Жанр: Любовные романы
Прекрасная незнакомка
...ом, который свободен и вправе требовать от тебя большего, — это
преступление, Рафаэлла. Это больше, чем простая безответственность. И если
ты так поступаешь с ним, это не любовь.
Этими словами Алехандра только утяжелила и без того непомерный груз,
лежавший на плечах Рафаэллы. Когда она немного успокоилась, ей стало ясно,
что многие из обвинений отца не были лишены оснований. Мысль, что она
обделяет Джона Генри, лишая его своего присутствия, участия, даже самой
малой толики своих чувств, не давала ей покоя. А то, что их отношения с
Алексом почти не имеют будущего, мучило ее с самого начала.
И теперь еще родная мать советует завести роман с двоюродным братом или
женатым мужчиной, лишь бы только не с Алексом. Она заявила, что ее любовь к
Алексу преступна. Рафаэлла вдруг поняла, что не может владеть собой. Она
мотнула головой, стиснула матери руки и бросилась бежать по дорожке к дому.
Мать неторопливо пошла за ней. У нее выступили слезы, потому что она поняла,
что ее дочь полна решимости.
Глава 26
Никогда еще, приезжая в Санта-Эухению, Рафаэлла не чувствовала себя такой
несчастной, и каждый новый день ложился на ее плечи все более тяжким
бременем. В этом году даже дети ее не волновали. Они все время галдели,
шалили, донимали взрослых своими проделками и раздражали Рафаэллу. Правда,
им очень понравились ее рассказы, но даже это почему-то ее не обрадовало.
Она запрятала рукопись подальше в чемодан и наотрез отказалась читать им
продолжение. Она написала два письма Алексу, но они вдруг показались ей
нелепыми и высокопарными. Было невозможно умолчать о том, что здесь
произошло, но Рафаэлле не хотелось этого делать, пока она не разобралась во
всем сама. Она снова и снова пыталась написать ему, но только чувствовала
себя все более виноватой, а слова, сказанные отцом и матерью, все сильнее ее
угнетали.
Рафаэлла почти обрадовалась, когда через неделю прибыл отец. На официальном
обеде присутствовали все жители Санта-Эухении, все тридцать четыре человека.
После обеда отец пригласил Рафаэллу в небольшой солярий около своей комнаты.
У него был такой же непреклонный вид, как в Париже, и она автоматически села
на бело-зеленое полосатое кресло, на которое садилась, когда была девочкой.
— Ну что, взяла себя в руки? — Он сразу перешел к делу, и она с
трудом справилась с дрожью, услышав его голос. В ее возрасте было смешно так
трепетать перед отцом, но она долгие годы беспрекословно подчинялась ему.
— Да или нет?
— Я не совсем тебя понимаю, папа. Я не согласна с твоей точкой зрения.
То, что я сделала, не принесло вреда Джону Генри, как бы ты меня ни осуждал.
— Ах вот как? А как насчет его здоровья? Мне казалось, что он не совсем
здоров.
— Но ему не стало хуже. — Рафаэлла умолкла, прошлась по комнате и
заглянула отцу прямо в глаза. — Ему семьдесят семь лет, папа. Он
прикован к постели вот уже восемь лет. Он перенес несколько ударов и совсем
не в восторге от того образа жизни, который вынужден вести. И ты не можешь
обвинять меня в этом!
— Да, у него почти не осталось интереса к жизни, но почему бы тебе не
поддержать хотя бы этот слабый огонек? Ты испытываешь судьбу — если кто-
нибудь расскажет ему о тебе, это будет для него последним ударом. Ты очень
смелая женщина, Рафаэлла. На твоем месте я бы поостерегся. Потому что я вряд
ли бы смог жить, зная, что убил человека. Или ты об этом не задумывалась?
— Задумывалась. И очень часто. — Она вздохнула. — Но, папа,
я... люблю этого человека.
— Не так сильно, чтобы поступать в его интересах. Это меня огорчает. Я
думал, ты способна на большее.
— Но ведь я не железная, папа! Откуда мне взять столько сил? Ведь я
держалась восемь лет... восемь... — Ее душили слезы, она умоляюще
смотрела на него. — Это все, что у меня есть в жизни.
— Нет, — сказал он твердо. — У тебя есть Джон Генри. И ты не
имеешь права требовать большего. Когда его не станет, ты сможешь рассмотреть
другие возможности. Но пока эти двери для тебя закрыты. — Он строго
смотрел на нее. — И я надеялся, дай Бог здоровья Джону Генри, что они
откроются не скоро.
Рафаэлла опустила голову, потом взглянула на него и направилась к двери.
— Спасибо, папа, — сказала она мягко и вышла из комнаты.
На следующий день отец улетел в Париж. Ему, впрочем, как и матери, было
ясно, что их труды не пропали даром. Ее враждебность улетучилась. После
четырех напряженных дней и пяти бессонных ночей Рафаэлла поднялась в пять
утра, села за стол и взялась за бумагу и карандаш. Она не устала бороться с
родителями, у нее не было сил бороться с самой собой. Разве она могла
поручиться, что не причиняет Джону Генри боль? И все, что они говорили об
Алексе, тоже было верно. Он имел право требовать от нее большего, и кто
знает, сколько лет пройдет, прежде чем она сможет принадлежать ему
безраздельно.
Она сидела за столом и разглядывала чистый лист, уже зная, что должна
написать. Она делала это не из страха перед отцом с матерью, не из-за письма
Кэ Вилард, а ради Джона Генри и Алекса. Она писала письмо около двух часов.
Когда она ставила подпись, слезы застилали ей глаза, как туман, но смысл
написанного был ясен и четок. Рафаэлла писала Алексу, что хочет с ним
расстаться, что она все основательно обдумала здесь, в Испании, что
бессмысленно поддерживать отношения, которые не имеют будущего. Она поняла,
что они разные люди, что он ей не подходит. Она писала, что в кругу семьи ей
хорошо и спокойно и что они никогда не смогут пожениться, потому что он
разведен, а она — католичка. Рафаэлла использовала любую ложь, любое
оправдание себе, даже шла на оскорбление, лишь бы не оставить Алексу ни
единого шанса на возобновление отношений. Она хочет, чтобы он чувствовал
себя абсолютно свободным и полюбил другую женщину. Она хотела подарить ему
свободу, пусть даже ценой обидных, безжалостных слов. Но она делала это ради
Алекса. Это был ее прощальный подарок.
Второе письмо было совсем короткое. Оно было адресовано Мэнди, Рафаэлла
отправила его в Нью-Йорк на имя Шарлотты Брэндон. В нем говорилось, что
между ней и Алексом все кончено, что они больше не будут видеться, но она
всегда будет помнить о Мэнди и о тех месяцах, которые они провели вместе.
К восьми часам утра, закончив писать, Рафаэлла чувствовала себя совершенно
разбитой. Она накинула махровый халат, на цыпочках выбежала в холл и
положила оба конверта на серебряный поднос. Потом вышла из дома и добралась
до пустынного уголка на берегу, который открыла для себя еще в детстве.
Рафаэлла сбросила халат, ночную рубашку, скинула сандалии и бросилась в
воду, готовая уплыть на край света. Она только что отказалась от того, что
составляло смысл ее жизни, так что теперь жить было незачем. Она продлила
Джону Генри существование года на два или даже больше, предоставила Алексу
возможность иметь семью и детей. Теперь у нее не было ничего, кроме пустоты,
которая сопутствовала ей все эти восемь одиноких лет.
Она плыла изо всех сил, и, когда приплыла обратно, у нее болел каждый
мускул. Рафаэлла медленно добралась до халата и растянулась на песке. Ее
длинные стройные ноги белели под утренним солнцем, плечи вздрагивали от
рыданий. Так она пролежала около часа, и когда вернулась домой, то заметила,
как слуга взял ее письма и поехал в город на почту. Дело было сделано.
После возвращения из Испании для Рафаэллы потянулись в Сан-Франциско
бесконечные будни. Она часами сидела у постели Джона Генри, читала, думала,
иногда болтала с ним. Она читала вслух газеты, книги, которые он когда-то
любил, гуляла вместе с ним в саду, даже показывала свои рассказы, но он все
чаще засыпал под ее чтение. Каждый час, каждый день, каждая минута, словно
свинцовые гири, связывали ее по рукам и ногам. Каждое утро ей казалось, что
она не протянет до вечера. И каждый вечер она падала в изнеможении — так
невыносимо тяжело было сидеть рядом с Джоном Генри, почти без движения,
слыша только звуки собственного голоса да его храп.
Жизнь Рафаэллы скорее напоминала медленную пытку, на которую она была
обречена. И сейчас ей было гораздо труднее выносить ее, чем до встречи с
Алексом. Тогда она еще не знала тихой радости заботы о Мэнди, готовки
тостов, работы в саду, терпеливого ожидания возвращения домой любимого.
Тогда она еще не взбегала вверх в комнату Мэнди, заливаясь смехом, и не
любовалась заходом солнца, когда рядом был Алекс. Теперь ей не оставалось
ничего, кроме бесконечных, нудных солнечных дней, которые она коротала в
саду, глядя на плывущие облака, или у себя в комнате, прислушиваясь к
сигналам маяка в заливе.
Изредка Рафаэлла вспоминала о том, как жила в Санта-Эухении до замужества, о
том, как они уезжали куда-нибудь на лето вместе с Джоном Генри. Смех,
купание, беготня на побережье навстречу морскому ветру — все это кануло в
небытие. Теперь в ее жизни остался только он один, только Джон Генри, и он
тоже был уже не тот, что прежде. Он был таким измученным, усталым,
потерявшим интерес ко всему, что выходило за пределы его постели. Его больше
не волновали ни политика, ни нашумевшие нефтяные дела в арабских странах, ни
сообщения о надвигающихся стихийных бедствиях, которые прежде неизменно
вызывали у него интерес.
Его совершенно не волновали дела собственной фирмы и партнеров. Да и вообще,
его уже мало что удерживало в этой жизни. Зато теперь Джон Генри начинал
брюзжать по самым незначительным поводам, обижаясь на все и вся, ненавидя
весь мир за свое жалкое существование, которое влачил вот уже восемь лет.
Эта бесконечная агония утомляла его, и однажды он заявил Рафаэлле:
— Все равно придется рано или поздно умирать, так что надо
поторапливаться!
Теперь он только об этом и говорил, не скрывая ненависти к сиделкам и не
желая даже пересаживаться из кровати в кресло. Джон Генри без конца твердил,
что ни для кого не хочет быть обузой, и только с Рафаэллой он находил силы
быть кротким, ибо не хотел, чтобы она страдала из-за него. Было совершенно
очевидно, что он безнадежно несчастен, и это напоминало Рафаэлле слова отца.
Возможно, он был прав, говоря, что Джон Генри нуждался в постоянном
присутствии Рафаэллы. Если раньше это было не так, то сейчас она
действительно была ему необходима. А может, ей просто стало нечем себя
занять, а он только притворялся, что она ему нужна? Но Рафаэлла считала, что
ее долг — сидеть около него, находиться рядом, смотреть, как он спит. Словно
она стояла на посту, добровольно отрекаясь от земных радостей. А Джон Генри,
похоже, решил покончить счеты с жизнью. И от этого Рафаэлле было еще
тяжелее. Если он устал жить, что она должна сделать, чтобы возродить в нем
интерес к жизни? Вдохновить его своей молодостью, жизнелюбием и энергией? Но
ее жизнь была не многим веселее, чем у Джона Генри. После разрыва с Алексом
Рафаэлле нечем было оправдать свое существование, разве только тем, что она
была живительным эликсиром для Джона Генри. Бывали дни, когда она боялась
сломаться.
Рафаэлла почти не выходила из дома, а если приходилось, то брала шофера, так
что у нее не было возможности прогуляться одной. Она боялась даже пройтись
по улице, даже вечером, опасаясь, что где-нибудь случайно может столкнуться
с Алексом. Он получил ее письмо за день до ее отъезда из Санта-Эухении, и
она замерла на месте, когда дворецкий сообщил, что ей звонят из Америки,
одновременно боясь и желая, чтобы это был Алекс. Но это могло касаться Джона
Генри, и она подошла к телефону.
У Рафаэллы колотилось сердце и задрожали руки, когда она услышала его голос
и закрыла глаза, стараясь не разреветься. Ровным голосом она сообщила, что
здесь, в Санта-Эухении, к ней вернулся рассудок и что ей нечего добавить к
тому, что он прочитал в ее письме. Алекс называл ее сумасшедшей, говорил,
что ее кто-то вынудил так поступить, спрашивал, не наговорила ли ей
глупостей Кэ, когда она была в Нью-Йорке. Она отмела все его доводы,
заверив, что сама приняла решение. После того как Рафаэлла положила трубку
на рычаг, она проплакала несколько часов. Разрыв с Алексом был самым трудным
шагом в ее жизни, но она не могла допустить, чтобы ее половинчатая
преданность стала причиной смерти Джона Генри. И она не имела права лишать
Алекса возможности попытать счастья с кем-нибудь еще. В конечном итоге
победа осталась за ее отцом и Кэ. Рафаэлле же оставалось нести свой крест. К
концу лета годы, ожидавшие ее впереди, виделись ей вереницей пустых унылых
комнат.
В сентябре Джон Генри стал спать несколько часов по утрам, и, чтобы
скоротать время, Рафаэлла снова взялась за рукопись. Она выбрала рассказы,
которые ей нравились больше всех, с грехом пополам составила сборник,
отпечатала текст на машинке и отправила издателю детских книг в Нью-Йорк.
Это была идея Шарлотты Брэндон, и, конечно, было глупо на что-то надеяться,
но ведь она ничего не теряла.
Закончив книгу, Рафаэлла снова стала возвращаться мыслями к прошедшему лету.
Временами она почти ненавидела своего отца и боялась, что никогда не сможет
простить ему его слов. Правда, он слегка смягчился, когда она позвонила ему
из Санта-Эухении и сообщила, что постарается все уладить дома, в Сан-
Франциско. Отец заявил, что хвалить ее не за что, она только исполняет свой
долг, и что она причинила ему боль тем, что так упорно противилась его воле,
ведь ей следовало самой обуздать свои страсти. Он подчеркнул, что она
разочаровала его, и не один раз, и даже более мягкие увещевания матери не
освободили ее от чувства полного поражения.
Это чувство преследовало Рафаэллу до самой осени, так что она даже
отказалась провести с матерью несколько дней в Нью-Йорке, где та должна была
остановиться проездом в Бразилию. Рафаэлла не считала, что обязана ехать в
Нью-Йорк, чтобы повидаться с матерью. Она должна быть около Джона Генри и
отныне не покинет его до последней минуты. Как знать, не стала ли его
кончина ближе, пока она металась между двумя домами? И было бы пустой затеей
уверять ее, что, если бы смерть его можно было ускорить, Джон Генри
радовался бы этому больше всех. Теперь Рафаэлла не оставляла мужа почти ни
на минуту.
Мать немного обиделась на Рафаэллу за отказ приехать в Нью-Йорк и
поинтересовалась, не держит ли она зла на отца за то, что произошло между
ними в июле. Но в ответном письме Рафаэллы не слышалось обиды, однако оно
было сухим и уклончивым. Алехандра дала себе слово непременно позвонить
дочери из Нью-Йорка, но в суматохе встреч с сестрами, кузинами,
племянницами, из-за беготни по магазинам и разницы во времени ей так и не
удалось созвониться с Рафаэллой.
Но для той это не имело значения. Она не желала разговаривать ни с отцом, ни
с матерью и решила про себя, что не поедет в Европу, пока будет жив Джон
Генри. А его жизнь протекала как в замедленном кино; целыми днями он спал,
отказывался от еды и прямо на глазах становился все слабее. Врач сказал, что
все это вполне естественно для человека его лет, перенесшего несколько
ударов. Было даже удивительно, что его голова работала так же хорошо, как
раньше. С горькой иронией Рафаэлла думала, что именно сейчас, когда она
целиком посвятила себя мужу, его состояние стало ухудшаться. Но врач
заверял, что ему может стать лучше и после нескольких месяцев ухудшения он
еще может снова ожить. Рафаэлла, как могла, старалась развлечь старика и
даже начала готовить своими руками изысканные блюда в надежде соблазнить его
хотя бы попробовать. Такая жизнь кому угодно показалась бы кошмаром, но не
Рафаэлле. Отказавшись от единственного дела, которое ее интересовало, и
расставшись с двумя любимыми людьми, ей стало безразлично, на что уходит ее
жизнь.
Ноябрь ничем не отличался от предыдущих месяцев, а в декабре она получила
письмо от нью-йоркского издательства. Там были в восторге от ее книги. В
письме выражалось удивление, что у нее нет своего агента, и предлагалось две
тысячи долларов в качестве аванса за книгу, которую издательство обещало
проиллюстрировать и издать следующим летом. В первую минуту Рафаэлла
остолбенела, а потом, впервые за долгое время, расплылась в улыбке. Легко,
как школьница, она взбежала вверх по лестнице, чтобы показать письмо Джону
Генри. Когда она вошла, он спал в кресле, подложив ладонь под щеку, и тихо
посапывал. Она смотрела на него, чувствуя себя совершенно одинокой. Ей так
хотелось ему обо всем рассказать, а ведь больше у нее никого не было.
Рафаэллу кольнула знакомая боль при мысли об Алексе. Но она поспешила
отогнать ее, говоря себе, что он уже давно нашел ей замену, что Мэнди
счастлива, а Алекс, возможно, уже женат или помолвлен. А в следующем году у
него родится ребенок. Она поступила правильно по отношению ко всем, чья
судьба не была ей безразлична.
Рафаэлла спустилась вниз с письмом в руках. Она вдруг осознала, что Джон
Генри ничего не знает о ее книге и страшно удивится, услышав эту новость.
Маме тоже не было до этого дела, и у Рафаэллы не было желания сообщать об
этом отцу. Итак, поделиться было не с кем. Она села и стала писать ответ
издателю, поблагодарив за аванс, который приняла, и потом удивлялась сама на
себя. Это был бестолковый, эгоистичный поступок, и она уже сожалела о том,
что отправила шофера с письмом на почту. Она уже так привыкла во всем себе
отказывать, что даже такая скромная радость казалась чем-то из ряда вон
выходящим.
Сердясь на себя за собственную глупость, Рафаэлла попросила, чтобы ее
отвезли на побережье, пока Джон Генри спал после обеда. Ей хотелось лишь
глотнуть свежего воздуха, подставить лицо морскому ветру, посмотреть на
гуляющих детей, собак, хоть ненадолго вырваться из душной атмосферы
особняка. Она вспомнила, что Рождество уже совсем скоро. Но в этом году это
уже не имело значения. Джон Генри был слишком слаб, чтобы интересоваться,
будут они праздновать или нет. Она не успела заметить, как мыслями оказалась
рядом с Алексом и Мэнди, утонув в воспоминаниях о прошлом Рождестве, но
снова привычно отогнала эти мысли, не позволяя им овладеть собой.
Было уже четыре часа дня, когда водитель втиснул машину в плотный ряд
микроавтобусов, пикапов и полуразвалившихся автомобилей, выстроившихся вдоль
побережья. Рафаэлла улыбнулась, представив, как нелепо смотрится их лимузин
на этом фоне, сунула ноги в шлепанцы, которые обычно надевала в Санта-
Эухении, и вышла из машины навстречу морскому бризу. На ней были короткий
шерстяной жакет, красный свитер с высоким воротом и серые слаксы. Она давно
уже перестала подбирать себе изысканные наряды. Для того чтобы часами сидеть
подле Джона Генри, пока он спит, или обедает в постели, или вполглаза
смотрит новости по телевизору, не было необходимости наряжаться.
Том, ее шофер, увидел, как Рафаэлла скрылась из виду, спустившись вниз по
ступенькам, и затем снова появилась уже у кромки воды. Вскоре ее трудно было
различить среди других гуляющих, он вернулся к машине, включил радио и
закурил сигарету. А Рафаэлла шла и шла все дальше, наблюдая за тремя
лабрадорами, играющими в волнах прибоя, и прислушиваясь к бренчанию на
гитаре нескольких молодых ребят в джинсах, которые пили вино.
Она шла все дальше, и их голоса еще долго слышались у нее за спиной. Наконец
она села на большое бревно и всей грудью вдохнула соленый воздух. Было так
хорошо укрыться здесь от всего мира и хотя бы издалека посмотреть на других
людей, живущих полнокровной жизнью. Рафаэлла сидела и смотрела, как они
прогуливались, держась за руки, целовались, разговаривали или смеялись. Они
как будто шли по направлению к намеченной цели, и ей было интересно
представить, куда они придут, когда зайдет солнце.
Думая об этом, она обнаружила, что наблюдает за бегущим человеком. Он бежал
строго по прямой, бежал как заведенный, без остановки, и потом плавно, как в
танце, замедлил ход, продолжая быстро шагать вдоль воды. Его движения были
почти изящны, и она долго не могла отвести от него глаз. Ее отвлекла стайка
ребятишек, и когда она снова взглянула в его сторону, то заметила, что на
нем был красный пиджак, а сам он был очень высокого роста. Но лицо его было
трудно различить, пока он не подошел ближе. Внезапно Рафаэлла узнала его.
Она застыла на месте, не в силах даже отвернуться, чтобы он не увидел ее.
Она просто сидела без движения, глядя, как Алекс подходит все ближе. Заметив
ее, он остановился и долго смотрел на нее. Наконец медленно, неуверенно
двинулся в ее сторону. Ей хотелось убежать, спрятаться, но она видела, как
он бежал, и понимала, что это бессмысленно. К тому же они были далеко от ее
машины. И вот он стоял перед ней, неумолимый и грустный.
Они долго молчали, и Алекс заговорил первым, как будто не своим голосом:
— Привет. Как дела?
Было трудно представить, что они не виделись пять месяцев. Глядя на это
лицо, которое она так часто видела мысленно, закрывая глаза, Рафаэлле
показалось, что они расстались не далее как вчера.
— Хорошо. Как ты?
Он вздохнул:
— У тебя в самом деле все в порядке, Рафаэлла?..
Она кивнула, не понимая, почему он не ответил на ее вопрос. Стал ли он
счастливее? Встретил ли кого-нибудь? Разве не ради этого она отказалась от
него? Ее жертва не должна быть напрасной.
— Я до сих пор не понимаю, зачем ты так поступила.
Алекс прямо смотрел ей в глаза и явно не собирался уходить. Он ждал целых
пять месяцев, чтобы во всем разобраться. И не думал отступать, даже если бы
его стали оттаскивать силой.
— Я уже говорила тебе. Мы разные люди.
— Разве? Из двух разных миров, не так ли? — сказал он с
горечью. — И кто же тебя этому научил? Отец? Кто-нибудь еще? Может,
один из твоих кузенов?
Ей хотелось сказать ему, что это его сестра устроила им эту ужасную жизнь.
Его сестра и ее отец со своими идиотскими нравоучениями и угрозами обо всем
сообщить Джону Генри, пусть даже это убьет его... и что это было бы на ее
совести. Что она хочет, чтобы у него были дети, которых никогда не будет у
нее...
— Меня никто ничему не учил. Я просто поняла, что так будет лучше.
— Вот оно что! А тебе не приходило в голову, что мы должны были это
обсудить? Знаешь, как взрослые люди. Меня учили родители, что, прежде чем
предпринимать шаги, влияющие на чужую жизнь, следует объясниться.
Рафаэлла заставила себя посмотреть на него холодным взглядом:
— Все это начало сказываться на моем муже, Алекс.
— Да ну! Странно только, что ты обнаружила это, будучи в Испании, за шесть тысяч миль от дома.
Она умоляюще смотрела на него, и в ее глазах промелькнула боль, не
покидавшая ее все эти месяцы. Алекс уже успел заметить, как она осунулась,
что у нее под глазами круги, а руки стали совсем прозрачными.
— Зачем ты все это делаешь теперь, Алекс?
— Затем, что ты не дала мне возможности все выяснить в июле.
Он звонил ей, когда она вернулась в Сан-Франциско, но она отказывалась
подходить к телефону.
— Ты понимала, что означало это письмо для меня? Или ты об этом не
подумала?
Внезапно Рафаэлла поняла, что он имел в виду. Сначала его бросила Рэчел, не
оставив ему даже шанса сразиться с невидимым соперником — заработком в сто
тысяч долларов в год. Рафаэлла поступила с ним не лучше, спрятавшись за
спину Джона Генри и их
несоответствие
друг другу. Неожиданно она взглянула
на все с другой стороны, и ей стало стыдно. Она опустила голову под
пристальным взором Алекса и взяла горсть песка.
— Прости... ради Бога... прости... — Она снова подняла на него
глаза, полные слез. И боль, которую он прочитал в ее глазах, толкнула его
упасть на колени.
— Если бы ты знала, как я люблю тебя!
Рафаэлла отвернулась и прошептала:
— Алекс, не надо...
Но он взял ее за руку и повернул ее лицом к себе.
— Ты слышишь? Я люблю тебя. И тогда любил, и сейчас, и буду любить
всегда. Возможно, я не совсем тебя понимаю, может, мы и правда слишком
разные, но я постараюсь тебя понять, Рафаэлла. Я смогу, только дай мне шанс.
— Зачем? Почему ты должен довольствоваться половиной, если можешь получить от жизни все сполна?
— Так вот в чем дело?! — Иногда ему приходила в голову такая
мысль, но он не мог понять, почему она оборвала их отношения так резко.
Здесь должна была быть еще одна причина.
— Частично, — честно ответила она. — Я не хотела тебя ни в
чем обделять.
— Мне нужна только ты, — произнес он нежно. — Мне не нужен
никто, кроме тебя.
Рафаэлла покачала головой:
— Но это невозможно. Это было бы неправильно.
— Да почему, черт возьми? —
...Закладка в соц.сетях
