Жанр: Любовные романы
Прекрасная незнакомка
...мешаете! Хочешь кофе?
Она кивнула и последовала за ним на кухню.
— Откуда такая красотища? — Она кивнула в сторону глиняных
горшков, украшавших стены.
— Сам сделал.
— Правда?
— Конечно, — улыбнулся он. — У меня еще куча талантов, о
которых ты и не подозреваешь.
— Какие же, например?
Он протянул ей чашку и счастливыми глазами стал смотреть, как она
отхлебывает горячий кофе.
— Не собираюсь раскрывать все свои секреты разом.
Они посидели немного в молчании, каждый наслаждался присутствием другого и,
как всегда, заговорили о тысяче разных вещей. Когда они были вместе, время
пролетало незаметно. Вдруг Алекс вспомнил, что у него есть рукопись
последней книги матери.
— А можно мне почитать? — У Рафаэллы загорелись глаза.
— Конечно. Она лежит у меня на столе, наверху.
Они бросили недопитый кофе и почти побежали в его комнату. Она просмотрела
несколько страниц и радостно взглянула на Алекса. Неожиданно она поняла, что
впервые после их разрыва оказалась в его комнате. Она бросила осторожный
взгляд на дверь его спальни, перевела взгляд на Алекса, и их глаза
встретились. И тогда он поцеловал ее, медленно, искусно, страстно, и по ее
спине прошла сладкая дрожь, когда он притянул ее к себе. Он ждал, что она
остановит его, но она ничего не говорила, и его руки продолжали ласкать ее,
пока наконец, будто по молчаливому согласию обоих, они медленно пошли в
спальню.
Первый раз за свою взрослую жизнь он боялся того, что делает, боялся
непредсказуемых последствий того неведомого чуда, что заново рождалось между
ними. Он отчаянно боялся потерять ее, но Рафаэлла мягко прошептала:
— Все хорошо, Алекс. — И добавила, когда он стягивал с нее свитер:
— Я так люблю тебя.
Они медленно, как будто во сне, сняли друг с друга одежду. Они не могли
насытиться этой близостью, наслаждаясь каждым жестом, каждым движением, и
провели в постели почти весь день. И когда, наконец, исполненные тихой
радости и нежности, они насытились любовью, им показалось, что никогда
раньше они не были так счастливы. Приподнявшись на локте, Алекс посмотрел на
нее с улыбкой, которой она никогда раньше не видела.
— Ты и представить себе не можешь, как я счастлив, что ты со мной!
— Я так скучала по тебе, Алекс... — тихо улыбнулась она, — я
так скучала.
Он кивнул и растянулся рядом, не переставая нежно ласкать ее, и вдруг снова
почувствовал желание. Он не мог оторваться от нее, боясь, что она вдруг
уйдет, оставив его навсегда. Он любил ее снова, и снова, и снова... И потом,
уже вечером, они вместе забрались в теплую ванну, и Рафаэлла произнесла,
прикрыв глаза:
— Милый, ты просто неотразим.
— Ужасно хочу спать.
Она открыла глаза и улыбнулась:
— А я должна встать и топать домой.
Было трудно представить, однако, что она в самом деле должна уходить, и
странно было называть какое-то другое место домом. Ее настоящий дом был
здесь, у Алекса, где жила их любовь, соединившая их души и тела. И Рафаэлле
вдруг стало наплевать на угрозы отца. Она никогда не бросит Алекса. Пусть Кэ
напишет о ней все, что ей вздумается. Пусть все они убираются к черту. Без
этого человека ее жизнь теряла смысл.
Алекс снова поцеловал ее, пока они сидели в ванне, и она лениво заявила, что
вызовет полицию, если он еще раз посмеет к ней прикоснуться. Впрочем, он
устал не меньше, чем она. Алекс галантно довез ее до дома, зевнул, чмокнул
на прощание и, как всегда, предоставил одной пройти оставшийся квартал.
Войдя в дом, Рафаэлла сразу почувствовала странное затишье, будто
остановились все часы и замерли все звуки огромного дома. Но, решив, что ей
это только почудилось, она с улыбкой, позевывая, стала подниматься по
лестнице. Дойдя до первого пролета, она увидела двух слуг и двух сиделок,
столпившихся у двери в спальню Джона Генри. У нее замерло сердце, она
поднялась выше и остановилась.
— Что случилось?
— Ваш... — у сиделки были красные глаза, — ваш муж, миссис
Филипс.
— Боже мой... — Глядя на их лица, ошибиться было невозможно.
— Он... — Она боялась продолжить, и сиделка кивнула.
— Его больше нет. — И она разрыдалась, почти упав на руки другой
сиделки.
— Как это произошло? — Рафаэлла медленно подошла к ним, держа
спину прямо и широко раскрыв глаза. Джон Генри умер, пока она занималась
любовью с Алексом. Осознание этого было похоже на пощечину, и она вспомнила
отца, который назвал ее шлюхой.
— С ним снова случился удар?
На мгновение все четверо смолкли, и потом сиделка, которая плакала, зарыдала
еще громче, а двое слуг поспешно удалились. Тогда вторая сиделка странно
посмотрела на Рафаэллу, и она поняла, что в ее отсутствие произошло что-то
страшное.
— Миссис Филипс, с вами хочет поговорить доктор. Он ждет вас уже два
часа. Мы не знали, где вы, но нашли вашу записку и думали, что вы скоро
вернетесь.
Рафаэлла почувствовала, что ей становится дурно.
— Доктор все еще здесь?
— Он в комнате мистера Филипса, около тела. Но скоро его увезут. Доктор
настаивает на вскрытии, на всякий случай.
Рафаэлла тупо посмотрела на нее и пошла в комнату Джона Генри. Она тихо
постояла у постели, глядя, как он лежит. Он как будто спал, ей даже
показалось, что он шевельнул рукой. Она не видела врача, стоявшего в двух
шагах от нее. Она видела только Джона Генри, усталого, дряхлого и как будто
спящего.
— Миссис Филипс?.. Рафаэлла!
Рафаэлла вздрогнула, услышав за спиной голос, и вздохнула, узнав того, кому
он принадлежал.
— Здравствуй, Ральф. — Но ее взгляд как магнитом притягивало лицо
человека, с которым она прожила пятнадцать лет. Она пока еще не поняла, что
чувствует. Печаль, пустоту, сожаление, горе — что-то похожее на все это, но
не больше. Она еще не могла по-настоящему осознать, что его нет. Несколько
часов назад он еще говорил ей, что очень устал, и вот теперь лежит, словно в
глубоком сне.
— Рафаэлла, выйдем в соседнюю комнату.
Она поплелась за ним в гардеробную, которой пользовались сиделки, и они
остались там, точно заговорщики. Он грустно смотрел на Рафаэллу, и она
понимала, что он хочет ей сообщить что-то важное.
— В чем дело?! Что от меня скрывают? Ведь это был не удар, правда?
Инстинктивно она почувствовала, что произошло на самом деле. И врач покачал
головой, подтверждая ее худшие опасения:
— Нет, это был не удар. Это был ужасный несчастный случай. Страшная
ошибка, почти непростительная, хотя и непреднамеренная. И никто не мог
знать, как он себя чувствовал.
— Что вы хотите сказать? — Она повысила голос, чувствуя, что почва
уходит у нее из-под ног.
— Ваш муж... Джон Генри... сиделка давала ему снотворное и оставила
бутылочку на ночном столике... — Он надолго замолчал, а Рафаэлла
смотрела на него с нескрываемым ужасом. — Он выпил таблетки, Рафаэлла.
Весь флакон. Он покончил с собой. Я не знаю, как еще это можно назвать. Но
именно это он и сделал.
Он умолк, и Рафаэлла с трудом сдержалась, чтобы не закричать. Он покончил с
собой... Джон Генри покончил с собой, пока она развлекалась с Алексом... Она
убила его... убила почти собственными руками... Знал ли он о существовании
Алекса? Или что-то чувствовал? Могла ли она предотвратить это, если бы была
рядом с ним. Что, если... а вдруг он... Она широко раскрыла глаза, не
поспевая за своими мыслями, не в силах вымолвить ни слова. Ей нечего было
сказать. Ее отец был прав. Она убила его. Джон Генри покончил с собой.
Наконец она заставила себя взглянуть на врача.
— Он не оставил мне какого-нибудь письма, записки?
Он покачал головой:
— Ничего.
— Боже мой! — сказала она, обращаясь скорее к себе, и упала без
чувств.
Глава 30
Антуан де Морнэ-Малль прибыл из Парижа в шесть часов вечера и застал
Рафаэллу глядящей на залив невидящими глазами. Она обернулась на его голос,
и он заметил, что глаза у нее были словно остекленевшие. Она не ложилась со
вчерашнего вечера и, несмотря на уговоры врача, отказалась принять
успокоительное. Она стояла перед отцом такая усталая и еще более худая в
черном шерстяном платье. Ее волосы были откинуты назад, огромные глаза на
смертельно бледном лице совсем запали. Он заметил, что чулки на ней тоже
черные, траурные, и ни одного украшения, кроме тяжелого золотого перстня,
который она носила на левой руке вот уже пятнадцать лет.
— Папа...
Рафаэлла медленно приблизилась к нему, и его глаза внимательно изучали ее
лицо. Отец сразу почувствовал, что случилось нечто страшное, нечто более
ужасное, чем просто кончина мужа. Что-то такое, о чем она пока умалчивала.
— Мне очень жаль, Рафаэлла. — Он слегка ослабил ремень и опустился
в кресло. — Все произошло быстро?
Она долго ничего не отвечала, глядя на залив и держа отца за руку.
— Я не знаю... Надеюсь, что да...
— Тебя не было рядом? — Он с беспокойством заглянул ей в
лицо. — Где ты была? — В его голосе слышалось подозрение, а она не
смела поднять на него глаз.
— Меня не было дома.
Отец кивнул.
— Это был удар? Или просто остановилось сердце?
Как многие люди его возраста, он хотел знать все подробности о том, как
приходит смерть, возможно, для того, чтобы быть во всеоружии, когда настанет
последний час. Он снова обратил внимание на странное выражение лица своей
дочери. Пока он был в пути, она твердо решила ничего ему не рассказывать, но
сейчас понимала, что лгать бессмысленно.
Она не сомневалась, что отец доберется до истины, будет расспрашивать слуг,
сиделок, врача. Непреднамеренно или целенаправленно, но он выяснит, что
произошло. Все в доме уже были осведомлены о самоубийстве. Они с врачом
договорились никому не сообщать обстоятельства смерти Джона Генри, но
сиделка рассказала все горничной, та дворецкому, а тот с изумленным и
трагическим видом поделился новостью с шофером. Немного времени пройдет,
прежде чем все подробности станут известны соседям и распространятся по
городу. Джон Генри Филипс покончил с собой. Рано или поздно, но отец тоже
обо всем узнает.
— Папа... — Она медленно повернулась к нему и посмотрела ему в
глаза. — Это был не удар. — Она на минуту зажмурилась, вцепилась в
кресло, снова открыла глаза и продолжала: — Это было... он выпил таблетки,
папа... — Она говорила чуть слышно, и он смотрел на нее, не понимая, в
чем дело. — Я... он... он был очень подавлен в последнее время... он
ненавидел свою болезнь... он был... — Она замолчала, потому что по
щекам ее полились слезы, из груди вырвалось рыдание.
— Что ты хочешь сказать? — Отец так и замер на месте.
— Я говорю тебе, — она набрала побольше воздуха, — что
сиделка оставила на ночном столике снотворное... и он выпил его... все
таблетки разом. — Наконец ей удалось выразиться достаточно ясно.
— Он покончил с собой? — ужаснулся отец, и она кивнула. —
Боже, а где же была ты? Почему ты не велела сиделке убрать лекарство? Почему
тебя не было рядом?
— Не знаю, папа... но ведь никто не знал, что он хочет умереть. То
есть... я-то знала... он очень устал и в последнее время был очень
расстроен. Но никому и в голову не могло прийти... Я не думала... я и
представить не могла, что он...
— Боже мой, ты что, спятила? Как ты могла поступить так неосторожно?
Как ты могла не уследить за сиделкой? Это была твоя обязанность... твой
долг...
Он хотел продолжить, но Рафаэлла сползла с кресла на пол, лицо ее
перекосилось от боли.
— Прекрати, папа! Прекрати! Я ничего не смогла сделать... И никто бы не
смог! Никто в этом не виноват... это...
— Ты все хочешь свалить на сиделку, не так ли?
У отца был почти деловой вид, но Рафаэлла покачала головой, снова с болью
взглянула на него:
— Конечно же, нет. Она ничего не могла предвидеть... это была
случайность, папа.
— Случайность, которая убила твоего мужа.
Их глаза встретились, и он снова почувствовал, что она что-то от него
скрывает. Он прищурился.
— А не кроется ли здесь еще что-нибудь, Рафаэлла? Что-то, о чем ты
умалчиваешь?
Он выпрямился в кресле, глядя на дочь, как будто получил неопровержимые
доказательства ее вины.
— Где ты была, Рафаэлла, когда он это сделал?
Она затравленно смотрела на отца, словно была не взрослой женщиной, а
ребенком.
— Где ты была? — Он нажимал на каждое слово, и ей было нечего ему
ответить.
— Я ушла из дома.
— К кому?
— Ни к кому.
Но все было бессмысленно. Он почувствовал, в чем дело, и она знала, что он
все понял. На ее лице было написано раскаяние, которое говорило само за
себя.
— Ты была с ним, ведь так, Рафаэлла? Ведь так?
Он угрожающе повысил голос, и, будучи не в силах сопротивляться его натиску,
она просто кивнула.
— Боже мой, да ведь ты же сама убила его! Ты понимаешь это? Ты знаешь,
почему он выпил эти таблетки?
Отец смотрел на нее с ненавистью, но Рафаэлла покачала головой:
— Он ничего об этом не знал, папа. Я уверена в этом.
— Да откуда у тебя такая уверенность? Слуги наверняка все знали, они
все ему рассказали.
— Они бы этого не сделали, да я и не думаю, что им что-то было
известно.
Она подошла к окну. Теперь ей было все равно. Самые страшные слова были им
произнесены. Отец знал всю правду. И ему нечего было больше добавить. Все
теперь вышло наружу — ее измена, ее предательство, ее падение, из-за которых
Джон Генри оборвал свою жизнь, пошел против воли Господа.
— Так, значит, ты лгала, что не виделась с ним?
— Нет, я говорила правду. — Она снова повернулась к нему. —
Мы встретились пару недель назад, случайно.
— И ты тут же прыгнула к нему в постель.
— Папа... пожалуйста...
— Разве не так? Разве не это убило твоего мужа? Подумай об этом. И ты
сможешь с этим жить?
Ее глаза наполнились слезами.
— Нет, не могу.
— Ты — убийца, Рафаэлла! — Каждое слово отца жалило ее, точно
змея. — Убийца и шлюха. — И, поднявшись перед ней во весь рост, он
продолжал: — Ты опозорила меня, и в моем сердце тебе больше нет места. Но
ради спокойствия матери и моего я не позволю тебе опозорить нас еще раз. Я
не знаю, какие у тебя намерения по отношению к твоему любовнику. Не
сомневаюсь, что ты удрала бы к нему через минуту после того, как положишь
Джона Генри в могилу. Но этому не бывать, моя милая! И не надейся! То, что
ты собираешься делать потом, не мое дело. Ты уже справедливо замечала, что
давно стала взрослой женщиной. Аморальной, низкой, но, несомненно, взрослой.
Через год, по истечении траура, можешь снова предаваться грязному разврату.
Но этот год ты будешь вести себя прилично! Ради меня, ради матери, в память
о человеке, которого я искренне любил. После похорон ты с матерью вылетишь в
Испанию. И проживешь там этот год. Я беру на себя все заботы о твоем
имуществе, в любом случае это займет много времени. Через год ты сможешь
вернуться и делать все, что тебе вздумается. Но один год, всего лишь один,
ты обязана посвятить памяти человека, которого отправила на тот свет. Если
бы тебя посадили за это в тюрьму, ты бы провела там остаток жизни. Но то,
что ты совершила, и так будет преследовать тебя всю твою жизнь. — Он
неторопливо дошел до двери и обернулся. — Будь готова вылететь в день
похорон. Я не желаю к этому больше возвращаться. Год траура по человеку,
которого ты толкнула на самоубийство, не такая уж большая цена за содеянное.
Рафаэлла смотрела, как он уходил, и по ее щекам катились слезы.
На следующий день утром ей позвонил Алекс. Они скрывали новости от
газетчиков, но на третий день уже все газеты сообщили о случившемся. Джон
Генри Филипс умер. После нескольких ударов. Он был прикован к постели и
целых восемь лет был совершенно беспомощен. В статьях вскользь упоминалось о
Рафаэлле, его второй жене, единственном близком человеке, который бессменно
был рядом с ним все эти годы. Затем говорилось о корпорации, которую он
создал, о фортуне, которая неизменно ему сопутствовала, о важных
международных проблемах, которые он разрешил. Но все это не представляло
интереса для Алекса. Он ошеломленно уставился в газету, которую купил на
улице по дороге на работу.
Он остановился, несколько минут изучая статьи, и бегом вернулся домой, чтобы
позвонить Рафаэлле. Он не мог понять, почему она не пришла к нему прошлой
ночью, и боялся подумать, что она решила снова прервать их отношения,
чувствуя вину за то, что они сделали. Но теперь его интересовало только одно
— что она почувствовала, узнав, что Джон Генри умер, когда они занимались
любовью. Это говорило ему гораздо больше, чем обширная газетная статья. В
ней указывалось точное время смерти, и Алекс вычислил, что это произошло
либо когда Рафаэллы не было дома, либо вскоре после ее возвращения. Он
представил картину, которая открылась ей сразу после возвращения из его
спальни, и внутренне содрогнулся, набирая номер. Она подошла к" телефону
лишь через несколько минут после того, как ему ответил дворецкий. Ее голос
звучал тихо и безжизненно. Но когда она услышала Алекса, Рафаэллу так и
затрясло. Он был живым напоминанием о том, чем она занималась, когда ее муж
глотал снотворное.
— Рафаэлла, — мягко произнес он, — я только что прочитал обо
всем в газете. Мне очень жаль... — Последовала пауза. — У тебя все
хорошо?
— Да, — медленно произнесла она. — Прости... я была занята,
когда ты позвонил.
Они выбирали костюм для Джона Генри, и с лица ее отца не сходило выражение
осуждения и скорби по ушедшему из жизни другу.
— Похороны завтра, — произнесла она холодно и мрачно, и Алекс с
телефоном в руках сел прямо на ступеньки и закрыл глаза.
Все ясно. Она считала себя виноватой в смерти мужа. Алекс должен был с ней
увидеться. Чтобы все обсудить. И взглянуть ей в глаза.
— Я увижу тебя после похорон, Рафаэлла? Хоть на минутку? Я только хочу
знать, что у тебя все в порядке.
— Спасибо, Алекс. У меня все хорошо.
Она отвечала как автомат, и Алексу вдруг стало страшно. Похоже, она была не
в себе, словно впала в какой-то транс.
— Так мы увидимся с тобой?
— Завтра я уезжаю в Испанию.
— Завтра? Но почему?
— Возвращаюсь к родителям. Отец считает, что я должна на время траура
переселиться к ним.
Господи! Алекс помотал головой. Что случилось? Что они с ней сделали? Что
они ей наговорили?
— И как долго продлится траур?
— Один год, — ответила она бесстрастным голосом.
Алекс остолбенел. Так она уезжает на целый год? Он снова теряет ее. Алекс
знал это и понимал, что на этот раз, возможно, это к лучшему. Если она
связывает смерть Джона Генри с их воссоединением, их отношения навсегда
будут омрачены ее воспоминаниями. Он знал только, что ему необходимо с ней
увидеться. Пусть на минуту, пусть на несколько секунд, но он должен был
вернуть ее к реальности, напомнить, что он любит ее, что они не сделали
ничего плохого и что не их любовь стала причиной смерти Джона Генри.
— Рафаэлла, мы должны увидеться.
— Я не думаю, что смогу.
Она через плечо посмотрела на отца, находившегося в соседней комнате.
— Но ты должна. — Алексу пришла в голову идея: — Встретимся на
лестнице, где я впервые тебя увидел. Спустись вниз, я буду ждать тебя. Всего
на пять минут, Рафаэлла... всего лишь, пожалуйста!
Он так умолял, что ей стало его жаль. Но она знала, что чувства в ней
умерли. Она ничего не чувствовала ни по отношению к Алексу, ни к Джону
Генри, ни даже к себе самой. Она стала убийцей. Исчадием ада. Но Алекс-то не
был виноват в смерти Джона Генри. Его было не за что наказывать.
— Зачем ты хочешь меня видеть?
— Чтобы поговорить.
— А если кто-нибудь нас увидит?
Впрочем, даже если и так, что с того? Самый тяжкий грех в своей жизни она
уже совершила. Отец все знал о ее связи с Алексом, и она была вместе с ним,
когда Джон Генри покончил с собой. Почему бы им и не встретиться, если
Алексу это принесет облегчение? Завтра она уезжает в Испанию.
— Никто нас не увидит. И я не задержусь дольше чем на несколько минут.
Ты придешь?
— Да.
— Через десять минут я буду там.
Она повесила трубку. Через десять минут Алекс уже нервно прохаживался около
нижней ступеньки, где впервые увидел ее в свете фонаря, закутанную в рысье
манто. Но сейчас Рафаэлла ничем не напоминала ту прекрасную незнакомку,
залитую светом. Она спустилась вниз, одетая в черное, углубленная в себя.
Черное платье, ни капли косметики, черные чулки, черные туфли и взгляд,
который ужаснул его своей отрешенностью. Алекс не смел приблизиться к ней.
Он стоял и ждал, пока она спустится и остановится прямо перед ним.
— Привет, Алекс.
Можно было подумать, что она тоже покончила с жизнью. Или кто-то другой убил
ее, что, собственно, и сделал ее отец.
— Рафаэлла... девочка... — Он хотел подойти ближе, но не смел и
просто с мукой смотрел на нее. — Давай сядем.
Он опустился на ступеньку и жестом предложил ей сделать то же самое. Она
села рядом на холодную ступеньку, как маленький робот, и положила щеку на
поджатые колени.
— Я хочу, чтобы ты рассказала мне о своих чувствах. У тебя такой
потерянный вид, что мне становится страшно. Я боюсь, что ты коришь себя за
то, в чем не виноват никто. Джон Генри был старик, Рафаэлла, он был болен и
слаб. Ты ведь сама мне об этом не раз говорила. Он устал жить, он хотел
умереть. Это был лишь вопрос времени.
Рафаэлла холодно улыбнулась, качая головой, точно сожалея, что он так
наивен.
— Это не случилось само собой, Алекс. Я убила его. Он не умер во сне,
как сообщили газеты. Вернее, конечно, умер, но не естественной смертью. Он
выпил целую упаковку снотворного. — Она помолчала, чтобы до него лучше
дошел смысл ее слов. — Он покончил с собой.
— Господи! — Алекс отшатнулся, словно его ударили, и в ту же
минуту понял, что именно в ее голосе так испугало его и что теперь он читал
в ее лице.
— Но ты уверена, Рафаэлла? Он оставил записку?
— Нет, в этом не было нужды. Он просто это сделал. Отец уверен, что он
все про нас знал и таким образом я убила его. Так говорит отец, и он прав.
Алексу захотелось прикончить ее отца, если бы это было возможно, но он
промолчал.
— Но откуда он мог узнать?
— У него больше не было причин так поступать.
— Он сделал это, потому что чертовски устал жить такой жизнью,
Рафаэлла. Сколько раз он сам говорил тебе об этом?
Но она качала головой, не желая ничего слушать. Алекс хотел доказать, что
они невиновны, но она слишком хорошо знала, в чем ее вина.
— Ты мне не веришь?
— Нет. Я считаю, что отец прав. Кто-то рассказал ему о нас, возможно,
кто-то из слуг или соседи, которые видели нас вдвоем.
— Нет, Рафаэлла, ты ошибаешься. — Он с нежностью смотрел на
нее. — Слуги тут ни при чем. Это сделала моя сестра, когда ты уехала в
Европу.
— Боже мой! — Рафаэлла была на грани обморока, и Алекс взял ее за
руку.
— Все было по-другому. Кэ хотела нас разлучить, но вышло иначе.
Секретарь Джона Генри позвонил мне как-то раз и попросил прийти к вам в дом.
— И ты пошел? — Она была ошеломлена.
— Пошел. Он был прекрасный человек, Рафаэлла. — У него на глазах
заблестели слезы.
— Что между вами произошло?
— Мы долго разговаривали. О тебе. Обо мне, кажется, тоже. Он
благословил нас, Рафаэлла. — Слезы текли из глаз Алекса. — Он
велел мне заботиться о тебе, потом...
Алекс приблизился к ней, но она отпрянула. Благословение было теперь не в
счет. Даже Алекс это понимал. Слишком поздно.
— Рафаэлла, дорогая, не позволяй им издеваться над тобой. Не позволяй
им отбирать то, о чем мы мечтали, что уважал даже Джон Генри, то, что делает
нас обоих правыми.
— Но мы не правы. Мы все,
...Закладка в соц.сетях
