Жанр: Любовные романы
Прекрасная незнакомка
... на Шарлотту, она решила не
рассказывать ей о письме Джону Генри. Это было еще большей жестокостью. Она
улыбнулась матери Алекса.
— Он угрожал рассказать об этом моему мужу. Он считал меня эгоисткой,
потому что я разрушила жизнь Алекса тем, что не могла выйти за него замуж и
родить ему детей. В тот момент я думала, что у меня нет выбора.
— А теперь?
— Отец хотел, чтобы я приехала сюда на год. Он считал, что это для меня
крайняя мера, — она перешла на полушепот, — после убийства Джона
Генри.
— Ты не убивала его. — Наступила минутная пауза. — Что
произойдет через год? Твоя семья будет несчастной, если ты уедешь отсюда?
— Не знаю. Все равно, Шарлотта. Я не уеду. Это часть меня. Я хочу здесь
остаться.
— Что общего у тебя с этим местом?
— Я не хочу это обсуждать.
— Черт возьми, прекрати себя терзать! — Она встала и взяла
Рафаэллу за руки. — Ты молода и хороша собой, ты умна, у тебя доброе
сердце, ты заслуживаешь полноценной счастливой жизни, мужа, детей... с
Алексом или еще с кем-нибудь, это твое дело. Но ты не можешь заживо погрести
себя здесь, Рафаэлла. Рафаэлла осторожно отняла руки.
— Нет, могу. Я не могу жить в другом месте после того, что я сделала.
Кого бы я ни касалась, кого бы я ни любила, за кого бы я ни вышла замуж, я
буду думать о Джоне Генри и об Алексе. Одного я убила, другому разрушила
жизнь. Какое право я имею касаться еще чьей-нибудь жизни?
— Ты никого не убивала и никому ты жизнь не разрушала. Боже, почему я
не могу объяснить тебе! — Она знала, что все уговоры бессмысленны.
Рафаэлла заперлась в своей собственной темнице и никого не слышала. —
Значит, ты не поедешь в Париж?
— Нет, — она нежно улыбнулась, — спасибо вам за приглашение.
А Мэнди выглядит просто замечательно.
Это было сигналом к тому, что Рафаэлла больше не желает разговаривать о
себе, обсуждать свои решения. Вместо этого она предложила посмотреть розовый
сад в дальнем конце их имения. К ним присоединилась Аманда, и через
некоторое время им уже пора было уезжать. С сожалением она проводила их, а
затем вернулась в свой большой особняк, прошла вдоль мраморного коридора и
медленно поднялась по ступеням.
Как только взятая напрокат машина Шарлотты выехала из главных ворот, Аманда
разревелась.
— Но почему бы ей не поехать в Париж?
Глаза Шарлотты тоже были полны слез.
— Потому что она хотела этого, Мэнди. Она хочет погрести себя заживо
здесь.
— Ты не могла с ней поговорить? Боже мой, она так плохо выглядит, будто
это она умерла, а не он.
— В определенном смысле так оно и есть. — Слезы катились по щекам
Шарлотты.
Они выехали на автостраду, ведущую в Мадрид.
Глава 33
В сентябре уже Алехандра стала уговаривать Рафаэллу уехать. Остальные члены
семьи разъехались кто в Барселону, кто в Мадрид, а Рафаэлла приняла решение
провести зиму в Санта-Эухении. Она говорила, что ей надо работать над новой
книгой для детей, но это было слабой отговоркой. Она потеряла всякий интерес
к писательскому труду и вполне это осознавала. Но мать настаивала, чтобы
Рафаэлла поехала с ними в Мадрид.
— Мама, я не хочу.
— Ерунда, тебе там будет лучше.
— На что мне это? Я все равно не могу ходить ни в театр, ни в оперу, ни
в гости.
Ее мать задумчиво посмотрела на микроавтобус, на котором они должны были
ехать в Мадрид.
— Рафаэлла, прошло уже девять месяцев. В конце концов, ты уже имеешь
право выходить вместе со мной.
— Спасибо, — она уныло посмотрела на свою мать, — но я хочу
остаться здесь.
Обсуждение продолжалось около часа. Когда же разговор закончился, Рафаэлла
скрылась в своей комнате, чтобы снова сесть у окна и смотреть на сад,
думать, мечтать. Письма приходили ей гораздо реже. Книги она читать
перестала. Теперь она просто сидела, иногда думая о Джоне Генри, иногда об
Алексе, о тех минутах, которые они разделяли вместе. Она, видимо, будет
вечно вспоминать свою поездку в Париж, когда отец выгнал ее из дома, назвав
шлюхой. Потом она вспомнила, как вернулась домой и увидела, что случилось с
Джоном Генри, как приехал отец и назвал ее убийцей. Она просто будет сидеть
в своей комнате, смотреть в окно, ничего там не замечая, бездельничать,
мечтать и постепенно деградировать. Ее мать боялась теперь уехать из Санта-
Эухении. В поведении Рафаэллы было много настораживающего. Она постоянно как
будто отсутствовала, словно безумная, и ко всему оставалась безразличной.
Никто не видел, как она ела. Она ни с кем не разговаривала, пока к ней не
обращались с вопросами, она не шутила, ничего ни с кем не обсуждала и
никогда не смеялась. Было ужасно видеть ее такой. Но в конце сентября ее
мать наконец настояла:
— Мне все равно, что ты скажешь, Рафаэлла, но я беру тебя с собой в
Мадрид. Ты не можешь запереться здесь.
Алехандра не собиралась проводить здесь остаток осени. Ей хотелось
развлечений, и она не могла понять, как может вести такую жизнь
тридцатичетырехлетняя женщина. Рафаэлла упаковала вещи и поехала с матерью в
Мадрид, не проронив в дороге ни единого слова. Храня гробовое молчание, она
поднялась по лестнице в комнату, которую всегда занимала в доме своей
матери. Она так незаметно влилась в повседневное течение событий, что никто
даже не обратил внимания на ее появление: ни братья, ни сестры, ни кузины,
ни тетки и дядья. Они просто смирились с ее стилем жизни.
Сезон ее мать начала с раунда вечеринок. Радость и смех, танцы — все это
наполняло атмосферу дома каждый день. Она дала несколько приемов, пригласила
целую армию друзей в оперу, устроила несколько больших и не очень больших
обедов в свою честь. К концу декабря Рафаэлла уже больше не могла этого
выносить. Ей казалось, что в какое бы время она ни спустилась вниз, в
столовую, каждый раз там окажется по крайней мере человек сорок в вечерних
платьях и черных смокингах. А ее мать просто категорически запретила ей
приносить еду в комнату. Она считала, что это негигиенично и что, несмотря
на ее траур, она должна по крайней мере питаться с матерью и ее гостями.
Помимо этого, считала мать, ей пойдет на пользу общение с гостями, с чем
Рафаэлла не была согласна.
На исходе первой недели декабря она решила уехать. Она зарезервировала себе
билет на самолет до Парижа, объяснив это сильным желанием повидаться с
отцом. Ей всегда было непонятно, как могли уживаться вместе ее мать, такая
взбалмошная, капризная, общительная, и ее отец — такой серьезный и строгий.
Ответ был один: отец ее жил в Париже, а мать — в Мадриде. Теперь он очень
редко приезжал в Испанию. Он ощущал себя слишком старым для фривольных
развлечений Алехандры, и теперь Рафаэлла вынуждена была признаться, что
чувствует то же самое.
Она позвонила отцу, чтобы сообщить о своем приезде и сказать ему, что ее
приезд его ни к чему не обяжет. В его доме у нее также была комната. Когда
она набрала номер, его не было дома, трубку подняла новая служанка. Она
решила сделать ему сюрприз и вспомнила, что не была у него уже год, с тех
пор как поссорилась с ним из-за Алекса. Но теперь, за девять месяцев
монашеской жизни в Испании, она уже успела искупить часть своих грехов. Она
знала, что отец одобрял ее аскетическое поведение, и теперь, после столь
жестоких обвинений против нее, он, может быть, отнесется к ней не так
строго.
Самолет, летевший в Париж, был наполовину пуст. В аэропорту Орли она взяла
такси, и, когда машина подъехала к дому, она с восхищением посмотрела на
роскошный особняк отца. Каждый раз, когда она сюда возвращалась, она
чувствовала себя довольно странно. В этом доме она жила ребенком и теперь
ощущала себя не взрослой женщиной, а маленькой девочкой. Этот дом ей также
напоминал о Джоне Генри, его ранних поездках в Париж, их долгих прогулках по
Люксембургскому саду, по набережным Сены.
Она позвонила в дверь, и ей открыла какая-то незнакомая девушка. Это была
служанка в накрахмаленном платье, с кислым выражением лица, толстыми черными
бровями. Она испытующе посмотрела на водителя такси, который заносил в
комнату чемоданы.
— Я вас слушаю.
— Меня зовут мадам Филипс, я дочь месье де Морнэ-Малля.
Юная служанка кивнула, не выражая ни удивления, ни интереса по поводу ее
приезда. Рафаэлла улыбнулась.
— Мой отец дома?
Служанка опять кивнула, глядя на нее странным взглядом.
— Он наверху.
Было уже восемь часов вечера, и Рафаэлла не была уверена, что застанет отца
дома. Но она знала, что он будет или сидеть дома в одиночестве, или же уйдет
вечером к кому-нибудь в гости. Было бы совершенно невероятным увидеть здесь
многочисленных праздновеселящихся гостей, как в доме ее матери. Ее отец был
в хорошем смысле менее компанейским человеком и предпочитал встречаться с
людьми в ресторанах, а не дома.
— Я пойду встречусь с ним, — вежливо сказала Рафаэлла
девушке, — не могли бы вы быть столь любезной и попросить кого-нибудь
из слуг принести мой багаж в мою комнату? — И потом, сознавая, что,
быть может, девушка не знает ее комнаты, добавила: — В большую голубую
спальню на втором этаже.
— Ой, — вскрикнула служанка и вдруг осеклась, испугавшись сказать
лишнее, — да, мадам.
Она кивнула и поспешила в кладовую. Рафаэлла же тем временем поднялась по
лестнице. Никакой особой радости по поводу приезда сюда она не испытывала,
но здесь было по крайней мере спокойно, и она могла укрыться от постоянной
суеты, царившей в доме ее матери в Испании. После этого второго переезда она
решила, что, как только продаст свой дом в Сан-Франциско, обязательно
обзаведется своим уголком. Она подумывала о том, чтобы купить небольшой
участок земли неподалеку от Санта-Эухении, построить там небольшой домик по
соседству с основным имением. А пока он будет строиться, она сможет жить в
Санта-Эухении. Это будет для нее великолепным поводом не жить в городе. Все
это она также хотела обсудить с отцом. Он занимался управлением ее
собственности с тех пор, как она уехала из Сан-Франциско. И теперь она
хотела узнать, в каком состоянии находятся ее дела. Через несколько месяцев
она собиралась вернуться в Калифорнию и закрыть дом навсегда.
На миг она в нерешительности застыла возле больших, искусно инкрустированных
двойных дверей в кабинет ее отца, но затем решила сначала зайти в свою
комнату, снять пальто, помыть руки и причесаться. Она не торопилась
встретиться с отцом. Она предположила, что он сейчас читает в своей
библиотеке или просматривает документы, покуривая сигару.
Ни на минуту не прекращая думать о том, что делает, она повернула большую
бронзовую шарообразную ручку. Прежде чем войти, ей пришлось открыть две пары
двойных дверей. Когда же она наконец вошла, ей сначала показалось, что она
ошиблась комнатой. Перед ней была высокая крупная блондинка, которая сидела
за ее туалетным столиком в голубом кружевном пеньюаре с пушистым воротником.
Она встала и пошла навстречу Рафаэлле, разглядывая ее с бесстыдным
любопытством. Рафаэлла обратила внимание, что ее голубые сатиновые тапочки
подобраны в тон к пеньюару. На какой-то бесконечный миг Рафаэлла застыла, не
в состоянии понять, кто эта женщина.
— Я вас слушаю.
Она властно смотрела на Рафаэллу. Рафаэлла же решила, что ее сейчас попросят
выйти из собственной комнаты. И тут она сообразила, что у ее отца могут быть
гости, она приехала сюда без предупреждения. Но это казалось немного
странным, ведь гостья могла спокойно переночевать в желтой или золотой
гостиной на третьем этаже. Но i даже не пришло в голову задаться вопросом,
почему ее поселил своих странных гостей в ее покоях, а не в гостиной.
— Простите, я думала... — Она не знала, что ей делать: войти в
комнату и представиться, то ли вообще исчезнуть без слов.
— Кто пустил вас сюда?
— Я не уверена... Похоже, что новая служанка. — Рафаэлла любезно
улыбнулась ей, но женщина лишь злобно спросила у нее, так, что Рафаэлле
показалось, будто этот дом принадлежит этой крупной женщине.
— Кто вы?
— Рафаэлла Филипс. — Она слегка смутилась, а женщина тотчас же
остановилась.
Рафаэлле показалось, что она уже где-то видела ее раньше. Ее лицо, походка
казались Рафаэлле знакомыми, но она не могла вспомнить, где они встречались.
В будуар вошел ее отец. На нем был красный шелковый халат, волосы хорошо
уложены и напомажены. Однако на нем не было ничего, кроме слегка
распахнутого халата, выставлявшего напоказ его мохнатую седую грудь и босые
ноги.
— Ой! — Рафаэлла отпрянула, будто вошла в дверь, в которую никогда
не должна была входить. Но теперь отступать уже поздно. Она застала момент
их тайного свидания, и это совершенно сразило ее!
— О Боже! — Теперь Рафаэлла стояла как вкопанная, глядя на своего
отца и на блондинку, жену одного из самых влиятельных членов кабинета
министров Франции.
— Пожалуйста, оставь нас вдвоем, Жоржетта. — Голос его был
строгим, но лицо выражало волнение. Женщина покраснела и отвернулась. —
Жоржетта... — Он сказал это мягким голосом, указывая взглядом на
будуар. Женщина исчезла. Отец и дочь остались вдвоем. Он плотно запахнул
халат.
— Могу я спросить, что ты здесь делаешь, в этой комнате, почему ты меня
не предупредила?
Она долго смотрела на него, прежде чем ответить. Неожиданно гнев, который
она могла бы испытывать год назад, вдруг проявился в ней с такой силой, что
она не могла с ним справиться. Медленным шагом она шла ему навстречу, глядя
на него с таким выражением, которого он еще никогда не видел в ее глазах. Он
инстинктивно оперся о спинку стула, стоявшего рядом с ним. При виде своей
дочери в таком состоянии у него внутри все похолодело.
— Что я здесь делаю, папочка? Я приехала к тебе в гости. Я думала, что
приезжаю в Париж увидеться со своим отцом. Это что, удивительно? Возможно, я
должна была позвонить и предупредить. Но я решила, почему бы мне не сделать
тебе сюрприз. А почему я стою в этой комнате? Да потому, что обычно она
считалась моей. Но вот что гораздо более любопытно: что ты делаешь в этой
комнате, папа? Ты, проповедующий в своих бесконечных речах мораль святоши.
Ты, который вышвырнул меня год назад из этого дома, назвав шлюхой. Ты,
который назвал меня убийцей, потому что я, дескать, убила моего
семидесятисемилетнего мужа, который уже девять лет до этого был почти
мертвецом?.. А если у господина министра завтра случится сердечный приступ,
ты что же, папочка, тоже будешь убийцей? Что, если он обнаружит у себя
раковую опухоль и решит покончить с собой, чтобы облегчить страдания? Ты
примешь вину и накажешь себя, как наказал меня? А что, если афера с его
женой сломает ему политическую карьеру? А что будет с ней, папа? Берешь ли
ты в расчет ее интересы? Что ты от нее скрываешь? Какое ты имеешь право
заниматься всем этим, когда моя мать сидит в Мадриде? По какому праву ты
занимаешься тем, чем я не имела права заниматься с человеком, которого
любила? Почему?.. Как ты посмел?!
Она стояла перед ним, дрожа, и кричала ему в лицо.
— Как ты посмел так со мной поступить год назад? Ты вышвырнул меня из
дому и послал в Испанию, сказав, что не хочешь жить под одной крышей со
шлюхой. Хорошо, теперь ты сам живешь со шлюхой под одной крышей, папочка!
В истерике она указала рукой на будуар и, прежде чем он успел ее остановить,
открыла дверь и увидела блондинку, которая сидела в кресле эпохи Людовика XV
и утирала слезы носовым платком.
— Добрый день, мадам! — Она повернулась к отцу: — И до свидания. Я
не проведу ни одной ночи в этом доме, ведь я шлюха... Это не я шлюха,
папочка, и не эта госпожа, это ты... ты... — Она почти кричала. —
То, что ты сказал мне в прошлом году, почти убило меня. Почти год я терзала
себя по поводу того, что сделал Джон Генри. Тогда, когда любой убеждал меня,
что я невиновна в том, что он сделал, потому что был слишком стар, болен и
несчастен. Только ты обвинил меня и назвал шлюхой. Ты сказал, что я
обесчестила тебя, что я могла вызвать скандал, который бы втоптал в грязь
твое доброе имя. И что же ты, черт возьми! Как насчет нее?
Она едва заметно кивнула в сторону дамы в голубом пеньюаре.
— Не думаешь ли ты, что это будет скандал скандалов? Как насчет твоих
слуг? А что скажет господин министр? Его избиратели? А что подумают твои
клиенты в банке? Тебе это не все равно? Или же это только я могу навлечь на
тебя позор? О Боже! То, что я сделала, — это еще цветочки. И ты имеешь
на это право, потому что тебе так захотелось! Кто я такая, чтобы говорить
тебе, что делать, чего не делать, что правильно, а что нет? Но как ты посмел
называть меня так? — На миг она остановилась, захлебываясь от желания
разрыдаться, затем продолжила: — Я никогда не прощу тебя, папа... Никогда!
Он смотрел на нее, дрожа всем телом, постарев за эти минуты почти на сорок
лет. На его лице видна была боль, так он переживал ее слова.
— Рафаэлла... Я был не прав... Я был не прав... Это случилось потом. Я
клянусь. Это началось нынешним летом.
— Мне все равно, когда это началось! — Огненным взором она
смотрела то на него, то на его избранницу, плакавшую в кресле. — Когда
я это сделала, ты назвал меня убийцей. Теперь ты делаешь то же самое, и все
в порядке! Я собиралась провести остаток своей жизни в Санта-Эухении, поедая
свою душу. И ты знаешь почему. Все из-за тех слов, которые ты мне сказал.
Потому что я верила тебе. Потому что я чувствовала себя бесконечно виновной,
и я приняла на себя пожизненную печаль за все это.
Она вышла из будуара к двери основной комнаты. Он последовал за ней,
спотыкаясь, и только на миг она остановилась и обернулась к нему с
презрением в глазах.
— Рафаэлла... Прости меня...
— За что мне тебя прощать, отец? За то, что я тебя разоблачила? Ты не
мог приехать ко мне, рассказать это? Ты не мог приехать и сказать, что ты
уже не думаешь, что я убила мужа? Ты не мог мне сказать, что ты многое
переосмыслил и решил, что был не прав? Если бы я не застала тебя, когда бы
ты ко мне приехал сказать все это? Когда?
— Не знаю... — Его голос так охрип, что он почти шептал. —
Через некоторое время... Я бы...
— Что бы ты? — Она покачала головой. — Я не верю тебе. Ты
никогда бы этого не сделал. И на все это время, пока ты бы развлекался со
своей любовницей, я бы похоронила себя в Испании. Ты можешь жить спокойно,
зная обо всем этом? Можешь? Если кто и разрушил чью-то жизнь, так это только
ты. Ты почти уничтожил мою жизнь.
С этими словами Рафаэлла хлопнула дверью. Она спустилась по лестнице и
заметила, что ее багаж все еще внизу. Трясущимися руками она взяла чемоданы,
а дамскую сумочку накинула на плечо. Открыла дверь и направилась к ближайшей
стоянке такси. Она знала, что стоянка должна быть сразу за углом. Рафаэлла
была в таком состоянии, что могла бы дойти пешком до аэропорта, чтобы
побыстрее улететь назад в Испанию. Когда она поймала такси, дрожь в ее теле
еще не унялась. Она села в такси, приказала водителю ехать в Орли, а сама
откинулась на подголовник и заплакала. По щекам ее потекли слезы.
Неожиданно она почувствовала гнев и ненависть к отцу. Какой лицемер! А как
же ее мать? Как быть со всеми его обвинениями? Все, что он сказал?.. Но,
размышляя над всем этим на пути в аэропорт, она вдруг подумала, что у всех
есть свои слабости: и у него, и у нее, и у матери, все же живые люди...
Может быть, она действительно не убивала Джона Генри. Может быть, он просто
сам не хотел больше жить.
Сидя в самолете, она смотрела в ночное небо, вновь переживая случившееся. И
впервые в этом году она почувствовала освобождение от своего бремени вины и
боли. Ей вдруг стало жаль своего отца, и она тихо рассмеялась, вспомнив, как
нелепо он выглядел в красном халате рядом с этой крупной блондинкой в
голубом пеньюаре, с пушистым воротником вокруг толстой шеи. Когда самолет
приземлился в Мадриде, она уже смеялась про себя и с улыбкой вышла из
самолета.
На следующее утро Рафаэлла спустилась к завтраку. Ее лицо было, как обычно,
худым и бледным, но в глазах был заметен какой-то другой, необычный блеск.
Она выпила кофе и охотно рассказала матери, что обсудила с отцом все их
совместные дела.
— Но в таком случае почему ты не могла просто позвонить ему?
— Потому что думала, что все это займет гораздо больше времени.
— Но это же глупо! Почему ты не осталась в гостях у отца?
Рафаэлла тихо поставила свою чашку кофе.
— Потому что я хотела вернуться сюда как можно скорее, мама.
Алехандра почувствовала что-то подозрительное и внимательно посмотрела
Рафаэлле в глаза:
— Почему?
— Я еду домой.
— В Санта-Эухению? — встревожилась Алехандра.
— Ради Бога, только не это. Останься хотя бы до Рождества в Мадриде, и
мы поедем туда все вместе. Я так не хочу, чтобы ты сейчас туда ехала. Там
слишком мрачно в это время года.
— Я это знаю, но я не туда собираюсь ехать. Я имею в виду Сан-
Франциско.
— Что? — Алехандру будто током ударило. — Вы это обсуждали с
отцом? Что он сказал?
— Ничего. — Рафаэлла почти смеялась про себя вспомнив, как он
выглядел в своем красном халате.
— Это мое решение. — То, что она узнала о своем отце, освободило
ее окончательно.
— Я хочу уехать домой.
— Не будь смешной, Рафаэлла, вот твой дом.
Широким взмахом руки она обвела огромные залы дома, принадлежавшего их семье уже сто пятьдесят лет.
— Частично да, но и там у меня тоже есть свой дом. Я хочу туда уехать.
— Что ты там будешь делать? — Ее мать выглядела совершенно
несчастной. Сначала дочь пряталась в Санта-Эухении, словно раненая лань, а
теперь решила упорхнуть. Но матери пришлось признать некоторую логику в ее
поведении. Это был маленький проблеск, мерцание, напоминание о той Рафаэлле,
которой она была когда-то. Она по-прежнему была молчалива и странна,
замкнута в себе, и даже сейчас она не говорила о том, что собиралась делать.
Алехандра забеспокоилась: неужели опять отец сказал ей что-то такое, из-за
чего она едет в Америку? Было ли это снова чем-то очень неприятным? Вообще-
то еще не успел пройти год со времени гибели ее мужа.
— Почему бы тебе не дождаться весны?
Рафаэлла покачала головой:
— Нет, я уезжаю.
— Когда?
— Завтра.
Она решила это в тот же момент, когда говорила. Потом поставила чашку кофе и
посмотрела матери в глаза.
— Я не знаю, сколько там пробуду, когда вернусь. Единственное, что я
могу сказать, — когда я отошла от всего, что со мной случилось, я
пришла в ужас. Я должна вернуться.
Мать знала, что дочь говорит правду. Но она боялась потерять ее. Она не
хотела, чтобы Рафаэлла оставалась в Штатах. Она была испанкой.
— Почему бы тебе не попросить отца заняться всеми твоими делами? —
Так поступала Алехандра сама.
— Нет. — Рафаэлла твердо посмотрела на нее. — Я больше не
ребенок.
— Ты не хочешь поехать с одной из своих кузин?
Рафаэлла твердо ответила:
— Нет, мама. Со мной все будет в порядке.
Она еще раз попыталась убедить Рафаэллу, но это было бесполезно, а Антуан
получил ее послание слишком поздно. На следующий день трясущимися руками он
набрал код Испании. Он боялся, что Рафаэлла рассказала матери обо всем и тем
самым уничтожила их совместную жизнь. Но узнал только, что Рафаэлла улетела
утром в Калифорнию. Было слишком поздно ее останавливать, но Алехандра
попросила его позвонить ей и уговорить вернуться.
— Я не думаю, что она послушается, Алехандра.
— Тебя она послушается, Антуан.
Услышав эти слова, он вспомнил сцену, происшедшую два дня назад в Париже. Он
был благодарен Рафаэлле за то, что она не рассказала об этом своей матери.
Теперь ему только и оставалось, что покачать головой.
— Нет, она меня не послушает, Алехандра. Теперь уже нет.
Прозрачным декабрьским днем, в три часа дня, самолет приземлился в Сан-
Франциско. Светило солнце, воздух был теплым, дул свежий ветерок. Рафаэлла
вдохнула полной грудью, удивляясь, что столько времени могла обходиться без
этого живительного воздуха. Ей было радостно просто от осознания того, что
она здесь, и, взяв в руки чемоданы, пос
...Закладка в соц.сетях
