Жанр: Любовные романы
Стремглав к обрыву
...а ее в щеку.
Я провела там целый день. На следующее утро были похороны. Стоя рядом с
отцом, я принимала соболезнования. Мы походили на двух незнакомых людей, чьи
дети погибли в одной автомобильной катастрофе; лишь волею судьбы мы
разделяли горе друг друга. Все плакали и говорили мне, какая замечательная у
меня была мать, — как будто я этого не знала; отцу объясняли, какая
замечательная у него была жена, — вот он-то действительно этого не
знал. Рядом со мной стояли Дэвид и Тея, которая все время молча плакала. Я
заплакала лишь тогда, когда все, в последний раз обойдя вокруг гроба,
расселись и мы с отцом подошли к ней попрощаться. На маме было черное
платье, которого я никогда не видела. Темно-русые волосы, слегка тронутые
сединой, аккуратно зачесаны назад. Косметика, которой она не пользовалась
при жизни. Меня поразило, что под слоем косметики на лице не было видно
морщин.
Возможно, благодаря искусству гримера из похоронного бюро или тому, что в
смерти она нашла наконец отдохновение, а может, меня просто обманывает
память, но ее лицо в гробу казалось молодым. Если дело в искусстве — можно
только восхищаться мастером. Если смерть настолько облегчила ее страдания,
какая же у нее была жизнь?! Если зрение мое было тогда замутнено слезами или
моя память сейчас, по прошествии лет, подводит меня, наверное, в этом тоже
есть какая-то высшая справедливость, чтобы в моем сознании запечатлелся
образ ее погибшей юности. Отец всегда казался мне выше, чем на самом деле, а
мать — намного старше.
Ей было сорок три года, когда она умерла.
Через несколько дней я дала согласие поехать с Уолтером. Дэвид потом
утверждал, что я воспользовалась смертью матери как предлогом. Скорее, я
воспользовалась его безразличием, если вообще чем-то
воспользовалась
в том
смысле, который он вкладывал в это слово. Дэвид, который с таким
удовольствием выискивал у других мельчайшие ошибки в восприятии очевидного,
превращал обыденную ситуацию в пародию на мелодраму, когда дело касалось
меня.
Как бы то ни было, мы прекрасно провели лето втроем: Уолтер, Борис и я. Теперь-
то мне ясно, насколько безрассудным было мое замужество, и я нахожу
единственное утешение в воспоминаниях о том лете. Иногда я пытаюсь
рассматривать поездку на озеро как своего рода искупление за смерть матери;
но даже сейчас это звучит неубедительно, а уж тогда я меньше всего
воспринимала ее как искупление.
Я трусливо сбежала, и, надо признать, не без пользы для себя. Первое время
после смерти матери я ни о чем другом и думать не могла; на озере же я по
нескольку часов в день не вспоминала о ней. Воздух, вода, движение и
физическая усталость тоже делали свое дело.
Уолтер обычно проводил с нами три или четыре дня в неделю. Когда его не
было, мы плавали, играли в теннис, бадминтон и пинг-понг. Стояло жаркое
лето. В самые знойные дни мы втроем катались на катере, купались, устраивали
пикники на берегу. В прохладные или дождливые дни Уолтер возил нас по
окрестностям, и мы возвращались домой поздно вечером, а иногда ночевали в
гостинице. Он знал все старинные усадьбы в Новой Англии, и ему ничего не
стоило провести полдня за рулем, чтобы показать нам какой-нибудь красивый
дом. Мы объехали почти все побережье, и к концу лета у меня в голове
настолько все перепуталось, что я уже не отличила бы один город от другого.
Помню какой-то прелестный городок со старинной торговой улицей, красивыми
белыми домиками и аллеей старых вязов. Мы ездили на регату в Марблхед, где у
друзей Уолтера — Карла и Эмили Симпсон — был дом, у самой воды. Уолтер
объяснил мне, что в последние годы редко виделся с Симпсонами: Хелен их не
жаловала. Мне немедленно захотелось подружиться с ними, но это не вполне
удалось. Карл с самого начала не вызвал у меня большой симпатии;
впоследствии я его просто возненавидела, потому что Уолтер принялся
наставлять меня, как нужно правильно относиться к его другу, и, ничего не
добившись, счел виновной ученицу, а не предмет.
По большому счету, Карл тут вообще ни при чем, — заявлял
Уолтер, — по большому счету, причина — твое собственное чувство вины.
По большому счету... Интересно, от чего зависит желание или нежелание каждого человека знать всю
правду? Лично я хотела бы изменить свое отношение к правде и либо
воспринимать ее в меньшем объеме (что удобнее), либо уж в полном (что,
конечно, полезнее), а не так, как сейчас, — ни то ни се. Я хотела бы
понять, почему наивность считается добродетелью. Я всегда подозревала, что
тут что-то не так, но всегда оставалась жертвой этого общепринятого
заблуждения. Уолтер утверждал, что я презираю Карла Симпсона за то же, за
что мне следовало бы презирать себя. Он не желал признать, что это
утверждение по отношению ко мне во многом несправедливо; я же не могу
отрицать, что во многом оно верно.
Мы с Карлом действительно в чем-то похожи, но лишь в том, что в каждом из
нас заслуживает презрения. Оба трусы и приспособленцы. У обоих нет понятия о
чести, только Карл вдобавок делает вид, что оно у него есть. Самое
омерзительное, что он уверен, будто по праву получил состояние, женившись на
Эмили. Он видел в себе воплощение своей же мечты — паренек из небогатой
семьи (у его отца был маленький магазинчик в Бостоне), который благодаря
своему усердию и святой вере своих родителей в университетское образование
попал в Гарвард, где сосед по комнате (Уолтер) познакомил его со студенткой
привилегированного Радклифа по имени Эмили Стори. Он сам, подвыпив,
раздуваясь от самодовольства, рассказал мне историю этого знакомства.
— Эмили Стори, — повторил он, когда их представили друг другу, изо
всех сил стараясь ее очаровать, хотя она была обыкновенная миленькая
девушка, каких много, и ничем его особенно не привлекала, — какое
красивое имя! Где вы его откопали?
— Ну, — отвечала она, немного смущаясь и словно сердясь на себя за
свое смущение, — почему откопала? Стори живут в Салеме почти двести
лет.
Это его и привлекло.
Через два года они окончили университет и поженились. Карл получил в фирме
тестя какую-то маленькую должность, после рождения первого сына — повышение
и с тех пор вел жизнь богатого человека из хорошей семьи (каковым он не
был). Однако ни на его лице, псевдомужественном и пустом, как реклама
мужских сигарет, ни в глазах не появилось выражения спокойствия и
довольства, а улыбка осталась заискивающей. О, как он старался быть
внимательным ко мне, как откровенно льстил Уолтеру, как без конца цеплялся к
Эмили, приятной, спокойной женщине, чье терпение казалось бесконечным, хотя
она прекрасно понимала, что не подурнела и не поглупела с тех пор, как он
сделал ей предложение. Удивительно, что Уолтер не возмущался отношением
Карла к жене, наоборот, по дороге домой заметил:
Какие милые люди
, и я
поняла, что он расценивает выпады Карла как милые семейные шуточки. Через
год мое самое безобидное замечание воспринималось им как личное оскорбление.
По вечерам, когда Борис уходил спать, мы разговаривали. Однажды он спросил
меня о Дэвиде:
— А куда делся тот красивый молодой человек, который приезжал к нам
вместе с вашим братом?
— Дэвид? Наверное, работает в городе.
— Вы давно знакомы?
— Всю жизнь. Наши матери знали друг друга еще до нашего рождения.
Его интересовало все, что я рассказывала о себе, о семье, о районе, в
котором выросла. Через несколько лет он стал читать книги по еврейской
истории, и я в шутку спрашивала, не пытается ли он таким образом возродить
свое чувство ко мне. А потом меня до глубины души стало возмущать, что он
использует мое происхождение как козырную карту, которую можно выложить на
стол или придержать — в зависимости от хода игры. Но в то лето я благодарила
судьбу: наконец появился человек, которому интересно все, что со мною
связано, и которому можно поплакаться, и он, в отличие от Дэвида, не станет
меня за это осуждать. Для Уолтера моя мать была не просто образцовая
еврейская жена и мать, трагедию которой лучше запрятать поглубже в памяти,
если уж нельзя забыть совсем. Он воспринимал ее как некую экзотику, потому
что его собственная мать запомнилась ему на фоне серебряных чайных сервизов
(
Как хороша была мама за чаем — платье из красной тафты и сверкающее
серебро
); на фоне строгих и скучных нянек, приводивших его в гостиную
поцеловать перед сном мать. (Ворот одного из ее платьев был отделан
горностаем. Он все норовил потрогать мех и однажды был сурово наказан за то,
что раскапризничался и вцепился в ворот, когда няня велела ему идти спать.)
Красивые обряды в католической церкви на Третьей авеню, где иногда ему
выпадало счастье присутствовать на воскресной службе вместе с матерью. (Его
бабушка по материнской линии была еврейка, но до семнадцати лет Уолтеру об
этом не говорили; его отец относил себя к свободомыслящим методистам, как ни
странно это звучит.) О родителях Уолтер всегда говорил в прошедшем времени,
и лишь к концу лета я с удивлением узнала, что его отец жив-здоров и живет в
Калифорнии.
Отец Уолтера, по сути, мало чем отличался от моего, но я поняла это много
позже. Все различие сводилось к разнице в стартовых условиях. Проще всего
было бы сказать, что отец Уолтера более честолюбив от природы, поэтому и
стал миллионером. Но отцу Уолтера, в отличие от моего, не пришлось
пересекать океан и с нуля начинать новую жизнь в Америке. Это сделал за него
его отец, дед Уолтера, в 1856 году, и когда двадцать лет спустя родился отец
Уолтера, последний из восьми детей, у деда уже была сапожная мастерская в
доме на Первой авеню, где и жила вся его семья. Когда родился Уолтер, его
отцу принадлежали и этот дом, и соседний, с процветающим продовольственным
магазином на первом этаже, и еще две пивные на Хьюстон-стрит. К тому времени
родители Уолтера сами уже переселились из района Маленькой Германии на 86-ю
улицу, в район, который позже получил название Йорквил и куда нам,
родившимся в бывшей Маленькой Германии, строго запрещалось ходить из-за
нацистских банд, а уж если мы там оказывались, под страхом смерти
запрещалось покупать мороженое. Отец Уолтера все еще пил за обедом пиво, но
мать, беря в руку бокал вина, смущенно уверяла гостей, что она сама пиво на
дух не переносит. Она продолжала посещать церковь на Третьей авеню, но
перестала брать книги в немецкой библиотеке. (Ее привезли в Америку в
младенческом возрасте, но до школы она не говорила по-английски.) Требовала,
чтобы муж покупал абонементы в оперу — правда, Вагнер казался ей
тяжеловесным и она предпочитала итальянцев. Судя по всему, она жила в свое
удовольствие, ни в чем себе не отказывая, и тем не менее она не была
счастлива; Уолтер не запомнил, какая у нее была улыбка. Она запечатлелась в
его памяти задумчиво сидящей у окна в гостиной на стуле с высокой спинкой;
он тут же, в комнате, но она не смотрит на него — ее невидящий взгляд
устремлен вдаль.
Единственный ребенок в семье, он родился, когда матери было тридцать четыре.
Кажется, родители больше не хотели иметь детей; говоря по совести, он даже
не был уверен, что сам был желанным ребенком. Конечно, это не значит,
торопился он добавить, что его не любили. Помимо всего прочего, отец считал,
что должен оставить наследника. Просто вряд ли у них была потребность иметь
детей, как это свойственно другим людям. Мать так самозабвенно любила отца,
так стремилась исполнять все его желания (она не подпускала к нему слуг,
боясь, что они в какой-то степени заменят ее), что, в отличие от большинства
женщин, не испытывала потребности заботиться еще и о ребенке. Нельзя
сказать, что отец требовал особой заботы. Он был на удивление здоровый и
жизнелюбивый человек. В свои семьдесят пять он каждое утро ходил пешком от
дома на углу Парк-авеню и 86-й улицы до конторы на 42-й улице и уверял, что
возвращается домой на машине только из-за того, что вечером на улицах
слишком много народу и это мешает идти быстрым шагом. В семьдесят шесть он
отошел от дел, построил в Калифорнии прекрасный дом с видом на океан и
поселился там с женщиной, на которой женился через несколько месяцев после
смерти матери Уолтера. Уолтер там еще не был, но, возможно, как-нибудь
летом... Лотта и Борис очень привязаны к деду.
Он избегал прикасаться ко мне, только легонько поддерживал под локоть, если
мы переходили улицу, или подавал руку, когда я перепрыгивала через лесной
ручей. Поначалу, потрясенная смертью матери и измученная грубыми ласками
Дэвида, я считала это проявлением выдержки и уважения ко мне и была ему за
это благодарна. Позднее, когда мы сидели у камина или когда я лежала на
коврике, а он сидел рядом, опираясь на спинку дивана, мне хотелось, чтобы он
ко мне прикоснулся: обнял, взъерошил волосы, поцеловал, даже попытался
добиться близости. Меня восхищала его джентльменская выдержка, но раздражала
собственная роль — роль бедной девушки, из-за чего, как я думала, он и
проявлял ко мне такое уважение, боясь ненароком оскорбить.
Как ни странно, меня ничуть не обидело бы, если бы он относился ко мне с
меньшим почтением. В этом, пожалуй, было главное отличие моих отношений с
Хелен и Дэвидом, с одной стороны, и с Уолтером — с другой: с ним моя
гордость никогда не страдала. Должна признать, что в этом смысле он всегда
был верен себе, даже в самые тяжелые годы нашего брака. Да, он обвинял меня
во всех смертных грехах, а я, защищаясь, обвиняла его. Но при этом он уважал
меня, тогда как я в лучшем случае не испытывала к нему никаких чувств, в
худшем — презирала. Может, причина в его мягкости? Или в том, что я никогда
не любила его? Когда любишь, готов терпеть многое, и этим легко
воспользоваться. Мое самолюбие всегда было болезненно обострено, и лишь с
Уолтером я чувствовала себя в безопасности.
Разумеется, тогда мне не приходило в голову, что он не трогает меня, потому
что ему это не нужно, он не сгорает от желания ко мне прикоснуться. После
того как он сделал мне предложение, мы часто сидели рядом на диване,
говорили о будущем, он осторожно обнимал меня за плечи или целовал в лоб,
желая спокойной ночи. Могла ли я подумать, что ему не приходится специально
сдерживать свои желания? Что он считает близость преждевременной, поскольку
она может привести к нежелательной до свадьбы беременности?
Это и было главной причиной. В его представлении любовь была неразрывно
связана с желанием иметь детей, которых он безумно любил, особенно до
рождения. Мы поженились, и он был в меру пылок, пока не обнаружил, что я
пользуюсь колпачком; после этого месяц вообще не трогал меня. И не пытался
что-либо объяснить. Просто ушел в себя, мне же оставалось только гадать: то
ли он разочарован тем, что я не девица, — черт побери! — то ли его
что-то во мне коробит — что-то, о чем я не подозреваю.
— Уолтер, — не выдержав, спросила я как-то ночью, — в чем
дело? Что с тобой? Почему ты меня больше не любишь?
Пораженный, он уставился на меня, потом отвел глаза.
— Я чем-то обидела тебя?
— Что ты, конечно нет. Но... — Я ждала ответа, и он пытался найти
какой-то обходной путь, прибегнуть к абстракции; когда с абстракцией ничего
не вышло, он воспользовался обобщением. — Проблема контроля
рождаемости... это...
Я страшно удивилась. Я бы еще могла понять всю эту шелуху насчет невинности,
но...
— Что — это?
— В общем, я немного удивлен тем, что ты считаешь это необходимым.
— Разумеется, считаю! — Я все еще не понимала. — Я же могу
забеременеть. По этой части у меня как будто все в порядке. Во всяком
случае, насколько мне известно. Поэтому если я не хочу забеременеть...
— Но почему нет? — Глядя мне прямо в глаза. Вопрос застал меня
врасплох. Я смущенно рассмеялась.
— Да не то чтобы не хочу... Я как-то не думала об этом. Просто не
приходило в голову. Ну, и чисто механически...
У него словно гора свалилась с плеч.
— Я люблю детей, Руфь. — Тоном, который я позже стала называть воскресно-
набожным. — Мы с Хелен не... Мне всегда хотелось иметь большую семью.
Намек понят. Ладно, все ясно, пора переходить к делу. Я испугалась. Мысленно заглянула в будущее и представила себя старой и
толстой, окруженной кучей детей, которые цеплялись за меня и без передышки
ныли. Пришлось напомнить себе, что я богата, а у богатых все иначе; но страх
остался.
— Большая семья — это прекрасно, Уолтер. — Ложь. Там, где я
выросла, большие семьи были только у пуэрториканцев, потому что они католики
и им запрещено предохраняться. Шумные и грязные, они покупали еду в кредит
уже через три дня после зарплаты, а не за день до следующей, как все
остальные. — Я не имею ничего против. Но мне еще рано об этом думать.
— Почему?
— По-моему, я еще слишком молода.
— Но я уже не молод.
Я улыбнулась:
— Про тебя не скажешь, что ты одной ногой в могиле.
— Но для того, чтобы стать отцом, я отнюдь не молод. Я помолчала.
— Не знаю... может, мне нужно время... ну, чтобы как-то привыкнуть. К
тому, что я замужем. Что у меня теперь другая жизнь.
— Мне показалось, — мягкий упрек, — ты привыкаешь к этому без
особых усилий.
Первый намек на то, что я не оправдала его ожиданий — слишком легко
приспосабливаюсь.
— Ладно, Уолтер, я постараюсь как можно скорее захотеть ребенка. Но дай
же мне время. Мы женаты всего месяц. Ты ведь не хочешь, чтобы я стала
матерью, если я к этому еще не готова?
— Конечно нет.
А вот это неправда. Мне кажется, он хотел именно этого; хотел, чтобы я
родила против воли, чтобы была плохой матерью своим нелюбимым детям. Это
позволило бы ему играть столь необходимую и привычную роль мученика. Когда
мы поженились, он стал совершенно иначе относиться к Борису. Раньше он был
единственным другом и защитником сына, потому что Хелен была к нему
равнодушна. Теперь, когда в доме появился еще один любящий Бориса человек,
Уолтер в значительной степени потерял интерес к сыну. Он никогда особенно не
любил Лотту, и позднее лишь недовольство мной по-настоящему сблизило его с
дочерью. А в то лето мы были совершенно счастливы на озере втроем — Уолтер,
Борис и я, — и его не огорчил отказ Лотты приехать хотя бы на неделю
после возвращения из Европы. Она не желала видеть меня. Уолтер был этим
озадачен. Спросил меня, в чем дело, и я ответила, что Лотта невзлюбила меня
с первой встречи. Он улыбнулся и снисходительно изрек что-то о девочках-
подростках и об их капризах. По-моему, больше он не вспоминал о ней до конца
лета. Разумеется, тогда его еще не осенила мысль, что я скорее всего
причинила зло его дочери и теперь трусливо скрываю это, а она, щадя его
чувства, благородно молчит.
Он сделал мне предложение в последнюю неделю августа. Борис ушел спать, мы
читали в гостиной. Подняв глаза от книги, я заметила, что Уолтер наблюдает
за мной. Он улыбнулся и не отвел взгляд.
— Мне было очень хорошо с вами здесь, Руфь.
— Спасибо, — сказала я, чувствуя, что за этим последует, —
мне тоже.
— Моя жена и я... Хелен и я не особенно... в общем, вы же знаете Хелен.
Она не очень мягкий человек.
Я улыбнулась:
— Боюсь, я тоже.
— Ну, вы понимаете, что я хочу сказать. С ней было невозможно вот так
спокойно посидеть, почитать... или еще что-нибудь. Она все время...
развивала бурную деятельность.
— Она же деловая женщина, — пробормотала я несвойственным мне
тоном скромницы, не преследуя, впрочем, никакой особой цели. Будто честно
играла предназначенную мне роль. До этого момента я открывалась Уолтеру
своей лучшей стороной, потому что мне хотелось произвести хорошее
впечатление. С этого момента наши отношения изменились. Его предложение
вызвало во мне противоречивые чувства, и большинство из них я предпочитала
скрыть.
Он сказал, что ему всегда приятно было видеть, как мне хорошо на озере.
— Помню, как вы впервые приехали сюда в прошлом году. Приятно было
смотреть, какое вы получали удовольствие от всего вокруг. Как купались в
озере. Бегали с Борисом наперегонки. Наслаждались жизнью. Как молодой
зверек, если позволите такое сравнение. Или жеребенок, которого слишком
долго держали взаперти, а потом неожиданно выпустили на свободу. Я вдруг
почувствовал... в общем...
Я отвела взгляд. Он замолчал.
— Мне здесь действительно очень нравится, — произнесла я наконец.
— Я бы хотел подарить вам все это.
Как ни ждала я этого, но все равно удивилась.
— Я хочу сказать, — продолжал он, с трудом подбирая слова, и я
поняла, что он не готовился к разговору заранее, — что хотел бы стать
вашим мужем и разделить с вами все, что имею. Потому что я вас люблю.
Я взглянула на него и подумала: интересно, что делает сейчас Дэвид и спит ли
Борис? Снова подумала о Дэвиде: мне захотелось немедленно поговорить с ним.
Если бы Мартин не умер, мы бы не поссорились. Потом сказала себе, что Дэвид
тут ни при чем, и тут же одернула себя — Дэвид так же ни при чем, как я
сама. Нечего себя обманывать.
— Я понимаю, — продолжал Уолтер, — это очень серьезный шаг. И
не требую, чтобы вы дали ответ прямо сейчас.
— Спасибо, — сказала я и добавила, заметив, что он огорчен: — Я
просто... мне очень... Я польщена, Уолтер. Но мне надо подумать. Это так
неожиданно...
— Конечно, — с готовностью подхватил он мою ложь, — я
прекрасно понимаю. Необходимо все обдумать. Я учитываю разницу в возрасте...
и вероисповедании.
На самом деле я думала только о том, что нужно съездить в город и поговорить
с Дэвидом.
Я улыбнулась:
— Дело в том, что вероисповедания-то у меня и нет. Наша семья, так
сказать, антирелигиозна. По крайней мере, отец. Как многие евреи.
Он кивнул.
Если бы не надо было никуда ехать! В эту минуту я почти жалела о том, что
есть на свете человек по имени Дэвид. Мне было так хорошо в этом уютном
доме, в зелени и прохладе. В городе сейчас душно, мостовая раскалена, жара
спадает лишь к вечеру. Конечно, еще лучше, если бы не было человека по имени
Уолтер Штамм, а на его месте сидел бы Дэвид и предлагал мне руку и сердце, и
этот дом, и все остальное в придачу. Нельзя сказать, что мне не нравился
Уолтер. Я восхищалась им и вполне могла представить себя его счастливой
женой. Мы в полном согласии провели вместе почти все лето, он приезжал
каждую неделю, а в последние две недели вообще не уезжал. Его общество было
мне в высшей степени приятно, он помог мне прийти в себя. И все-таки Дэвид
есть Дэвид. После того как в три или четыре года меня убедили в том, что я
не смогу выйти замуж за моего братика Мартина, я решила, что моим мужем
станет Дэвид. Даже когда я выросла и поняла, что у каждого из нас может быть
своя жизнь, я не переставала верить, что сама судьба предназначила нас друг
для друга и, что бы ни случилось, в конце концов мы поженимся. Я вздохнула.
— Вы не возражаете, если я на день съезжу в Нью-Йорк?
— Разумеется, нет, — любезно ответил он.
— Мне надо кое-что... дело в том... мне трудно решить здесь. Слишком...
мне надо уехать отсюда, чтобы все обдумать. — Я солгала с такой
легкостью, что сама почти поверила в свою ложь. Деликатный намек на то, что,
принимая решение, я хочу думать только о нем, а не о благах, которые он мне
предлагает.
— Можно мне вас довезти?
— Мне бы не хотелось. Но все равно спасибо. Просто... мне как раз
хочется долго-долго ехать автобусом. Глупо, да?
— Ничуть. Утром я отвезу вас в поселок. Автобус отходит в полдень.
Я приехала в Нью-Йорк вечером и с автовокзала позвонила Ландау, но там никто
не ответил, и я решила поехать к Tee. Да и вообще, дурацкая мысль — вдруг
явиться к Дэвиду и сообщить, что мне сделали предложение. Теи тоже не
оказалось дома; я в нерешительности села на крыльцо, раздумывая, стоит ли ее
ждать, и через некоторое время она появилась — вместе с Дэвидом. Они шли,
обнявшись, и весело смеялись. Увидев меня, Тея остановилась как вкопанная.
— Руфь! А я как раз вчера начала тебе письмо, правда, не успела
закончить. Хотела сообщить, что мы с Дэвидом иногда встречаемся. Чтобы ты не
думала ничего плохого.
Я не могла даже рассердиться на нее — она верила в эту
...Закладка в соц.сетях
