Жанр: Любовные романы
Стремглав к обрыву
...удивляясь тому, что
принять его помощь мне намного легче, чем помощь его жены, хотя я знала, что
все решения исходят от нее.
Он откашлялся:
— Вам звонила подруга, кажется, ее зовут Тея? Сказала, что сегодня
пойдет к вашим родителям или к Ландау, а Дэвид навестит вас здесь. Сама она
придет завтра, после похорон.
— Почему она считает, что я не пойду на похороны? — спросила я,
хотя и не вспомнила до этого о похоронах.
— Возможно, она думает, что вам не позволят.
— Не может быть, — вздрогнула я.
— Простите, я не хотел... Хелен рассказала мне о...
— Он не сделает этого, — сказала я. — Не посмеет. Уолтер
Штамм не ответил.
— Это же похороны моего брата, — продолжала настаивать я.
Он кивнул, явно испытывая неловкость.
— Они могут не разговаривать со мной, если не хотят, но не могут же они
запретить мне пойти туда!
— Хелен говорит... — начал он и осекся. — Хелен показалось,
что ваш отец несколько... неуравновешен. Я имею в виду сейчас. Трудно
предположить... что именно... он может...
— Вы не понимаете, — безо всякой связи сказала я. — Вы не
знаете, насколько мы близки... были близки... отец и я. Мы были как... Все
хорошее, что было у меня в детстве, связано с отцом. Он водил меня везде,
дарил подарки. Любил меня больше, чем Мартина, из-за этого я чувствовала
себя виноватой, но ничего не могла поделать, его не изменишь. Вот почему все
это так... жутко.
Жутко. И необъяснимо. Этого не может быть! — Это для меня страшнее, чем смерть Мартина. Понимаете?
— Думаю, да.
— Я хотела ему объяснить, но он не слушал. Вы не представляете,
насколько мы были близки.
— Возможно, представляю. Он вырастил прекрасную дочь. — Он все еще
чувствовал себя неловко, но жалел меня, и мне стало стыдно за то, что я
взваливаю на него свои беды.
— Он так не думает, — ответила я. — Наоборот, он... — Но
я не могла сказать ему, что отец обвинил меня в смерти Мартина. Наверное, я
боялась, что стану ему неприятна, если он узнает хотя бы частицу правды о
моей прежней жизни. Я до сих пор думаю, что не ошибалась тогда.
Мы допили виски, он пошел принять душ и переодеться, а я — спать. Меня
разбудила Фернет и сообщила, что звонил Дэвид и что через полчаса он будет
здесь.
Я ждала его в библиотеке, все еще в розовом Лоттином халате, потому что не
было сил переодеться. Пока я там сидела, вернулись Борис и Лотта; она быстро
прошла мимо открытой двери, едва бросив на меня взгляд, но Борис подбежал ко
мне и поцеловал.
— Почему вы здесь одна?
— Жду Дэвида.
Он молча встал и направился к выходу.
— Борис, не уходи, пожалуйста.
— Мне очень жаль, что это случилось с Мартином, — сказал он, не
оборачиваясь.
— Не побудешь со мной?
— Мне пора идти спать. — Он исчез.
Раздался звонок. Я пошла открывать, не дожидаясь Фернет. За дверью стоял
незнакомый юноша, наверное, приятель Лотты. У него оказалось какое-то
необычное имя, что-то вроде Брук Карпентер. В прихожей появилась разодетая
Фернет, которая явно собиралась уходить. Я попросила ее передать Лотте, что
ее ждут, и по пути в библиотеку поняла, что сегодня канун Нового года,
поэтому юноша и зашел за Лоттой. В новогодний вечер все стремятся забыть о
реальности, а я готова ухватиться за соломинку, чтобы не потерять связи с
окружающим миром.
Минут через пять пришел Дэвид и принес две картонные коробки, перевязанные
багажными ремнями. Я провела его в библиотеку. Он поставил коробки на пол и
закрыл дверь. Я села на диван. Он сел рядом и обнял меня. Я положила голову
ему на плечо, и мы долго сидели так, не говоря ни слона. Наконец я подняла
голову.
— Тея сказала, что придет завтра после похорон. Он кивнул.
— Почему после? Она думает, что я не пойду? Я вполне могу пойти туда,
просто не буду разговаривать с ними.
— Ты уверена, что хочешь там быть?
— Нет. — Я отвела глаза и уставилась на коробки. — Что в них?
Ты ведь сама знаешь. На что ты еще надеешься? — Твои вещи. Одежда. Книги. Все, что было.
Я кивнула:
— Как говорится, выставили за порог со всеми пожитками. Кто их тебе
дал? То есть кто уложил? Вряд ли мама была в состоянии... Или все-таки мама?
Она не просила ничего мне передать?
Он покачал головой. Я встала, раздосадованная его молчанием.
— К чему такая таинственность?
— Я нашел их на вашей площадке, когда возвращался домой. Похоже, твой
отец вышвырнул все за дверь, как только ты ушла. Твоей матери еще не было
дома. Моя кое-что слышала и кое-что видела в окно.
Не сомневаюсь. — Значит, отец не пустит меня на похороны?
— Нет.
Слезы навернулись мне на глаза.
— Дэвид, если бы ты об этом от кого-нибудь услышал, то есть если бы ты
не знал, что все это правда, ведь ты бы не поверил? Ведь это же дикость?
Он кивнул.
— Я сама до сих пор не могу поверить. Никогда бы не подумала... —
Нет, я не могу тебе сказать. Ты решишь, что я сошла с
ума. — А если я все-таки пойду на похороны? Он не имеет
права прогнать меня.
— Можешь нарваться на неприятность. Он слегка не в себе.
— На похороны ходят не ради удовольствия.
— Ты же сказала, что сама не уверена...
— Не про похороны. Про встречу с ним.
Дэвид снова кивнул.
— Видимо, никто не пытался его переубедить, — с упреком заметила
я.
— Бессмысленно, — спокойно ответил Дэвид. — Говорю же тебе,
он не в себе. Приходит в ярость при одном упоминании твоего имени.
— Прекрасно, — не удержалась я, — надеюсь, это его доконает.
Дэвид не ответил.
— Что молчишь? Осуждаешь меня?
— Я ведь ничего не знаю, Руфь.
— А я думала, знаешь. Ты же сказал, твоя мать все слышала.
— Не все. Слышала, как ты кричала, что Мартин специально убил себя,
чтобы не возвращаться домой.
— А до этого? Она слышала, что он мне сказал до этого?
— Не знаю. Если и слышала, мне не сказала.
— Он... он обвинил меня... — Я снова замолчала. Вдруг Дэвид
подумает, что отец прав? Что это из-за меня погиб Мартин? Я не переживу. Я
могу пережить все остальное, коль уж так случилось. Но если Дэвид будет
считать меня виновной...
— Хочешь выпить? — спросила я.
— Давай.
— Пошли. Выпивка в столовой.
Он взял коробки и пошел за мной в комнату для гостей.
— Мило, — заметил он, оглядевшись. — Ты пока здесь поживешь?
— Может быть. Она сказала, я могу оставаться, сколько понадобится, хоть
до окончания университета. — Мне хотелось, чтобы он понял: я не одинока
в этом мире, обо мне есть кому позаботиться.
— Классно.
Я пожала плечами:
— В смысле денег — да. И вообще, это... Снимать бы я такое не могла.
Только вот тебе придется пробираться ко мне тайком. Если бы я
снимала комнату, нам не надо было бы прятаться. — Ну, так в чем дело? — спросил Дэвид. — Не теряйся.
— А я и не теряюсь. Пошли, поищем что-нибудь выпить. Мы прошли в
гостиную. Штаммы играли в шахматы. Рядом с ним стоял бокал, рядом с нею —
чашка кофе. Я в первый раз почувствовала себя лишней. Мы направились к
выходу, но Хелен Штамм успела нас заметить.
— Входите, молодые люди, присаживайтесь.
— Мы не хотим мешать.
— А вы и не мешаете, я все равно проигрываю. Кстати, Дэвид, вы,
конечно, играете и шахматы. Доиграйте за меня, а я приготовлю всем нам чего-
нибудь выпить.
Она вскочила с кресла, а Дэвид послушно занял ее место. Принесла из кухни
лед, смешала три коктейля. Потом Уолтер Штамм и Дэвид заканчивали игру, а мы
с ней сидели на большом диване и разговаривали о моих занятиях и о том, как
все устроить с Борисом и Лоттой, если я останусь жить у Штаммов. Появился
Борис, который был в гостях у мальчика в этом же доме, и ему позволили перед
сном выпить бокал вина. Лотта с другом вернулась после полуночи, когда мы
играли в слова. Лотта устала, но была очень хороша: с высокой прической и в
черном бархатном платье с широкой юбкой. Они разделись, и Лотта унесла
пальто в гардеробную, не взглянув на меня.
— Как вечеринка, Брук? — спросил Уолтер Штамм.
— Неплохо, сэр, но Лотта не в настроении.
— Это неудивительно.
Уолтер смутился, как будто его вопрос звучал бестактно в данных
обстоятельствах. Но сами эти обстоятельства казались настолько невероятными,
что все остальное воспринималось как должное. Смерть Мартина была не первой,
с которой мне пришлось столкнуться, но она мало походила на другие. Я
помнила смерть дедушки и бабушки; мой дядя по матери погиб во время войны;
моя одноклассница умерла от опухоли мозга. Каждый раз мы подолгу говорили об
умерших, только о них, как будто обыденные разговоры были бы оскорблением их
памяти, откровенным признанием, что жизнь продолжается и ее бурное течение
не оставляет времени для переживаний. Но о смерти Мартина не упоминали.
Говорили о чем угодно — о комнатах, сдающихся внаем, о занятиях и даже о
тряпках. За весь день имя Мартина возникло в разговоре всего два раза: я
случайно произнесла его в споре с Дэвидом, а Хелен Штамм — утром, когда
рассказывала мне о приготовлениях к похоронам.
Интересно, — подумала
я, — говорят ли о нем дома? Скорее всего ему там как раз воздают
должное, а если о ком и не упоминают, так обо мне
.
Лотта вернулась в гостиную, и Хелен Штамм налила ей и Бруку вина. Они
ненадолго присоединились к нам, но играть уже никому не хотелось. У меня
опять стали закрываться глаза, и я вышла из игры задолго до ее окончания. Не
помню, в какой момент Хелен сообщила Лотте, что я пока поживу у них и, она
надеется, подольше. Никогда не забуду, как Лотта прижала руки к груди,
словно в нее вонзили нож, вскочила и выбежала из комнаты.
— Боже мой! — воскликнула Хелен Штамм, нарушив неловкую
тишину. — Кто-нибудь понимает, в чем дело? Руфь?
Я покачала головой — и солгала.
— Она сегодня вообще странно себя ведет, — заметила Хелен. —
Впрочем, в данных обстоятельствах это не удивительно. Она сердится на вас?
— Не знаю. Возможно. — Я взглянула на Дэвида, но он внимательно
изучал содержимое своего бокала. — Наверное, мне лучше с ней
поговорить.
Она кивнула. Стряхнув сонливость, я встала. Прежде чем идти в комнату Лотты,
умылась холодной водой в кухне. Слегка придя в себя, прошла по коридору,
постучала в ее дверь и попросила разрешения войти.
— Входите, — ответила она.
Вид комнаты, как и внешность хозяйки, мало говорил о ее вкусах и
пристрастиях. Приятные обои в цветочек, белые кружевные шторы и кружевное
покрывало на постели, аккуратный письменный стол, удобный стул перед ним,
мягкий голубой ковер на полу, несколько полок с книгами над столом. Все
книги обернуты, словно хозяйка боялась, что названия могут выдать ее
пристрастия случайному посетителю. А может быть, это было сделано и с
намерением украсить комнату. Лотта стояла перед зеркалом со щеткой для волос
в руке; мне показалось, она схватила ее минуту назад, чтобы притвориться
занятой.
— Можно с тобой поговорить?
— Пожалуйста. — И начала расчесывать волосы, не отрывая взгляда от
зеркала.
Я прикрыла дверь и ждала, когда она закончит. Наконец она положила щетку и
повернулась ко мне. Лицо выражало ровно столько же, сколько голубой
купальный халат, в который она успела переодеться. Я мысленно подготовилась
к разговору с ней, но сейчас, взглянув на это спокойное, ничего не
выражающее лицо, забыла, что хотела сказать.
— Ты позволишь мне сесть?
Она пожала плечами. Я прислонилась к дверному косяку.
— Лотта... ты не первый человек, которому я не нравлюсь. Но обычно тот,
кому не нравлюсь я, не нравится и мне. Или я по крайней мере знаю, почему ко
мне так относятся.
Намек на улыбку.
— Мартин тут ни при чем, — сказала я. — Это не имеет к нему
отношения?
Улыбка — если это была улыбка — бесследно исчезла.
— Если из-за того, что я тебе сказала в машине... — Она
прищурилась, удивившись или задумавшись. — Ты думала, я сделаю вид, что
забыла? Притворюсь, что была временно не в себе? Так?
— Да.
— Как видишь, я не забыла. И не стану притворяться, что понятия не
имею, почему у меня это вырвалось. Я знаю почему. Если хочешь, могу тебе
объяснить.
Она опять пожала плечами. Я вздохнула.
— В том-то и дело, Лотта. Это не так уж важно. Ты невзлюбила меня еще
до того, как узнала, что у меня есть брат.
Она не ответила.
— Я угадала?
— Да.
— Почему?
Она резко вздернула подбородок:
— Мы живем в свободной стране.
— Ох, Бога ради, не надо, — раздраженно ответила я. — Я
пришла сюда не для того, чтобы узнать прописную истину.
— Я вас не приглашала.
— Прекрасно. — Я рассердилась и повысила голос: — Ты меня не
приглашала. Ты не хотела, чтобы я пришла. Ты не предлагала мне комнату в
этом доме и не хочешь, чтобы я осталась. Положим, я не останусь. Что дальше?
Если я дам тебе слово, что не буду жить здесь, ты сменишь гнев на милость?
Поговоришь со мной по-человечески?
— Какие у меня гарантии, что вы не останетесь?
— Чего ты от меня хочешь, Лотта? Может, дать тебе расписку? А потом
перекреститься и умереть? За кого ты меня вообще принимаешь? Думаешь, я могу
здесь остаться, когда ты ко мне так относишься? Зачем я тогда пришла бы
говорить с тобой?
— Допустим, я вам поверю. Что дальше? Я коротко рассмеялась:
— Умрем, но не сдадимся, да? Ответа не последовало.
Я вздохнула:
— Ладно, Лотта. Я просто хочу знать, что тебе так не нравится во мне.
— Все.
Я непонимающе уставилась на нее. Такого я не ожидала.
— Все? Она кивнула.
На этот раз я рассмеялась от смущения. Я была готова услышать, что втерлась
в доверие к ее родителям; что подавляла своего брата; что пыталась обманом
завоевать ее любовь. Но такое!
— Как только ты увидела меня, так сразу поняла, что я тебе не нравлюсь?
— Почти, но я еще сомневалась.
— А когда сомнения исчезли?
— На озере.
— Я делала там что-нибудь особенно тебе неприятное?
— Все.
Я растерялась. Впрочем, я всегда терялась в ее присутствии. Судорожно
попыталась восстановить в памяти те первые несколько дней, но не могла
вспомнить ни одного неприятного эпизода.
— Что значит
все
? Я не верю. Так не бывает.
— Тогда зачем спрашивать? — В ее голосе, до сих пор спокойном,
прорезалось что-то детское, появились обиженные нотки.
— Но это же глупо! Тебе не нравится все, что я делаю. Не нравится, как
я чищу зубы? Как держу нож и вилку?
— Все! — выкрикнула она с ненавистью. — Терпеть вас не могу!
Когда вы сюда явились в первый раз, мне не понравилось, с каким видом вы
вошли. Будто это ваш дом. Ни капельки страха или волнения, ничего. Я даже
подумала, что вы мамина подруга.
Почему-то ее слова звучали так знакомо, хотя я абсолютно точно раньше их не
слышала.
— Вот оно что. Я оказалась недостаточно робкой. — Я специально
поддразнивала ее, чтобы она высказалась до конца. Как следователь, который
пытается докопаться до истины.
— Скажете, глупо? Ну и ладно. Мне плевать, говорите что угодно. Все
равно все вранье.
Мне хотелось смеяться и плакать одновременно. Безмятежная малышка Лотта,
такая спокойная, такая сдержанная. Я знакома с ней почти год, а мне и в
голову не приходило, что она меня ненавидит. Сколько раз я пыталась понять,
что в ее отношении ко мне вызвано природной замкнутостью, а что — нежеланием
иметь со мной дело. Неужели этот злобно огрызающийся подросток — та девочка,
с которой мне хотелось бы подружиться, несмотря на разницу в возрасте? И все
это время в ее воспаленном детском воображении складывались образы один
чудовищнее другого! Чем же я ее так обидела? Как будто ничем. Да она и не
упоминала об обидах, если не считать обидным сам факт моего существования, и
уж, конечно, я запомнила бы любое, самое незначительное недоразумение. Если
бы оно было. Но ведь ничего не было!
Но тогда откуда это чувство, словно все, что она говорит, я уже слышала? Ее
ненависть удивила меня — и в то же время не удивила. Ее отношение ко мне
несправедливо, ее поведение почти намеренно жестоко. Но почему же я на нее
не сержусь, не пылаю справедливым негодованием... Она воспринимает меня в
искаженном виде, ничего общего не имеющего с действительностью. А я почему-
то понимаю, что она имеет в виду....
— Извини, — сказала я. — Я не... Я не могу... —
Повернулась к ней спиной и открыла дверь.
— Руфь?
Я обернулась.
— Вы ведь не забудете? — Выражение ее лица резко изменилось: в нем
были страх и упрямство. Словно она боялась меня и все-таки хотела настоять
на своем.
— О чем?
— Вы обещали уехать, если я скажу вам...
Я улыбнулась. Устало — так я теперь улыбаюсь своей пятилетней дочке, которая
не понимает, почему я не хочу еще почитать, когда у меня болит горло. И
молча покачала головой. Лотта вздохнула с видимым облегчением. Я закрыла
дверь и пошла в свою комнату. Включила свет, огляделась и подумала, каким-то
будет мое следующее жилье. Прошла в ванную, умылась. Вытирая лицо, увидела
себя в зеркале. Мне показалось, что мое отражение утратило объемность. Как
рисунок на стене. Я повесила полотенце на вешалку и еще раз взглянула в
зеркало, но не избавилась от наваждения. Похоже, я схожу с ума. Как иначе
объяснить ощущение нереальности происходящего? Что-то со мной не так. Или со
всеми остальными, но это менее вероятно. Отец и я. Хелен Штамм и я. Лотта и
я. И я. Я. Я. Я.
Единственное, что было для меня бесспорно реальным, — это смерть
Мартина. Я даже слишком быстро поверила в ее реальность.
Я вернулась в спальню, легла в постель, но не стала выключать свет: хотела
видеть окружающие предметы. Лежала с открытыми глазами и подозрительно
разглядывала комнату, будто это она против моей воли пыталась погрузить меня
в сон. Раздался стук в дверь и голос Дэвида. Я забыла о нем. Ну и растяпа!
— Входи! — крикнула я.
Он открыл дверь. Уже в пальто и шляпе.
— Прости, Дэвид. Я забыла, что ты здесь. Расстроилась.
— Не бери в голову.
— Лотта очень странная девочка. Я ее не понимаю.
— Что произошло? — Он подошел к кровати.
— Как тебе сказать... Во всяком случае, здесь я не останусь. Не хочу.
Слишком все сложно.
Он кивнул. Я протянула к нему руки, он присел на край кровати.
— Лоттин приятель подвезет меня домой.
— Чего ради?
— Ему по пути. — Он ухмыльнулся. — Угол Одиннадцатой и Пятой
авеню... Старушка ушла спать, Штамм тоже испарился. Мы с мальчиком сидели и
гадали, какого черта вы обе там делаете. — Он замолчал, но мне не
хотелось ему ничего рассказывать. — Неплохой парнишка.
— Я тоже неплохая, — сказала я капризным тоном.
— Ты молодчага. — Он взъерошил мне волосы жестом, который я ужасно
любила.
— Молодчага? Странное слово по отношению ко мне. Что это значит?
— Что ты чертовски хорошо держишься, несмотря на всю эту историю.
— Не уверена. Я как раз лежала и думала, что схожу с ума.
— Забавно, — ответил он, насмешливо улыбаясь. — А мне
показалось, что ты разумнее, чем обычно.
— Куда уж забавнее.
Он наклонился и легонько поцеловал меня в щеку.
— Жаль, что мне не удалось тебя развеселить.
— Попробуй как-нибудь по-другому.
— Не могу. Машина уйдет.
— Ладно, теперь я хотя бы знаю, что тебе дороже.
Он встал:
— Завтра позвоню.
— Лотта злится на меня, — сказала я, чтобы удержать его и не
оставаться в полном одиночестве, — из-за того, что я велела ей
перестать реветь.
— Не понял.
— Из-за Мартина.
— Перестать реветь из-за Мартина? — Он недоверчиво посмотрел на
меня.
— Как тебе объяснить? Я почти потеряла рассудок. Не могла плакать.
Будто окаменела. С той минуты, как я узнала. А тут она. Ревет и ревет без
передышки, как ненормальная. — Я разволновалась и села на
кровати. — Ты меня понимаешь?
— Думаю, да.
— Дэвид, я знала все еще до того, как мне сказали. Я весь вечер хотела
с тобой поговорить об этом и не могла. Они вошли... она вошла — миссис Штамм
— и сказала, что произошел несчастный случай, и я сразу поняла, что он умер.
Еще до того, как она сказала. Я как будто застыла. Ты не представляешь, как
это...
Он снова сел на край кровати:
— Давай-ка ложись.
— Нет, я должна сказать...
— Говори, только ляг.
Я опустила голову на подушку. Протянула к нему руки, он взял их в свои.
— Почему я сразу догадалась? Это так страшно. Я не должна была
догадаться. А потом — я же должна была кричать, плакать, говорить, что это
неправда, и все время плакать, как Лотта. А я будто превратилась в глыбу
льда. Даже заплакать не могла. Пока мы не приехали домой. То есть сюда. Я не
могла выжать ни слезинки, а она ревела так, будто у нее разрывалось сердце,
и все потому, что целых пять ней была в него по-дурацки влюблена.
— Подожди, я сейчас. — Он выпустил мои руки и поднялся.
— Куда ты?
— Скажу парнишке, чтобы не ждал. Я приподнялась на постели.
— Ляг, — приказал он. Я послушно вытянулась под одеялом. — Я
сейчас вернусь. Не вставай.
— Не буду.
Его долго не было, я уже думала — уехал, но потом он вернулся, принес стакан
молока с медом и две таблетки. Я села и выпила молоко.
— Не надо таблеток.
— Лучше прими.
— Я боюсь засыпать. Мне будут сниться кошмары.
— Я посижу с тобой. Не уйду, пока ты не уснешь.
Я проглотила таблетки, задержав дыхание, чтобы не подавиться. Опять легла.
— Ты, наверное, думаешь, что я брежу.
— Не говори глупостей. Я нервно хихикнула:
— Ну да, перестань нести этот бред.
— Слушай, Руфь, тебе сейчас лучше помолчать. Не говори больше ничего.
Потом расскажешь.
— Не уходи.
— Не уйду, если ты замолчишь. — Он укрыл меня... — Закрой
глаза и постарайся ни о чем не думать. — Я повернулась на бок и закрыла
глаза. — Все будет хорошо. Только постарайся сейчас ни о чем не
думать, — тихо сказал он и выключил свет.
Он еще что-то негромко говорил, словно усыпляя меня. Я несколько раз
открывала глаза, чтобы посмотреть, здесь ли он. Потом уснула. Мне снилось,
что я поднимаюсь к заснеженной вершине огромной горы, но как только сажусь в
подъемник, он превращается в колесо. Я белка в колесе. Отчаянно перебираю
лапками, чтобы оказаться наверху, но не понимаю, двигаюсь ли вообще, потому
что времена года вокруг постоянно меняются. На пути мне все время попадается
дерево; оно то сверкает пышной золотой кроной, то шелестит зелеными
листьями, то ветки голые и дрожат на холодном ветру, то покрыты снегом. Я не
знаю, это одно и то же дерево или разные. Хочу посмотреть, насколько
продвинулась, и оглядываюсь; колесо накреняется, и я чуть не падаю.
Дурацкое колесо, — сердито повторяю я. — Дурацкое старое колесо
.
Наконец мне удается убедить себя, что раз пейзаж меняется, то я все-таки не
бегу на месте; но тут я теряю равновесие и падаю вниз-вниз-вниз по склону,
слыша за собой чей-то грубый хохот. И просыпаюсь в полной темноте.
Пейзаж
не менялся, — успеваю сообразить я той частью сознания, которая еще
спит. — Менялись колеса
. Я включила свет и осмотрела комнату. Ничего
не изменилось, только Дэвид ушел. В моем затуманенном сознании вспыхнула
искра насмешливой жалости к себе, когда
...Закладка в соц.сетях
