Жанр: Любовные романы
Прекрасная незнакомка
...В его глазах засветился недобрый
огонек. — Почему? Потому, что у тебя есть муж? Как ты можешь
отказываться от всего ради человека, одной ногой стоящего в могиле, ради
человека, который, как ты сама говорила, всегда желал тебе счастья и, может
быть, любит тебя так глубоко, что способен предоставить свободу?
Алекс уже знал, что Джон Генри предоставил полную свободу Рафаэлле. Но у
него не хватило духу рассказать ей об их встрече. Он видел, что она на
пределе своих душевных сил, и ему казалось немыслимым добавлять ей лишнее
волнение.
Рафаэлла его не слушала:
— Это не имеет значения. Лучше ему или хуже... здоров он или болен...
до той поры, пока смерть не разлучит нас. А не скука, не удары и не ты,
Алекс... Я не могу отказаться от своих обязанностей ради этого.
— К черту твои обязанности! — взорвался он.
Рафаэлла вздрогнула и снова покачала головой:
— Если я не буду отдавать ему всю себя, без остатка, он умрет. Мне
сказал об этом отец, и он был прав. Даст Бог, он еще поживет на этом свете.
— Но ведь от тебя уже давно ничего не зависит, черт побери! Или твой
отец будет помыкать тобой всю жизнь? Или ты собираешься похоронить себя
заживо под своими
обязанностями
? А как же ты, Рафаэлла? Чего хочешь? Ты
хоть раз подумала о себе самой?
Дело было в том, что именно этого она старалась не делать. О себе-то она как
раз и хотела забыть.
— Ты не понимаешь, Алекс, — ее едва было слышно. Он сел рядом с
ней на бревно, так близко, что ее забила дрожь.
— Хочешь накинуть мой пиджак? — Она отказалась, а он продолжал: —
Я ничего не понимаю. Этим летом ты совершила безумный поступок, пожертвовала
слишком многим, чтобы искупить то, что считаешь страшным грехом.
Но она снова возразила:
— Я не могу так поступать с Джоном Генри.
Алекс никак не мог решиться рассказать ей, что главная проблема в ее жизни —
отношения с мужем — уже разрешена.
— Как поступить, Боже мой? Проводить несколько часов в день вне дома?
Ты решила приковать себя к его кровати?
— Можно сказать и так, по крайней мере сейчас. — И добавила,
считая своим долгом рассказать ему: — Отец установил за мной наблюдение,
Алекс. Он грозится обо всем рассказать Джону Генри. А это его убьет. У меня
нет выбора.
— О Боже! — Он изумленно смотрел на нее. Единственное, о чем
умолчала Рафаэлла, было то, что она всем этим обязана Кэ, его сестре. —
Но почему он хочет это сделать?
— Сказать Джону Генри? Не думаю, что он это сделает. Но я не могу
рисковать. Он так сказал, и мне ничего больше не остается.
— Но почему он следит за тобой?
— Мне все равно. Пусть следит, если хочет.
— И теперь ты сидишь и ждешь конца. Она закрыла глаза:
— Не говори так. Я не жду этого. Я не жду его смерти. Я просто делаю
то, что делала последние пятнадцать лет — остаюсь его женой.
— А тебе не кажется, что некоторые обстоятельства слегка меняют
ситуацию, Рафаэлла?
Она покачала головой.
— Ладно, не буду на тебя давить. — Он представил, под каким
давлением она оказалась дома в Испании. Трудно поверить, но родной отец
установил за ней слежку, угрожая разоблачением.
Алекс с трудом справился с яростью, которую разбудил в нем отец Рафаэллы, и
заглянул ей в глаза:
— Давай оставим вопрос открытым. Я люблю тебя. И я хочу тебя. Я буду
ждать сколько нужно. До завтра или десять лет. Моя дверь всегда открыта для
тебя. Ты понимаешь, Рафаэлла? Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Да, но это просто сумасшествие. Ты должен жить своей жизнью.
— А ты?
— Я — другое дело, Алекс. Ты свободен, а я замужем.
Они посидели молча, радуясь близости друг друга. Рафаэлле очень хотелось,
чтобы это мгновение длилось вечно, но уже смеркалось и начинал опускаться
туман.
— Он продолжает за тобой следить?
— Не думаю. Для этого нет причин.
Она улыбнулась, и ей очень захотелось прикоснуться к его щеке. Но она не
могла себе этого позволить. Никогда-никогда. А он совсем сошел с ума. Глупо
сидеть и ждать ее всю оставшуюся жизнь.
— Пойдем. — Он поднялся и протянул ей руку. — Я провожу тебя
до машины. Или этого лучше не делать?
— Лучше не надо, — с улыбкой ответила она, — но ты можешь
проводить меня до полдороги.
Уже темнело, и ей не очень-то хотелось возвращаться одной в темноте. Она
вопросительно взглянула на него, приподняв брови, ее глаза еще больше
выделялись на осунувшемся лице.
— Как Аманда?
— Скучает по тебе... почти так же сильно, как я. — Он мягко
улыбнулся.
— Как она провела лето? — Рафаэлла не улыбнулась в ответ.
— Она прожила у Кэ почти пять дней. Моя драгоценная сестрица
планировала, что целый месяц будет демонстрировать ее избирателям. Мэнди
посмотрела на всю эту кухню и решила убраться подобру-поздорову.
— Она вернулась домой?
— Нет, мама взяла ее с собой в Европу. Кажется, они неплохо провели
время.
— Разве она тебе ничего не рассказывала?
Он посмотрел на Рафаэллу долгим взглядом:
— До сегодняшнего дня я вообще плохо слышал, что мне говорили.
Она кивнула, и они пошли дальше. Наконец она остановилась.
— Дальше я пойду одна.
— Рафаэлла... — Он помедлил и решился все же попросить ее: —
Можно, мы будем иногда встречаться? Вместе пообедаем... выпьем что-нибудь...
— Я не могу на это согласиться.
— Но почему?
— Потому, что нам обоим хотелось бы большего, и ты это знаешь. Пусть
все останется как есть, Алекс.
— Почему? Чтобы я тосковал по тебе, а ты доводила себя до изнеможения?
И это ты находишь справедливым? Поэтому отец пригрозил тебе смертью Джона
Генри? Чтобы заставить нас жить такой невыносимой жизнью? Неужели ты не
ждешь от жизни ничего большего, Рафаэлла? — Не в силах совладать с
собой, он приблизился и нежно обнял ее.
— Неужели ты обо всем забыла?
Она чуть не заплакала, уткнувшись ему в плечо.
— Я все, все помню... но это все позади.
— Нет. Я ведь люблю тебя. И буду любить всегда.
— Но ты не должен. — Она все-таки подняла голову. — Забудь
обо всем. Ты должен это сделать.
Алекс покачал головой и спросил:
— Что ты делаешь на Рождество?
Рафаэлла удивленно взглянула на него, не понимая, что у него на уме.
— Ничего. А что?
— Аманда уезжает к маме, на Гавайи. Они улетают в пять вечера накануне
Рождества. Почему бы тебе не прийти ко мне на чашку кофе? Я обещаю, что не
буду докучать тебе и требовать невозможного. Я просто хочу тебя видеть. Это
так важно для меня. Рафаэлла, пожалуйста...
Его голос задрожал, и тогда она, из последних сил стараясь быть твердой,
оттолкнула его и покачала головой.
— Нет, — прошептала она чуть слышно. — Нет.
— Я не хочу тебя заставлять. Но я буду дома. Один. Всю рождественскую
ночь. Подумай об этом. Я буду ждать.
— Нет, Алекс... ради Бога...
— Не волнуйся. Если ты не придешь, я все пойму.
— Но я не хочу, чтобы ты ждал меня. И я не хочу приходить.
Он промолчал, но в глубине души у него затеплилась надежда.
— Я буду ждать.
Он улыбался.
— А теперь прощай.
Он поцеловал ее в лоб и потрепал по плечу своей большой рукой.
— Береги себя.
Она ничего не ответила и медленно пошла прочь. Один раз она оглянулась. Он
стоял на месте, и ветер теребил его темные волосы.
— Я не приду, Алекс.
— Ничего страшного. Я все-таки буду ждать. Вдруг ты надумаешь.
Она уже дошла до лестницы, ведущей наверх, к машине, когда он крикнул ей
вслед:
— До Рождества!
Он смотрел, как она поднималась, и думал о преданности Рафаэллы Джону Генри,
о ее любви к нему самому, о ее обязанностях. Она была вольна в своих
поступках.
И он не мог перестать ее любить.
Глава 28
Маленькая рождественская елочка мерцала на карточном столе, словно освещая
Рафаэллу и Джона Генри. Они разделывались с индейкой, держа на коленях
слишком надоевшие всем в этом доме подносы. Он был сегодня совсем тихим, и
Рафаэлле подумалось, что праздник скорее угнетал его, напоминая о былых
катаниях на лыжах в дни его юности, об их рождественских каникулах вместе с
Рафаэллой или о тех годах, когда его сын был маленьким и фойе на первом
этаже украшала огромная елка.
— Джон Генри... дорогой, ты хорошо себя чувствуешь? — Она
наклонилась к нему, и он молча кивнул. Он думал об Алексе и их разговоре.
Что-то было явно не так, но в последние месяцы ему так нездоровилось, что он
почти не обращал внимания на состояние Рафаэллы. Ей всегда удавалось его
одурачить: в своем стремлении поддержать его настроение она искусно прятала
свои переживания. Он со вздохом откинулся на подушки.
— Я так от всего этого устал, Рафаэлла!
— От чего, от Рождества? — удивилась она. Комнату освещали только
елочные гирлянды, но, возможно, его раздражало бы яркое освещение.
— Нет, от этого всего... от жизни... от обедов... от новостей, в
которых нет ничего нового. Я устал дышать... разговаривать...
спать... — Он быстро взглянул на Рафаэллу, глаза его были грустны.
— А от меня ты еще не устал? — Она улыбнулась и наклонилась к
нему, чтобы поцеловать, но он отвернулся.
— Не надо... — глухо произнес он, уткнувшись в подушку.
— Джон Генри, что случилось?
Рафаэлла была удивлена и обижена, и он медленно повернулся к ней.
— И ты еще спрашиваешь? Как ты можешь... так жить?.. Как ты можешь это
выносить? Иногда... я думаю о стариках... которые умирали в Индии... а их
молодые жены... должны были всходить на погребальный костер... Я ничем не
лучше, чем они...
— Замолчи. Не говори глупостей... Я люблю тебя...
— Значит, ты ненормальная, — не на шутку рассердился он. — Но
если ты и чокнутая, то я — нет. Почему ты никуда не уезжаешь? Отдохни...
сделай что-нибудь, Бога ради... Но только не прожигай свою жизнь, сидя возле
меня... Моя жизнь кончилась... — Его голос стал совсем тихим. —
Моя жизнь кончилась. И она была бесконечно долгой.
— Неправда.
Она пыталась его утешить, но слезы застилали ей глаза. Один его вид раздирал
ее сердце на части.
— Правда-правда... и ты должна... смириться с этим... Я умер... уже
много лет назад... Но хуже всего то... что я убиваю тебя... Почему бы тебе
не съездить развеяться в Париж?
Ему очень хотелось знать, что произошло между ней и Алексом, но он ни о чем
не спрашивал. Он не хотел показывать, что обо всем осведомлен.
— Почему именно в Париж? — удивилась она.
Поехать к отцу после всего того, что произошло между ними летом? Даже мысль
об этом ей невыносима.
— Я хочу... чтобы ты уехала... на некоторое время... — настаивал
Джон Генри.
Она решительно покачала головой:
— Я не поеду.
— Нет, поедешь.
Они препирались точно дети, но это их совсем не развлекало.
— Не поеду.
— Черт, я хочу, чтобы ты куда-нибудь уехала!
— Хорошо, тогда я схожу прогуляться. Но это и мой дом, и ты не можешь
меня просто так выгнать. — Она взяла у Джона Генри поднос и поставила
его на пол. — Я просто тебе надоела. — Но он не обратил внимания
на озорной огонек, мелькнувший в ее глазах, когда она пошутила: — Просто
тебе нужна новая сиделка, более сексуальная.
Но он лежал, сердито сверкая глазами, в последние дни он стал ужасно
несговорчивым брюзгой.
— Не болтай чепухи!
— А я и не болтаю, — мягко ответила она, наклоняясь к нему. —
Я люблю тебя и не хочу никуда уезжать.
— Зато я хочу, чтобы ты уехала!
Она отодвинулась от него, он посмотрел на нее, помолчал и тихо проговорил:
— Мне хочется умереть. — Он продолжал с закрытыми глазами: — И это
все, чего я хочу. И почему только... Господи, почему я все еще живу? —
Он открыл глаза и посмотрел на нее. — Ответь мне. Где же
справедливость? — Он как будто обвинял Рафаэллу.
— Почему я не умираю?
— Потому, что ты нужен мне, — мягко сказала она, но Джон Генри
покачал головой и снова отвернулся.
Он долго не произносил ни слова, и когда она осторожно приблизилась, то
увидела, что он крепко спит. Ей было больно оттого, что он несчастен. Это
означало, что она что-то делала не так. На цыпочках в комнату вошла сиделка,
но Рафаэлла знаком остановила ее, и они осторожно удалились на короткое
совещание. Они решили, что он скорее всего проспит до самого утра. У него
был длинный, трудный день сегодня, и Рождество не принесло в его жизнь
никакого разнообразия. Да и ничто уже не могло развлечь его. Ему все
осточертело.
— Если я понадоблюсь, я у себя, — прошептала Рафаэлла и медленно
спустилась в холл.
Бедный Джон Генри, он действительно влачил жалкое существование. Но Рафаэлла
видела несправедливость не в том, что он все еще жил на этом свете, а в том,
что он пережил несколько ударов. Не будь их, то даже в его возрасте он мог
оставаться в хорошей форме. Конечно, не в той, в какой был лет в пятьдесят —
шестьдесят, но все-таки он мог еще быть жизнерадостным, веселым и
деятельным. Но получилось иначе, и он имел лишь то, что имел. Его жизнь
угасала.
Она медленно вошла в свою комнату, думая о муже, и постепенно ее мысли
переключились на другое. Она думала о своей семье, которая отмечала
Рождество в Санта-Эухении, об отце и незаметно для себя стала вспоминать о
прошлом Рождестве в доме у Александра. И в сотый раз за этот день она
вспомнила слова Алекса, которые он сказал на побережье:
Я буду ждать... Я
буду ждать...
Его голос так и звучал у нее в голове. И сидя одна-
одинешенька в своей комнате, она гадала, на самом ли деле он был сейчас
дома. Была половина восьмого, час, подходящий для официальных визитов, и она
вполне могла пойти прогуляться. Вот только куда принесут ее ноги? А что,
если пойти к нему? Глупо? Или нет? И стоит ли это делать вообще? Она знала,
что не стоит, что ее место здесь, в огромном пустынном особняке Джона Генри.
Время шло, и внезапно она почувствовала, что не может не пойти, пусть хоть
на минутку, хоть на полчаса, только чтобы взглянуть на него. Она понимала,
что это сумасшествие, но в половине девятого решила идти. Она была не в
состоянии оставаться дома ни одной минутой дольше.
Рафаэлла быстро набросила красное шерстяное пальто на простое черное платье,
надела высокие узкие черные сапоги, набросила на плечо черную кожаную сумку,
наскоро расчесала волосы. Ее сердце колотилось от радостного ожидания, она
осуждала себя за то, что идет к нему, и улыбалась, представляя его лицо,
когда он откроет дверь. Она оставила записку, что вышла погулять и,
возможно, зайдет к друзьям на огонек, на случай если ее хватятся. И как на
крыльях полетела к маленькому домику, в котором не появлялась уже пять
месяцев.
Увидев этот дом, Рафаэлла остановилась и долго стояла и смотрела на него. У
нее было чувство, что она потерялась в чужом городе и теперь, через полгода,
нашла дорогу домой. Даже не пытаясь сдержать улыбку, она перешла улицу и
позвонила. За дверью послышались быстрые шаги. После небольшой паузы дверь
открылась, и она увидела Алекса, боявшегося поверить своим глазам. Наконец
он улыбнулся ей в ответ.
— С Рождеством! — сказали они хором и расхохотались. Он с поклоном
пригласил ее войти:
— Добро пожаловать домой! Она вошла, не сказав ни слова.
Теперь гостиная была обставлена по всем правилам. Алекс и Мэнди сами
подбирали предметы обстановки, объездив множество аукционов, распродаж,
магазинов, художественных галерей и антикварных лавок. То, что у них
получилось, являло собой сочетание раннего американского стиля и стиля
французской провинции. Стены были отделаны декоративным мехом, гостиную
украшали репродукции французских импрессионистов, большое количество серебра
и керамики, а также старинные книги. На каждом столе стояла огромная ваза с
цветами, и в каждом углу росли комнатные растения. Обивка была кремового
цвета, маленькие декоративные подушки тоже были отделаны мехом. Несколько
подушек Аманда связала своими руками специально для Алекса.
После его разрыва с Рафаэллой она еще больше привязалась к дяде, чувствуя
потребность заботиться о нем. Тем более что больше некому было это сделать.
Она ворчала на него за то, что он плохо ест, ему не хватает витаминов, не
высыпается, ездит слишком быстро и не следит за садом. В свою очередь, Алекс
подшучивал над ее мальчиками, говорил, что она не умеет готовить, не умеет
краситься и одеваться, и непостижимым образом помогал ей чувствовать себя
самой симпатичной девчонкой на свете. Они вместе вели хозяйство, и,
переступив порог, Рафаэлла сразу ощутила тепло и уют, которые исходили даже
от стен этого дома.
— Как у вас уютно, Алекс!
— Правда? В основном всем этим занимается Мэнди после школы.
Он гордился своей племянницей, и хотя она была далеко, они чувствовали
легкое облегчение, заговорив о ней. Словно они были не одни. А Рафаэлла
немного побаивалась, что Алекс пригласит ее посидеть у камина в спальне,
воспоминания о которой слишком волновали ее. Впрочем, ей не хотелось идти ни
в кабинет, ни даже в кухню. Эта гостиная была такая уютная, и она ни о чем
не напоминала.
Алекс предложил ей кофе и коньяк. Рафаэлла согласилась на кофе, отказалась
от выпивки и села на маленький диванчик, любуясь обстановкой. Через минуту
он вернулся, и она заметила, что, когда он ставил чашку на стол, его руки
дрожали не меньше, чем у нее.
— Я не была уверена, что застану тебя дома, — начала она
неловко, — но решила все-таки заглянуть.
— Я же сказал, что буду дома. — Он серьезно смотрел на нее. —
И сдержал слово, как видишь.
Она кивнула и отхлебнула горячего напитка.
— Как отпраздновал Рождество?
— Хорошо, — улыбнулся он, пожав плечами. — Для Мэнди это было
настоящим событием, мама приехала за ней, чтобы забрать на Гавайи. Она
обещала ей эту поездку уже целую вечность, кажется, они развлекутся на
славу. Мама только что закончила новую книгу и нуждается в отдыхе. Как
говорится, старость — не радость.
Он удивил и рассмешил Рафаэллу.
— Она никогда не состарится. — И она рассказала ему новость, о
которой не успела сообщить на берегу.
— А у меня тоже выйдет книга. — Она покраснела и засмеялась: —
Конечно, это не настоящий роман.
— Твоя книга для детей? — Он искренне обрадовался за Рафаэллу.
— Мне сообщили об этом пару недель назад.
— У тебя уже есть свой агент?
— Нет. Это пробный шаг начинающего автора. Они смотрели друг на друга и
улыбались.
— Я рад, что ты пришла, Рафаэлла. Я давно хотел показать тебе эту
комнату.
— А я — рассказать о своей книге.
Они болтали, точно старые друзья после долгой разлуки. А что же дальше?
Прошедшего не вернешь. Рафаэлла знала это. Слишком много проблем могло
возникнуть — с Кэ, с ее отцом, матерью, Джоном Генри. Жаль, что она не могла
поделиться с ним кошмаром прошедшего лета.
— О чем ты думаешь?
Она задумчиво смотрела на огонь в камине, и вид у нее был подавленный.
— О прошедшем лете, — ответила она со вздохом. — Это было не
лучшее время в моей жизни.
Алекс кивнул и грустно улыбнулся:
— Я так счастлив, что ты вернулась и мы можем поговорить. Тяжелее всего
мне было пережить... что я не могу перемолвиться с тобой даже словечком...
что не увижу тебя, когда вернусь вечером домой. Мэнди сказала, что для нее
это тоже было самым трудным.
Его слова ранили Рафаэллу в сердце, и она отвернулась, чтобы он не заметил
боли в ее глазах.
— Чем ты занимаешься сейчас, Рафаэлла?
Она задумчиво смотрела на огонь.
— Не отхожу от Джона Генри. В последние месяцы ему стало хуже.
— Наверно, для вас обоих это очень тяжело.
— Для него в особенности.
— А для тебя?
Он строго смотрел на нее, но она не отвечала. И тогда, не говоря больше ни
слова, он наклонился и нежно поцеловал ее в губы. Она не остановила его,
плохо сознавая, что они делают. Она просто целовала его, сначала нежно, а
потом все с большей страстью, вкладывая в поцелуй всю свою печаль,
одиночество и тоску по нему, которая накопилась в ней с этого лета. Ее
словно подхватило волной, и она чувствовала, что он тоже борется с
нахлынувшей страстью.
— Алекс, я не могу...
Она не могла начинать все сначала. Он кивнул:
— Я знаю. Все в порядке.
Они еще долго сидели у камина и говорили, говорили о себе, о них двоих, о
том, что они пережили, что чувствовали. И неожиданно заговорили совсем о
другом: о встречах с другими людьми, о забавных случаях, как будто целых
шесть месяцев ждали момента, чтобы поделиться этим друг с другом. Они
простились в три часа ночи, на углу ее улицы. Алекс настоял на том, чтобы
проводить ее. Волнуясь как мальчишка, он решился спросить:
— Мы можем встретиться еще раз? Как сегодня?
Он не хотел пугать ее, понимая, что она живет под двойным давлением — своей
семьи и своих обязательств перед мужем и собой. Она слегка задумалась и
кивнула.
— Может, прогуляемся завтра по набережной?
— Завтра? — рассмеялась она. — Отлично.
— Я подъеду за тобой на машине. — Была суббота, и он был
свободен. — В двенадцать — подойдет?
— Хорошо.
Чувствуя себя вновь легкомысленной девчонкой, она махнула ему рукой и ушла,
улыбаясь всю дорогу до дома. Она забыла про Джона Генри, про отца, Кэ
Вилард, — словом, обо всем на свете. Голова ее была занята
Александром... Алексом... и их завтрашней встречей на берегу моря.
После этой встречи Алекс и Рафаэлла стали видеться каждый день. Они
встречались на побережье или у него дома, сидели у камина, пили кофе и вели
долгие разговоры о своей жизни. Она показала ему контракт, который ей
прислали из Нью-Йорка, он делился новостями о своих текущих делах в суде.
Они встречались в середине дня, когда Джон Генри отдыхал после обеда, и
вечером, когда он отходил ко сну. Они проводили вместе только те часы, когда
Джон Генри спал, и это спасало ее от чувства, что она крадет у мужа минуты,
дающие ему последнюю радость в жизни. Рафаэлла проводила с Алексом только то
время, когда полностью принадлежала себе самой, — полчаса здесь, около
часа там, редкие свободные минуты, когда она позволяла себе дышать, думать,
гулять и жить полноценной жизнью.
И это были счастливейшие из тех часов, которые они когда-либо проводили
вместе, часы, когда они заново открывали друг друга. Алекс и Рафаэлла
познали себя самих лучше, чем за прошедший год. Хотя, возможно, за время
одиночества каждый из них просто стал немного мудрее. Так или иначе, но
потеря друг друга, пусть временная, не прошла для них бесследно, но
отразилась на каждом по-своему. Их отношения оставались по-прежнему хрупкими
и неустойчивыми, оба боялись их дальнейшего развития. Рафаэллу страшил
возможный семейный катаклизм, подобный тому, что произошел летом между ней и
отцом после письма Кэ, и ей, как и раньше, не давало покоя чувство, что она
лишает Алекса возможности обрести новую семью. Алекс же больше всего боялся
снова потерять Рафаэллу. В конце концов, он получил благословение от самого
Джона Генри и не чувствовал себя ни в чем виноватым. Они медленно, шаг за
шагом приближались друг к другу. И вот однажды, первого января, она пришла к
Алексу в два часа дня; Джон Генри объявил, что проспит весь день, и похоже,
в самом деле собирался это сделать.
Рафаэлла поискала Алекса во дворе и позвонила в дверь, не будучи уверенной,
что застанет его дома. Он открыл дверь и не смог скрыть радостного
удивления.
— Вот это сюрприз! Как ты здесь очутилась?
— Зашла тебя навестить. Не помешаю? — Она вдруг покраснела,
подумав, что позволяет себе слишком многое, ведь у него могла быть в гостях
другая женщина.
Он словно прочитал ее мысли и довольно хмыкнул.
— Нет, мадам. Вы мне абсолютно не по
...Закладка в соц.сетях
