Жанр: Любовные романы
Стремглав к обрыву
...вери, и, стягивая платье через голову, я услышала, как в
комнату вошел Дэвид. Когда я сняла платье и открыла глаза, он лежал,
вытянувшись на моей кровати поверх одеяла.
— Чувствуй себя как дома, — шутливо заметила я.
— Моя мать говорит, что женщины специально носят черное белье, чтобы
пореже его менять, — ответил он.
— Когда я в следующий раз соберусь к вам в нижнем белье, надену белое.
Он кивнул с серьезным видом. Я стояла посреди комнаты слишком далеко, чтобы
он мог дотянуться до меня, с платьем в руках, которое мне нужно было
повесить.
— Чего ты скромничаешь? — спросил он. — Ты же слышала, я
закрыл дверь на засов.
Помню, я ответила:
У этой комнаты есть одно достоинство: тут всегда темно
.
Я не знаю, в котором часу он встал, вытащил из-под меня одеяло, укрыл меня и
ушел. На следующее утро я чувствовала себя как обычно, но на работе, пойдя в
туалет, обнаружила, что начались месячные, и настроение у меня резко
испортилось — не знаю почему.
Глава 2
Не мне решать проблемы добра и зла. Но интересно, как люди
ухитряются видеть только то, что им хочется. Предположим, я дурно поступила,
выйдя замуж за Уолтера, но почему же он не замечал злого начала во мне
раньше? Я не говорила, что люблю его. Если это не насторожило его до брака,
почему он так страдал потом? Почему его все больше задевало то, что я не
вышла бы за него замуж, не будь он богат? Я виновата ничуть не меньше, чем он: вроде не дура, а сделала этот
шаг, не подумав как следует. Как-то я напомнила ему, что, принимая его
предложение, ни словом не обмолвилась о любви. Он в свою очередь немедленно
возразил мне, что обещание любить мужа — это часть брачной клятвы. Мне даже
показалось, он ждал этого разговора и заранее к нему подготовился. Сами эти
слова или напыщенность, с которой он их произнес, чтобы подчеркнуть мою
вину, обозлили меня, и я спокойно выговорила ужасную фразу — самую ужасную
из всех: Прекрасно. Но я ведь обещала еще и подчиняться тебе. Приказывай —
я все выполню
. Бог свидетель, у меня было больше возможностей узнать мужчину, за
которого я вышла замуж, чем у многих других женщин. Я наблюдала за Уолтером
Штаммом и его семьей на протяжении всего того первого лета. И ничего не
вынесла из этих наблюдений, кроме возросшей ненависти к Хелен Штамм. В тех
редких случаях, когда он приезжал без нее, мы вели себя как школьники во
время каникул: делали, что хотели, ели, когда были голодны, и дурачились,
словно беззаботные дети, до тех пор, пока Лотта, услышав что-нибудь
нелестное о матери, не вставала на ее защиту, и это отрезвляло нас. Я думала
лишь о том, как хорошо было бы освободиться из-под власти Хелен Штамм, как
прекрасно прошло бы лето, если бы мне никогда больше не пришлось услышать,
как она советует мне подольше заниматься с Борисом, потому что погода
портится; или велит Лотте позвать отца из сада, потому что обед остывает;
или сообщает мужу, как только он входит в дом, что он перегреется, если не
снимет свитер. Тогда я, должно быть, ошибалась, полагая, что она готова
пресечь любую его инициативу; возможно, ошибаюсь и сейчас, думая, что она бы
ее приветствовала. Видимо, я стала ощущать свою связь с этой несчастной
женщиной — связь, которой на самом деле не существует. Но почему же я не замечала, что, когда Хелен Штамм забывала дать
мужу команду, он сам спрашивал ее, что ему делать? Мистер Штамм не умел водить машину. Когда они с женой ездили вместе, за
рулем была она. В других случаях, когда ему, например, требовалось осмотреть
какой-нибудь дом, вести машину приходилось одному из молодых служащих его
агентства по торговле недвижимостью. Когда мы ехали на озеро, мистер и
миссис Штамм сидели на переднем сиденье. Сидя сзади между Лоттой и Борисом,
я с удовольствием вспоминала, как вздрогнул их старый величественный лифтер,
открыв дверь лифта и увидев миссис Штамм во всем великолепии: в ярко-красной
блузке и джинсах в обтяжку с застежкой спереди.
А накануне вечером мы с Дэвидом долго бродили по улицам и потом почти до
утра пытались отыскать местечко поудобнее между Томпкинс-сквер и Вашингтон-
сквер. Сейчас я чувствовала себя совершенно измученной и с облегчением
закрыла глаза еще и потому, что ощущала странную неловкость. Лотта очень
вежливо пресекла все мои попытки завести разговор: да, в такой день приятно
ехать в машине; нет, ей не жаль, что кончились занятия; да, на озере есть
девочки ее возраста. Но как только я исчерпала свой запас бессмысленно-
вежливых вопросов, она с радостью замолчала, и это демонстративное молчание
было мне неприятно. Я открыла глаза и стала незаметно ее рассматривать.
Хвостик на затылке. Спокойное, ничем не примечательное хорошенькое личико.
Розовая кофточка и чистые, отглаженные голубые джинсы. Руки свободно лежат
на коленях. Типичная американская девочка, здоровая и рассудительная. Только
вот почему она не болтает обо всяких пустяках, не надувает губки — не делает
ничего, что так свойственно подросткам моей юности? Вряд ли дело только в
том, что она из богатой семьи. Я помню семнадцатилетних однокурсниц по
Хантеру, далеко не бедных и, наверное, значительно более счастливых, чем я,
но ни одна из них не проявляла такого безразличия ко всему окружающему. Я
снова закрыла глаза, сказав себе, что глупо из-за этого переживать.
Я проснулась от толчка, когда машина свернула с шоссе и затряслась по
проселочной дороге, ведущей к дому, и осмотрелась. С обеих сторон тянулся
густой лес. Сделав еще один поворот, лесная дорога неожиданно вывела на
большую лужайку, которая простиралась до берега озера. Собственно говоря,
там был не один, а целых два дома, выкрашенных в белый цвет, с зеленым
бордюром. Большой дом стоял на гребне холма и был окружен верандой с
навесом; маленький, больше похожий на однокомнатный коттедж, — ярдах в
двадцати от большого, почти у самого леса. Дорожка из гравия вела к
маленькому дому и стоянке для машин.
Миссис Штамм подогнала туда машину, вышла и открыла багажник. Мистер Штамм —
в безукоризненном сером костюме и белой рубашке с шейным платком, —
Борис, Лотта и я подошли к ней.
— Пожалуй, лучше сразу захватить весь багаж. — Она подала мне
трехдолларовый ранец, а сама взяла саквояж. — Лотта и ты, Борис,
возьмите продукты, а если ваш отец поднимет один из больших чемоданов, мы
сможем унести почти все.
Я прошла за ней по выложенной камнем дорожке к боковому входу, остальные шли
следом. Она открыла дверь и вошла в дом. Однажды я обедала во французском
ресторане, где нужно было пройти через кухню, чтобы попасть в зал. Но до сих
пор мне не приходилось видеть ничего похожего на кухню Штаммов. Это было
громадное, выложенное кафелем помещение с длинными деревянными столами и
навесными полками почти до потолка; с крючков свешивались начищенные до
блеска кастрюли и сковородки. Было приятно просто стоять и смотреть на все
это, и я в первый раз по-настоящему обрадовалась, что согласилась у них
работать. Борис и Лотта поставили плетеную корзину с продуктами на стол и
скрылись в глубине дома. Мистер Штамм с чемоданом в руке прошел за ними, и я
услышала, как они поднимаются по лестнице.
— Под кроватями наверняка шестимесячные залежи пыли, — сказала
Хелен Штамм, — зато кастрюли блестят, потому что миссис Банион обожает
их чистить. Давайте поднимемся наверх, Руфь, я покажу вам вашу комнату.
Проходя по коридору, я успела рассмотреть столовую и гостиную. Городская
квартира Штаммов была выдержана в строгом стиле; здесь же обстановка была
по-деревенски непритязательной. Дорогие антикварные столы плохо сочетались с
простенькой ситцевой обивкой мебели и плетеными ковриками на полу и,
казалось, смущались, понимая это. (Позднее я научилась отличать плохой
дизайн от хорошего. Но в то время мне не приходило в голову, что кто-то
может пользоваться услугами дизайнеров, хотя прекрасно знала о существовании
такой профессии: почти половина моих однокурсников выбрала специальность
художник по интерьеру
. Я не могла предположить, что Хелен Штамм с ее
уверенностью в себе может пригласить чужого человека, чтобы он обставил ее
дом. Казалось, я приняла как должное противоречие между откровенно плохим
вкусом, с которым она одевалась, и элегантным, строгим стилем, царившим в ее
квартире. Лишь через много лет я рискнула допустить мысль, что она побоялась
бы сама выбирать мебель.) Мы поднялись по лестнице и прошли через просторный
холл мимо открытой двери в ее спальню (сочетание оранжевых и коричневых
тонов, две широкие кровати с латунными спинками), где у окна неподвижно
стоял мистер Штамм; мимо двери в комнату Бориса (зеленое с коричневым,
узенькая кровать) и мимо закрытой двери, ведущей, как она сказала, в комнату
Лотты. Моя комната находилась в конце коридора. Обои с цветочками, кровать с
металлической спинкой, плетеный, как и во всем доме, ярко-голубой ковер.
— Платяной шкаф, — сказала она, указывая на одну из дверей. —
Ванная комната. Она одна на две спальни, но во второй комнате никого не
бывает, кроме редких гостей.
Чтобы сразу же не ринуться осматривать ванную, я подошла к окну и уставилась
на лес и озеро причудливой формы.
— Вы не выражаете особого восторга, — заметила она с иронией.
— Извините, — ответила я. — Очень красивая комната.
Я... — Но я не смогла сказать ей откровенно, о чем я подумала.
— Здесь только душ, — продолжала она. — Если вы предпочитаете
принимать ванну, можно пользоваться другой ванной комнатой, напротив.
У нас дома нет ванны, миссис Штамм. Даже ванной комнаты нет.
Только душевая кабинка в кухне и туалет в общем коридоре. Кроме нас, им
пользуется сосед, глубокий старик, с которым мы никогда не встречаемся, и
вас, наверное, позабавит, что, прежде чем уйти с работы или еще откуда-
нибудь, где мне случается бывать, я захожу в туалет, чтобы лишний раз не
входить в нашу старую, сырую, вонючую каморку, которую моя мать, несмотря на
все усилия, не может поддерживать в приличном состоянии.
— Спасибо, — ответила я. — Вы очень любезны.
Она объявила, что идет готовить обед, а я могу спуститься в столовую, как
только услышу колокольчик, или раньше, если захочу. Она вышла, и я закрыла
за ней дверь. Еще раз обвела взглядом комнату — обитое ситцем кресло,
кленовый стол в углу. Комната была намного просторнее той, в которой обитали
мы с Мартином. Я открыла шкаф — вешалок оказалось значительно больше, чем у
меня платьев. В ванной, у желтой кафельной стены, висели на вешалке пушистые
полотенца. Я вернулась в комнату и села в кресло. Через некоторое время
зазвенел колокольчик, но я не сразу осознала, что пора идти в столовую. Мне
хотелось как можно дольше не выходить из комнаты. Затем я сообразила, что
зовут к обеду, и зашла вымыть руки. Раздался стук в дверь.
— Кто там?
— Борис. — Его тихий голос, еще не начавший ломаться, был едва
слышен.
Я повернула ручку и открыла дверь.
— Мама просила передать, что обед готов.
— Я слышала колокольчик. Просто задержалась в ванной. Мыла руки.
Он стоял на пороге, не зная, ждать меня или идти вниз.
— А до этого я просто сидела в кресле и смотрела по сторонам. Наверное,
я веду себя глупо.
Он неуверенно улыбнулся.
— У меня никогда не было своей комнаты, — объяснила я. Он недоумевающе уставился на меня.
— Я живу в одной комнате с братом.
— Как это? — Неведение иностранца.
— У нас очень маленькая квартира.
Он смотрел на меня как завороженный.
— Поэтому мне здесь так нравится.
Он кивнул.
— Пожалуй, нам лучше спуститься в столовую.
Он снова кивнул. Я вышла из комнаты и закрыла дверь.
— Вы играете в теннис? — спросил он, неожиданно обернувшись ко
мне.
— У меня никогда не было на это времени, — серьезно ответила
я. — Но я бы хотела научиться.
— Я могу вас научить. Мистер Барнет, у которого дом на той стороне
озера, — папин друг. Мы все время играем на его корте.
— Чудесно, — ответила я.
Еда была превосходная — первая из многих трапез, на фоне которых кулинарные
импровизации моей матушки навсегда потеряли бы для меня всякую
привлекательность, если бы еще задолго до того я не отвергла их по
принципиальным соображениям. Беседу поддерживала в основном Хелен Штамм,
обращаясь ко всем по очереди. С мужем она обсудила, что надо сделать в доме;
с Лоттой и Борисом гадала, кто из соседей уже приехал на лето. После чего
принялась за меня:
— Скажите, Руфь, у вас уже есть план занятий с Борисом? Или вы
считаете, что прежде ему следует немного отдохнуть?
— Я просматриваю книги, которые вы мне дали. Но, разумеется, нельзя
планировать ничего определенного, пока мы не начнем занятия.
— Разумно.
Премного благодарна. — Я предполагала, что мы начнем не раньше понедельника, —
продолжала я.
— То есть не раньше, чем я уеду. Боитесь — буду вам мешать?
— Отчасти да. Но главным образом из-за того, что всем необходимо
освоиться. Я не уверена, что Борис сможет думать об уроках в первые два дня.
— У вас правильный подход, Руфь.
— Вот уж не думала, что у меня есть какой-то особенный подход.
— Есть. Зато нет чувства юмора.
— А может, — ответила я, краснея, — все дело в том, что вам
кажется забавным одно, а мне другое.
— Вот именно. Мне, например, вы кажетесь очень забавной. Я настолько
смутилась, что уже не могла думать ни о чем, кроме своего смущения. Ни о
том, что напряженные словесные поединки, которые она так любила, доставляют
ей почти чувственное наслаждение. Ни о том, что в ее словах есть правда.
Я научилась относиться к себе с юмором значительно позже, а в то лето она,
безусловно, была права. Мне присуща ирония, имеющая так же мало общего с
истинным чувством юмора, как избитое причитание домашней хозяйки, что стоит
ей в кои-то веки вырваться из дома — обязательно хлынет дождь. Я была
убеждена, что борюсь с судьбой, и мне не приходило в голову, насколько
абсурдна подобная борьба. Но трудно оставаться спокойным и равнодушным, пока
теплится хоть малейшая надежда на победу.
Я редко видела Уолтера Штамма в те первые дни. За столом он держался
вежливо, но отчужденно; все остальное время или читал на веранде, с которой
открывался вид на озеро, или уплывал на одном из трех катеров, стоявших у
причала, или гулял в лесу, один или с Борисом, Лотта тоже большую часть дня
проводила вне дома, как правило с подружкой, жившей в одном из домов по
соседству. Миссис Штамм всегда была чем-нибудь занята: то готовила еду в
кухне, то носилась по дому, расставляя книги и разбирая документы. Несколько
раз я разговаривала с Борисом; казалось, он ко мне неплохо относится: когда
никто не видел, он приходил ко мне в комнату. В воскресенье после завтрака я
наконец распаковала коробку с вещами Лотты, которые Хелен Штамм отдала
мне, — большинство оказалось моего размера. Там были платья, брюки и
блузки, которые, похоже, надевали всего раз или вообще не надевали,
купальный костюм, который казался значительно новее моего выгоревшего
черного. Некоторые вещи выглядели поношенными, и я отложила их для внуков
миссис Банион — из гордости, которая до знакомства с Хелен Штамм не
проявлялась так остро и болезненно.
Штаммы уехали в воскресенье вечером, когда Борис уже спал, а Лотта читала в
своей комнате. Мне выдали будильник, и я, по настоятельному совету Хелен
Штамм, поставила его на семь часов, чтобы приготовить завтрак для Бориса и
Лотты. Я долго не могла уснуть, но это было даже приятно. Этакая окруженная
роскошью бессонница на мягкой постели, в красивой комнате, овеваемая легким
свежим ветерком. Прежде я никогда не спала на тонких перкалевых простынях.
Сколько ни гладь грубые дешевые простыни, им далеко до перкалевых.
На следующее утро я проснулась около шести от яркого солнца, заливавшего
комнату, потому что вечером не сообразила опустить штору. Лежа на кровати
под тремя одеялами, в первый раз за всю жизнь действительно одна в комнате,
я подумала о том, что окунулась в невероятную роскошь.
Мне даже не хочется, чтобы здесь вдруг очутился Дэвид. Эта мысль неожиданно пришла мне в голову — каким-то образом она была связана
с предыдущей — и так же быстро исчезла, пока я разглядывала кленовый комод,
такой обычный и такой красивый в теплом солнечном свете.
Сейчас мне здесь не нужен никто. Совсем никто. Я подумала, что Лотта и Борис еще, наверное, спят и я успею побродить по
дому. Если захочу.
Потом я начну скучать по Дэвиду и буду рада, если он сможет
приехать. Но не сейчас. В семь я выключила будильник и заставила себя встать, хотя солнце еще не
согрело комнату, а я спала без пижамы, впервые после того, как отец, когда
мне исполнилось пять, а Мартину четыре, заявил, что мы уже слишком взрослые,
чтобы видеть друг друга без одежды.
Первая неделя была самой счастливой. Возможность уединиться, которой я
никогда не имела и которой наслаждалась теперь, красота природы, жизнь без
особых проблем создавали ощущение покоя, незнакомое мне прежде. Отношения с
Борисом складывались очень удачно: я специально начала занятия с арифметики,
которую он знал лучше всего. Вопросы — проще некуда: равны ли шестью семь и
семью шесть; что больше — одна четвертая или одна восьмая; сколько унций в
фунте, четвертаков в долларе, никелей в двадцати пяти центах? Он отвечал
медленно, но всегда правильно, и после этого мы перешли к более сложным
задачам. Первые несколько дней мы совсем не занимались английским и я
задавала лишь самые легкие вопросы по истории и географии, поэтому, когда мы
наконец принялись за чтение, он не боялся показаться глупым.
Я опасалась, что из-за своей неопытности не сумею помочь Борису с чтением: я
ведь не знала, какие именно у него затруднения, потому что Хелен Штамм
говорила лишь о его слабых способностях. Но как только мы начали читать, я
поняла, что дело не в плохих способностях, а в неумении сосредоточиться.
Когда Борису не надо было решать математическую задачу или напряженно о чем-
то думать, его мысли словно отталкивались от лежавшего перед ним текста и
разбегались в разные стороны.
Иногда, чтобы вернуть его к тексту, я спрашивала, о чем он прочел, и он без
труда отвечал, просмотрев отрывок еще раз. Но часто он не мог ответить на
вопрос, и я не принуждала его; мы пропускали отрывок и начинали говорить о
чем-нибудь другом, и вдруг оказывалось, что он знает ответ.
Мои педагогические успехи с Борисом объяснялись даже не тем, что именно я
делала, а тем, как я к нему относилась. Да я и не делала ничего особенного.
Мы просто читали и разговаривали. Ему нравилось читать, если я находилась
поблизости, особенно если удавалось найти два экземпляра одной книги и мы
читали ее одновременно. Обычно мы сидели в разных концах дивана, подобрав
под себя ноги, вполоборота друг к другу, и, окончив страницу, я не
переворачивала ее, а ждала его, делая вид, что читаю. Иногда, укрывшись за
книгой, тайком рассматривала его милое, серьезное лицо. Особенно, пока мы
читали
Тома Сойера
. Он ни разу не улыбнулся во время чтения, но часто
смеялся, когда мы потом вспоминали разные эпизоды, и мне кажется, не только
ради того, чтобы сделать мне приятное.
Стояла хорошая погода, и после завтрака мы обычно ходили купаться к причалу.
Иногда встречали там Лотту, но чаще она болталась у причала Лойбов со своей
подругой Ниной. Я познакомилась с Ниной (Ники — так обращались к ней
подружки и кое-кто из взрослых) и ее родителями в первые же дни после
приезда. Родители мне не понравились. У Мэнни Лойба была неприятная манера с
невинным видом задавать каверзные вопросы, и не сразу можно было сообразить,
что он просто-напросто лезет не в свое дело. Его жена, Пенни, была лет на
десять моложе; она красила волосы в черный цвет и завязывала на затылке
хвостик, думая, вероятно, что так она кажется лет на двадцать моложе. Их сын
был немного старше Бориса. Приятный, общительный мальчик с массой друзей,
который и Бориса иногда принимал в свою компанию. Я не могла понять, почему
Лотта дружит с Ниной; она могла бы найти подружку и получше. Нина была
несколькими месяцами младше Лотты, но из-за рыжих крашеных волос и
вызывающего кокетства казалась совсем взрослой. Маленькая, аппетитная
потаскушка, похожая на преждевременно созревший фрукт, который уже тронут
гнилью. Именно Нина перезнакомилась со всеми воспитателями в лагере для
мальчиков на противоположном берегу; именно с Ниной Лотта исчезала на целый
день, не предупредив меня; нахальство Нины выбивало меня из колеи сильнее,
чем холодная отчужденность Лотты или безапелляционная, властная манера ее
матери.
Но я старалась не поддаваться эмоциям. В то лето я научилась многому из
того, что входит в традиционный набор навыков для обеспеченных людей. В
школе я играла в волейбол и баскетбол; теперь принялась осваивать теннис под
руководством Бориса и его отца. И гольф — под руководством Хелен Штамм,
которая иногда брала меня с собой в клуб. Мы с Мартином учились плавать в
грязной луже в Брайтоне; теперь, на озере Квантог, чистом и спокойном, я
поняла, какое удовольствие можно получать от воды, если ты богата. Я
научилась кататься на водных лыжах, управлять катером и освоила азы
парусного спорта. Приобрела множество полезных умений
для гостиной
:
научилась прилично смешивать коктейли, неплохо играть в бридж, усвоила тон
доброжелательной снисходительности в общении с миссис Банион. Начала курить.
Хелен Штамм держала сигареты в кладовой, и к концу второй недели я не
устояла перед искушением и взяла пачку. После этого я регулярно таскала у
нее сигареты, но, хотя она не раз предлагала мне воспользоваться ее
запасами, курение оставалось моим тайным пороком. Будь я способна осознать
всю нелепость своего поведения, я не пряталась бы у себя в комнате, как
восьмилетний мальчишка, который уединился, чтобы обследовать некую недавно
обнаруженную и страшно занимающую его особенность своего организма.
И наконец, я ела. Больше, чем за всю свою жизнь до того и, пожалуй, после.
До отвала наедалась за завтраком, обедом и ужином и перекусывала в
промежутках. Поглощала фрукты и сыр из набитого едой холодильника,
сухофрукты и орехи из огромной кладовой, печенье из больших керамических
банок на кухне. Ела столько, что за лето прибавила в весе восемь фунтов,
несмотря на то что много двигалась. Пришлось две недели голодать, чтобы
влезть в свои старые платья.
Мартин приехал через неделю, в свой выходной. Жаловался на плохое питание и
тяжелую работу, но выглядел прекрасно и признался, что играет в баскетбол,
по нескольку часов в день купается и загорает, а заботливые дамы из
отдыхающих тайком подкармливают его. Когда он явился, мы с Борисом
заканчивали утренний урок. Мы переоделись и отправились купаться. Борис
поначалу стеснялся Мартина, но пришел в полный восторг, когда тот,
разбежавшись, нырнул и проплыл ярдов двадцать под водой.
Он попросил Мартина научить его нырять, и брат тут же этим занялся. Я
наблюдала за ними и вдруг заметила, что Нина и Лотта, загоравшие на плоту,
вытягивают шеи, чтобы посмотреть, кто это с нами. Скоро любопытство взяло
верх: они подогнали плот к причалу Лойбов и через несколько минут появились
сами. Вернее, появилась Нина, а Лотта держалась позади. Я представила им
Мартина. Он вежливо поздоровался, но из воды не вышел.
Они крутились возле нас целый день и не давали поговорить. Меня забавляло и
одновременно раздражало изменившееся отношение Нины ко мне. Нахальство
сменилось дружелюбием, как только она убедилась, что вблизи Мартин выглядит
не хуже, чем издалека. Вечером, когда она пригласила всех — и меня в том
числе — покататься на катере, я почти поверила в ее искренность. Даже Лотта
вела себя иначе; стала менее отчужденной, словно примирилась с моим
существованием, обнаружив, что у меня есть красивый брат, который хорошо
плавает, умеет нырять и не умирает от смущения, когда две шестнадцатилетние
девицы из богатых семей строят ему глазки.
— Приезжай еще, — сказала я, провожая его после ужина. — Ты
очень способствуешь росту моей популярности.
Но в следующий раз он приехал не один.
Был холодный дождливый четверг. Мы не стали включать отопление, а разожгли
камин в гостин
...Закладка в соц.сетях
