Жанр: Любовные романы
Стремглав к обрыву
...dash; Я работаю. — Я постаралась выдержать ее взгляд, надеясь, что она
не заметит, как я покраснела.
— И все тратите на тряпки?
— Не все. Часть отдаю матери, часть откладываю.
— А о порядке в вашей комнате заботитесь так же тщательно, как о своей
внешности?
— Нет.
Я ответила так, предполагая, что ей понравится любой ответ, если она сочтет,
что я говорю правду. И не ошиблась: она издала короткий одобрительный
смешок. Достала вторую сигарету из кармана и прикурила ее от первой.
— Но не довожу ее до свинского состояния, — добавила я из
осторожности.
— Наш загородный дом убирает женщина из соседней деревни, —
сказала она, раздавив окурок в мраморной пепельнице невероятных
размеров. — Приходит раз в неделю. Вам тоже придется поддерживать
порядок. Мистер Штамм и я проводим большую часть лета в городе. Я юрист. У
меня большая практика. Мы оба много работаем, но у нас может возникнуть
желание приехать без предупреждения, и нам не хотелось бы, чтобы дом был
похож на помойку. Особенно мистеру Штамму. Он в этом отношении более строг,
чем я. — Она вопросительно посмотрела на меня. Я кивнула. — Стирка
тоже будет входить в ваши обязанности, но там прекрасная стиральная машина с
сушилкой, так что это не составит труда. Если вдруг белья накопится слишком
много и некогда будет его гладить — не беда, заберем с собой, ведь мы будем
вас навещать. Городская прислуга все равно летом спит полдня, и не мешает ей
иногда напомнить, что жалованье зря не платят. Вы умеете готовить?
— Самые простые блюда.
— Этого достаточно. Я только не хочу, чтобы без меня дети три раза в
день жевали бутерброды.
Я улыбнулась.
— Между прочим, Лотта хорошо готовит. Я сама готовлю прекрасно и ее
научила. Но, как и все, она предпочитает запихнуть в рот кусок черствого
хлеба, лишь бы не возиться с обедом, если никто не приглашен. — Она
замолчала и аккуратно стряхнула пепел с сигареты.
— Лотта — ваша дочь?
— Господи, разве Уолтер... — начала она и осеклась. —
Впрочем, неважно. Да, Лотта моя дочь. Ей шестнадцать. Борису одиннадцать. И
вот мы наконец подошли к самому главному. Мистер Штамм, насколько я понимаю,
ничего вам не сказал.
— Нет.
Она открыла ящик стола, достала пачку маленьких коричневых сигарок и
закурила, смяв в пепельнице еще недокуренную сигарету.
— Борис учится в пятом классе. Он милый, приятный мальчик, но не
слишком способный. — Должно быть, мне не удалось скрыть удивления,
потому что она одарила меня своей язвительной улыбочкой и продолжила: —
Вижу, вас шокировало мое признание. А причина в том, что родители редко
оценивают своих детей хоть сколько-нибудь объективно. Как бы то ни было,
способностей Бориса вполне хватило бы на то, чтобы окончить обычную школу и
поступить в один из третьеразрядных колледжей, которых у нас более чем
достаточно. Но для мальчика из нашей семьи подобное образование равносильно
смертному приговору. В любой приличной фирме, взглянув на его анкету,
заметят несоответствие между тем, где он живет, и тем, какое получил
образование: везде есть люди, знающие нас и представляющие себе, какой
университет Борис должен был бы окончить. В лучшем случае ему предложат
ужасное, хотя на первый взгляд и вполне приличное место мелкого чиновника, о
котором мечтают многие, не желающие заниматься физическим трудом,
значительно более подходящим для них.
Она объяснила мне суть дела. Борис учится в прекрасной частной школе, где
ему удается держаться на должном уровне благодаря репетиторам, которые
занимаются с ним летом и во время учебного года. То, что к нему домой ходят
учителя, не Бог весть какая тайна, но мальчику все-таки объяснили, что не
стоит лишний раз говорить об этом в классе. Таким образом, моя задача
состояла в том, чтобы за лето подготовить его к программе следующего
учебного года и, если понадобится, повторить пройденное раньше. Основное
внимание следует уделить английскому и общественным наукам, так как с
арифметикой он в общем справляется, но если я смогу помочь ему и с
арифметикой, тем лучше. Ее приятно удивило то, что я в ладах с математикой,
поскольку обычно филологи не могут этим похвастать; она не выносит женщин,
которых пугают цифры, хотя, по ее собственному признанию, сама не питает к
цифрам большой любви. Лотте, которая значительно способнее брата, математика
дается труднее, чем ему.
Я слушала ее вполуха, зная, что сумею вспомнить все, когда понадобится. Про
себя я думала о том, как она некрасива, как богата и как фальшива ее
псевдоакадемическая грубость. И еще о том, как мне не хочется у нее
работать. Наконец она замолчала и выжидательно посмотрела на меня, явно
рассчитывая, что я в смятении.
— Хотите о чем-нибудь спросить?
— Скажите, пожалуйста, сколько я буду получать?
Она рассмеялась и оценивающе взглянула на меня.
— Сколько вы бы хотели?
— Я не могу назвать точной цифры, — с раздражением ответила я.
— А приблизительную?
— В городе я могла бы заработать шестьдесят долларов в неделю, —
солгала я.
— А стол и квартира?
— Дома я за это не плачу.
— Транспорт. Обеды.
— На это уходит не так много.
— Вряд ли можно сравнить лето в городе и на свежем воздухе.
Заметив, что эта игра доставляет ей немалое удовольствие, я возненавидела ее
еще сильнее.
— Я ищу работу не ради того, чтобы любоваться природой.
— Верно. — Она опять закурила. — Сорок вас устроит? Это
больше, чем я собиралась предложить.
— Мне очень жаль. — Я поднялась. — Я не могу принять ваши
условия.
Она поднялась вслед за мной:
— Какова минимальная сумма, которая бы вас устроила?
— Не знаю. Пятьдесят — пятьдесят пять. Опять эта улыбочка.
— Вы ставите жесткие условия, мисс Кософф. Я пожала плечами:
— Мне это не доставляет ни малейшего удовольствия.
— Ну что ж, — сказала она, провожая меня до двери. — Давайте
договоримся так. У мистера Штамма есть ваши рекомендации. Если они в самом
деле настолько хороши, что дают вам право держаться так самоуверенно, и нам
не удастся найти девушку с такими же рекомендациями, но не столь
меркантильную, — она помолчала в ожидании моей реакции, но я от злости
не могла произнести ни слова, — тогда вы получите очень неплохую
работу. Надеюсь, это решится в течение недели, чтобы девушка, которую мы
наймем, успела подготовиться к отъезду. — Она открыла дверь библиотеки,
и мы вышли в прихожую. — Если мы остановимся на вас, я бы хотела, чтобы
на следующей неделе вы встретились с детьми и составили план занятий.
Согласны? Я кивнула:
— Прекрасно.
Она протянула мне руку, и я инстинктивно сжала ее сильнее, чем обычно, и
правильно сделала, иначе она раздавила бы мою ладонь, как в тисках.
Мой гнев был неуместен и скорее всего вызван сознанием полного бессилия
перед этими людьми: мне не под силу изменить что-либо в своем положении и
даже задеть их чувства. Ведь они защищены богатством, как броней. Все это
ужасно напоминало романы Троллопа. Я написала эссе о Троллопе для профессора
Робинсона — попыталась доказать, как неверно мнение, будто он изображал какую-
то другую жизнь. Профессор поставил мне пятерку, но рядом приписал своим
мелким изящным почерком
Господи, прости!
, тем самым перечеркивая все, что
я написала, и признавая лишь мастерство, с которым это было сделано.
Я пересекла Пятую авеню и присела на скамейку в парке, но была слишком
взбудоражена, чтобы долго оставаться на одном месте. Поэтому встала и пошла
вверх по Пятой, стараясь забыть о разговоре, но любой лимузин с шофером,
любая ухоженная собака, любая темнокожая служанка снова и снова напоминали
мне о нем. В конце концов я устала бороться с собой и направилась к станции
надземки на Третьей авеню. Выйдя из вагона, пошла не домой, а заглянула в
лавку, чтобы повидаться с отцом. Он обслуживал покупательницу, но, когда я
появилась, извинился и вышел из-за прилавка поцеловать меня.
— Подожди в подсобке, Руфи.
Я услышал, как он сказал женщине:
Еще раз извините. Моя дочь
.
— Красивая девушка, — заметила она.
— Не в красоте счастье, — серьезно ответил он, — была бы
голова на плечах.
Я усмехнулась про себя, вспомнив, как несколько лет назад упала и рассекла
губу, и в ту ночь он дважды вскакивал с кровати и подходил ко мне убедиться,
что все в порядке: ему приснилось, что я на всю жизнь изуродована.
— В темноте сидишь? — спросил он, входя и зажигая свет. —
Денежки Дэниела бережешь?
— Боже сохрани, — ответила я, поскольку беречь деньги Дэниела
считалось самым страшным грехом. Отец внимательно следил за тем, как мать
составляет список продуктов, которые надо взять в лавке, подозревая, что она
экономит на еде, только бы не вводить в лишние расходы Дэниела.
— Четверть фунта американского сыра, — громко читал он, —
добавляет двенадцать центов к моему недельному жалованью. Ты уверена, что
Дэниел может себе это позволить? — Его раздражало еще и то, что брат
купил бакалейную лавку, а не большой магазин, где можно было бы брать все
необходимые продукты, включая мясо.
— Ты такая нарядная, — сказал мне отец.
— Встречалась с работодателями. — Плохое настроение, от которого
мне почти удалось избавиться, снова вернулось. — Некими Штаммами.
— Тебя не взяли?
— Не в этом дело.
Я махнула рукой, не собираясь ничего больше говорить, но не удержалась. И
стала рассказывать ему все с самого начала, расхаживая из угла в угол и
разглядывая коробки с товарами: томатным соком, консервами, мацой, печеньем,
мылом, туалетной бумагой. С ним я могла быть откровеннее, чем с матерью,
которая посочувствовала бы мне, но сказала бы, что я огорчаюсь из-за
пустяков, а передай я ей слова миссис Штамм, заметила бы, что люди часто
говорят не подумав. Я все подробно описала: дом, лифтера, Штаммов. Дважды
приходили покупатели, и я была вынуждена силой заставить его обслужить их,
уверяя, что могу подождать. Возвращаясь в подсобку, он каждый раз дословно
повторял фразу, на которой я остановилась. Иногда перебивал меня, чтобы
посетовать на несправедливое устройство общества, в котором только такие
люди и имеют деньги, или чтобы спросить о какой-нибудь подробности, которую
я упустила: что сначала сказал мне мистер Штамм и предложила ли мне миссис
Штамм сигарету, когда закурила сама.
Он ужасно переживал из-за того, что мне пришлось выступать в роли просителя;
я еще не дошла до последней колкости миссис Штамм, а он уже принялся ерошить
волосы, перебивать меня, хотя ему и нечего было сказать, и в ярости бегать
вокруг стула, на котором я сидела до его прихода; я замолчала — мне стало
страшно, что кто-нибудь неслышно войдет и увидит двух сумасшедших,
исполняющих в полутемной подсобке танец гнева.
— Все? — спросил он, когда я закончила рассказ. Я рассмеялась:
— А что бы ты еще хотел услышать?
— Я думал, у тебя есть гордость. Ничего не ответить им! Позволить себя
так оплевать! Проклятые немцы!
— А впрочем, папа, — спокойно заметила я, видя, как он
возмущен, — это было не так уж страшно. Признаюсь, меня задели не
столько ее слова. Весь вид. Весь этот дом. И вообще...
— Ну?
— Ну и ничего, дорогой, — сказала я. — Да глупости это,
потому что скорее всего я их никогда больше не увижу.
— Так они таки не хотели тебя взять?
— Мне кажется, хотели. Но не хотели прилично платить.
— Даже если бы они предложили миллион долларов, я бы тебе не позволил
работать у них.
— Не зарекайся. Вдруг предложат?
Хелен Штамм дала о себе знать через четыре дня, предложив приступить к
работе. Я спросила, сколько мне намерены платить. Она ответила: пятьдесят в
неделю, на что я сказала, что, к сожалению, меня это не устраивает. Она
сказала: пятьдесят пять. Я ответила, что подумаю и позвоню ей. Она сказала,
что согласна на шестьдесят, если я дам ответ немедленно. И напомнила, что у
меня не будет практически никаких расходов, да и одежды понадобится намного
меньше, чем в городе, добавив, словно между прочим, что Лотта, как все
девицы ее возраста, часто выбрасывает совсем новые вещи и я смогу ими
воспользоваться, если захочу. Больше всего мне хотелось послать ее к черту.
Вместо этого я дала согласие.
Через неделю я снова поднималась на лифте к ним на четырнадцатый этаж, чтобы
взять школьные учебники и познакомиться с детьми. Борис оказался серьезным
застенчивым мальчиком, светловолосым и очень похожим на отца. Лотта тоже
выглядела спокойной девочкой, только я не поняла — от застенчивости или от
полного безразличия. С детьми я говорила так недолго, что ради этого вообще
не стоило приходить; Хелен Штамм почему-то решила, что лучший способ
познакомить меня с детьми — это без умолку о них рассказывать, сначала в их
присутствии, а потом и без них. Было уже довольно поздно, когда, угостив
меня кофе с тортом, она вручила мне все необходимые учебники и заметила, что
грабеж среди бела дня
(как она выразилась) удался мне исключительно
благодаря блестящим рекомендациям. Она предложила прислать шофера за моим
багажом накануне отъезда. Я поблагодарила и ответила, что в этом нет
необходимости. Это показалось ей забавным. Она даже не могла себе
представить, как мало у меня багажа, и сказала, что в таком случае я должна
прийти к ним утром, в девять. Домой я отправилась на такси, убеждая себя,
что подобное расточительство не имеет никакого отношения к Хелен Штамм,
просто мне не терпится увидеть Дэвида.
Открыв дверь квартиры, я сразу поняла: что-то произошло. Еще в парадной я
услышала перебранку, потом, когда я поднималась по лестнице, голоса
ненадолго смолкли. Войдя в квартиру, я застала на кухне отца, который в это
время должен был находиться на работе. Рядом с ним, ухватившись за край
душевой кабинки, стояла мать. Она с мольбой и надеждой повернула ко мне свое
страдальческое лицо. Я прикрыла за собой дверь. Возле нашей комнаты с
угрюмым и вызывающим видом стоял Мартин. На меня он даже не взглянул.
— Руфи, — сказала мать, — останови их.
Отец, будто только этого и ждал, снова раскричался, обращаясь уже ко мне:
— Паразит! Вот кто твой братец!
Я положила сумку и папку на стол.
— Руфи! — опять взмолилась мать.
— Не трогай ее, — продолжал отец, — при чем тут Руфи? Речь не
о ней, а об этом паразите!
— Если ты намерен повторить все еще раз специально для нее, —
встрял брат, — то я лучше уйду. Я уже наслушался.
Отец двинулся к нему и замахнулся, чтобы ударить, но мы с матерью повисли у
него на руке.
— Да что случилось? — спросила я ее.
— Отец очень расстроился, — с готовностью принялась она
объяснять. — Дело в том, что Мартин...
— Ваш Мартин — бездельник, — сказал отец, вырывая руку, но не
делая больше попыток напасть на него. — Натуральный бездельник. Ничего
не может — ни работать, ни по дому помочь, спасибо, хоть еще в школу ходит,
так и то экзамен завалил.
Я посмотрела на Мартина. Он с удивлением уставился на отца.
— Что?..
— Вот тебе и что! — снова закричал отец, доставая из кармана брюк
какие-то почтовые открытки. — Вот, полюбуйся. Мистер Мартин Кософф, ваш
вундеркинд. Три по английскому, два по истории.
Воинственность Мартина как рукой сняло, он моментально сник. Мне захотелось
подойти к нему и обнять, но я знала, что отец тогда еще пуще разъярится.
— Господи, — выдохнул Мартин. Он прислонился к дверному косяку,
закрыл глаза, и лицо у него сделалось совсем несчастным. — Если все
дело в этом, почему ты мне просто сразу не сказал?
— Ну вот, я сказал, — ответил отец. — И дальше что? Пойдешь
исправлять оценки?
— Подожди, папа, — вмешалась я. — Сядь-ка. Успокойся. Внизу
ведь слышно, как ты кричишь.
— Ну и что? — возмутился отец. — Мне стыдиться нечего.
— Эйб, — сказала мать. — Пожалуйста, сядь. Ты себя до
приступа доведешь.
Мартин рухнул на стул, оперся на стол локтями и спрятал лицо в ладонях.
— Позаботься лучше о своем сыночке, — с издевкой ответил
отец. — А то он устал бездельничать целыми днями.
Я села к столу рядом с братом. Он поднял голову и посмотрел на меня.
— Я же тебе рассказывал про экзамен по истории, — тихо сказал
он. — Этот недоумок целый семестр вещал о греках, а на экзамене дал
письменную про римлян.
Я кивнула.
— Интересно знать, кого это ты называешь недоумком? — раздался за моей спиной голос отца.
Мартин весь напрягся.
— Эйб! — сказала мать.
— Это, между прочим, уважаемый человек, — нарочито медленно
выговорил отец. — С высшим образованием. И работу имеет приличную.
Раньше, когда ему казалось, что кто-то из этих высокообразованных педагогов
меня недооценивает, он высказывал о них другое мнение.
— Так кто недоумок? И кто болтается по городу и опаздывает на два часа
к обеду, как будто у матери без того мало забот?
— Это ничего, Эйб, — сказала мать. — Руфи тоже ведь
собиралась задержаться.
— Ничего! Он об тебя ноги будет вытирать, а тебе все ничего!
— С этого и началось? — спросила я Мартина.
Он растерянно кивнул.
— Вот-вот, — сказал отец, — спроси у сестры, что тебе делать.
Мужчина!
Я спиной почувствовала, что он приближается к нам. Мартин встал и
прислонился к стене. Я повернулась к отцу:
— Папа, пойдем погуляем. Прошу тебя. Мне надо с тобой
поговорить. — Я видела, что Мартин, словно загнанный зверь, бочком
пытается проскользнуть в нашу комнату.
— Полюбуйтесь на него, — продолжал издеваться отец. — Что,
сестренка не может помочь? Как же так? Ты же у нас такой самостоятельный
мужчина: и плаваешь, и играешь в баскетбол и в разные другие болы...
Мартин пятился к двери комнаты. Отец наступал, я старалась остановить его,
но сумела лишь ненадолго удержать. В комнате было темно, только из кухни
проникал слабый свет.
— Руфь, — попросил брат дрожащим голосом. — Не впускай его в
комнату.
— Что такое я слышу? — взревел отец. — Это чей дом, по-
твоему?
— Руфь, — повторил Мартин, опираясь о стол. — Руфь, лучше
останови его. — Его фигура отчетливо вырисовывалась на фоне темного
окна в обрамлении цветочных горшков.
— Руфь, — передразнил отец злобным фальцетом, — помоги, спаси
меня, Руфь.
Я держала отца за руку, но казалось, меня саму держит какая-то сила.
Разрывает на части. Пополам — между ними обоими. Я не успела сообразить, что
Мартин собирается делать: он резко обернулся, схватил первый попавшийся под
руку горшок и швырнул его в отца; сначала я услышала громкое проклятие,
когда горшок пролетел рядом с отцом, задев его плечо, потом грохот — горшок
разлетелся вдребезги, ударившись о дверной косяк, и осколки вместе с землей
рассыпались по полу.
— Эйб! — отчаянно закричала мать, бросаясь к нему. Он стоял не
двигаясь. Брат тоже застыл на месте.
— Мартин! — плачущим голосом сказала мать. — Что ты наделал?
— Папа, — спросила я, — ты как? В порядке?
— Эйб, подойди к свету, я посмотрю, — всхлипнув, сказала мать.
Ошеломленный, он позволил развернуть себя и вывести в кухню. Ни Мартин, ни я
не могли пошевелиться, пока мать суетилась вокруг отца, поила его водой и
потом увела в спальню. Только тогда Мартин шатаясь подошел к кровати и упал
на нее лицом вниз. Мать почти сразу вышла из спальни, поставила чайник на
огонь, достала жестянку с чаем. Я стояла в дверях, но мы избегали смотреть
друг на друга. Пока вода закипала, она принесла щетку и совок. Я отобрала их
у нее, подмела мусор и выбросила его в ведро у раковины. Мать заварила чай и
понесла чайник, стакан и ситечко в спальню. Я убрала совок и щетку. Она
вернулась за ложкой и ломтиком лимона. Войдя в спальню, она плотно прикрыла
за собой дверь.
Я подошла к стене, чтобы выключить свет, и заметила на полу под стулом
открытки. Подняла. Их оказалось не две, а четыре. Одна была адресована мне;
я получила свою пятерку у профессора Робинсона. Две — те самые — для Мартина
и третья ему же, о которой отец не упомянул, — с четверкой с плюсом по
экономике. Я выключила свет и ощупью прошла в комнату, по дороге засунув
открытки в свой ящик, затем подошла к кровати Мартина, присела на край и
почувствовала, что он весь дрожит. Я обняла его, положила голову ему на
плечо и прижалась щекой к насквозь мокрой дешевой рубашке. Он долго не мог
успокоиться. Наконец повернулся на бок. Я провела ладонью по его лбу — он
был мокрый, мокрыми были щеки, уши, подушка.
— Ну-ну, мой маленький, — прошептала я.
— Я ходил сегодня в школу с ребятами, — сказал он, и голос у него
тоже был как будто мокрым и прерывался, — специально, чтобы узнать,
отправили ли уже открытки с оценками. Мой профессор по экономике — у меня
четыре с плюсом по экономике, но именно этой открытки он не заметил, —
так вот, он как раз собирался их отправить, и кто-то из ребят заговорил с
ним, а потом он спросил, не подвезти ли кого-нибудь из нас до Бруклина.
Оказывается, у него в заливе яхта стоит. И взял нас с собой, всех четверых.
У него там две удочки, он ловил одной, а мы по очереди — другой. Сэмми
Мейера укачало, и он растянулся на палубе, а мы бросали рыбин прямо на него.
Так здорово было! Нам не хотелось возвращаться, и, когда стемнело, мы
сложили удочки и просто разговаривали. Я даже не помню о чем. Здорово. Домой
совсем не хотелось.
Я почувствовала, что он снова начинает дрожать, крепко прижала его к себе, и
через некоторое время дрожь прошла. Потом его дыхание стало ровным, и,
убедившись, что он уснул, я разделась и легла в постель.
Я забыла завести будильник, и утром меня разбудила мать, Сельма хотела взять
две недели из своего месячного отпуска в июне, пока я не уехала, и я должна
была работать полный день. Постель Мартина была уже убрана. Я вопросительно
взглянула на мать, когда та вошла в кухню. От нее я узнала, что брат ушел из
дома очень рано, — она слышала.
Так целых несколько дней я его почти не видела. Казалось, он избегает и
меня, и родителей. Отца тоже не было видно. Он ужинал после работы у себя, а
не в кухне. Мы обходили друг друга, словно призраки в старом доме. На
следующий день после скандала я ночевала у Теи. А через день, вечером, перед
тем как идти домой, поднялась наверх к Ландау и попросила миссис Ландау
передать Дэвиду, что я прошу его спуститься к нам. Миссис Ландау, поджав
губы, уведомила меня, что, во-первых, ее сына нет дома, а во-вторых, жить в
доме стало совершенно невозможно из-за некоторых жильцов, которые устраивают
ужасный шум. Я спустилась вниз и постояла немного на нашей площадке,
стараясь взять себя в руки, чтобы не объяснять матери, отчего я так
взбудоражена. Но мать сидела склонившись над штопкой, с заплаканными
глазами; оказалось, что миссис Ландау два дня с ней вообще не разговаривала,
а на третий, когда они встретились у мусорного бака во дворе, заявила, что
наша семья позорит весь дом.
— Да это же курам на смех! — Мне хотелось ее утешить. —
Подумать только, мы позорим весь дом! Может, хотя бы тараканы возмутятся и
наконец съедут.
— Руфи, — с упреком сказала мать, но все же на ее лице
промелькнула улыбка.
— Миссис Берта Ландау. Ее величество супруга Продавца соленых
огурцов...
— Ш-ш-ш, Руфи. Могут услышать.
— ...
...Закладка в соц.сетях
