина? Почему ты хотя
бы не осталась в Париже на ночь? Когда твой отец сообщил, что ты прямиком
едешь к нам, я решила, что он спятил.
Алехандра де Морнэ-Малль мягко пожурила дочь за синие круги под глазами, и
Рафаэлла поняла по ее тону, что она не знает, по какой причине изменились ее
планы. Было ясно, что отец ничего не сообщил маме ни о письме
мадам
Вилард
, ни об Алексе, ни о том, как она опозорила семью.
Рафаэлла устало улыбалась, тихо радуясь встрече с матерью, желая обрести под
ее крылом убежище от отцовского гнева. Но вместо этого не ощущала ничего,
кроме опустошенности, а в ушах все еще звучали слова отца:
Я не могу
допустить, чтобы в моем доме оставалась шлюха, пусть даже на одну только
ночь
.
— Дорогая, у тебя усталый вид, ты хорошо себя чувствуешь?
Ослепительная красота Алехандры де Сантос-и-Квадраль, которой она славилась
в юности, не померкла даже под натиском прошедших лет. Она все еще была
яркой, интересной женщиной, вот только в зеленых глазах не видно было
прежнего задорного огонька. Но она все еще была стройна, а черты лица не
утратили своей прелести. Ее красота ничем не напоминала красоту Рафаэллы,
чьи иссиня-черные волосы контрастировали с белоснежной кожей. В Алехандре не
было ни глубины, ни утонченности, ни эмоциональности, которые были присущи
Рафаэлле. Алехандра была элегантной женщиной с привлекательным лицом, добрым
сердцем, хорошими манерами и происхождением, которое во многом облегчало ее
жизнь.
— Все в порядке, мама. Я просто устала. И решила не задерживаться в
Париже, потому что у меня мало времени.
— Мало времени? — Ее мать была разочарована. — Но почему, дорогая. Из-за Джона Генри?
Рафаэлла покачала головой, и они тронулись в сторону Мадрида.
— Я не люблю надолго оставлять его.
На следующий день они выехали в Санта-Эухению, и Алехандра снова обратила
внимание на то, что с ее дочерью происходит что-то непонятное.
Накануне вечером Рафаэлла поспешила отправиться в постель, пообещав, что завтра-
то уж будет в отличной форме. Но Алехандра почувствовала в ней какую-то
внутреннюю решимость, почти протест, и это встревожило ее. А Рафаэлла не
проронила ни слова за всю дорогу до Санта-Эухении. Алехандра не на шутку
перепугалась и в тот же вечер позвонила мужу в Париж.
— В чем дело, Антуан? Девочка явно чем-то расстроена. Я ничего не могу
понять, что-то с ней не так. Ты уверен, что с Джоном Генри ничего не
случилось?
После восьми лет, что он провел в постели, было трудно предположить, что
Рафаэлла так убивается из-за мужа. Алехандра с ужасом выслушала все, что
рассказал ей Антуан, и тяжело вздохнула:
— Бедная девочка!
— Нет, Алехандра! Ее не за что жалеть. Она вела себя возмутительно, и
очень скоро это выплывет наружу. Я уже так и вижу колонку скандальной
хроники, а рядом — фотографию своей дочери, пляшущей на вечеринке с
посторонним мужчиной! Как тебе это понравится?
Его слова показались Алехандре стариковским брюзжанием, и она тихо
улыбнулась на своем конце провода.
— Все это так не похоже на Рафаэллу. Как ты думаешь, она действительно
его любит?
— Сомневаюсь. Да это и не важно. Я изложил свою точку зрения предельно ясно. У нее нет выбора.
Алехандра автоматически кивнула и вдруг поежилась. Возможно, Антуан прав. Он
вообще был прав почти всегда, как и ее родной брат.
Вечером она решилась заговорить об этом с Рафаэллой, которая часами бродила
по фамильному парку. Парк был засажен пальмами, высокими темными кипарисами,
в нем было множество цветов и фонтанов, скульптур и беседок в форме птиц, но
Рафаэлла не замечала ничего вокруг, думая только об Алексе. У нее не
выходили из головы мысли о письме Кэ Вилард и об угрозах и требованиях отца,
которым она твердо решила не подчиняться. В конце концов, она взрослая
женщина. Она живет в Сан-Франциско, у нее есть муж, и ее жизнь никого не
касается. Но снова и снова перебирая в уме слова отца, она не могла
игнорировать тот факт, что семья всегда оказывала на нее огромное давление.
— Рафаэлла!
Она так и подпрыгнула, услышав свое имя, и увидела рядом мать, одетую в
белое платье и с длинной ниткой отборного жемчуга на шее.
— Прости, я испугала тебя!
Алехандра улыбнулась и взяла дочь за руку. У нее был богатый опыт по части
наставления и вразумления других женщин: жизнь в Испании помогла ей этому
научиться.
— О чем задумалась?
— Так... — медленно выговорила Рафаэлла, — собственно, ни о
чем особенном... о Сан-Франциско... — Она улыбалась, но глаза ее
оставались грустными и потухшими.
— О своем друге? — Рафаэлла остановилась как вкопанная, и мать
обняла ее за плечи. — Не сердись. Я вчера говорила с твоим отцом. Я так
беспокоилась... у тебя был уж очень несчастный вид. — Она не осуждала
Рафаэллу, в ее голосе слышались забота и печаль. Она мягко подтолкнула
Рафаэллу, и они пошли по извилистой дорожке. — Мне жаль, что все это с
тобой случилось.
Рафаэлла долго молчала и наконец кивнула:
— Мне тоже.
Но она говорила не о себе, ей было жаль Алекса. И так было с самого начала
их отношений.
— Он прекрасный человек. И заслуживает гораздо большего, чем я могу ему
дать.
— Не думай об этом, Рафаэлла. Посоветуйся со своей совестью Отец боится
огласки, но мне кажется, что это не так уж важно. Подумай лучше о том, что
ты можешь разрушить чью-то жизнь. Не так ли ты поступаешь с этим человеком?
Ты знаешь, — она улыбнулась, — пару раз в своей жизни каждый из
нас совершает неблагоразумные поступки. Но мы не должны причинять вреда
другим людям своей неосторожностью. Близкие тебе люди иногда обладают
здравым смыслом, например, твой кузен или даже женатый мужчина. Но играть с
человек
...Закладка в соц.сетях
