Жанр: Любовные романы
Стремглав к обрыву
... что это все равно не соответствует действительности — ста процентов не
получается из-за прабабушки Бориса со стороны матери.
Таня глуповата, но во всем остальном она — точная копия Хелен Штамм, только
более добродушная. Из-за этого сходства я всю ночь не могла уснуть и впервые
за десять лет замужества задумалась об ошибках, которые совершила в своей
жизни. У меня даже возникло предчувствие скорой смерти — как будто вся моя
жизнь была ошибкой, и раз я наконец поняла это, то жить дальше не имеет
смысла.
Мне было удобно считать, что многие поступки я совершала ради Бориса; я
часто прикрывалась им, когда хотела уйти от решения сложных проблем, к
которым он не имел никакого отношения. До рождения моих собственных детей он
был единственным оправданием моего существования; когда они родились, мне
пришлось разделить свою любовь, хотя я и не стала любить его меньше. Я
гордилась его успехами, но понимала, что он обязан ими не только мне. Он
возмужал, стал увереннее в себе и уже не так, как прежде, зависел от мнения
окружающих, в первую очередь учителей, — и сразу добился успеха. А
добившись успеха, перестал бояться неудач. Я наблюдала, как росло число его
друзей и как менялись взаимоотношения с ними: из робкого подчиненного он
превратился в равного им, а иногда и подчинял себе других.
И тут появилась Таня и разбила мою тщеславную уверенность в том, что я
помогла мальчику стать мужчиной. (Я впервые с сомнением подумала: а вдруг он
и без меня сумел бы освободить свой разум от сковывавших его пут, вдруг я
появилась в его жизни как раз тогда, когда эти изменения уже начались?) А
Таня всем своим видом, даже не подозревая об этом, доказывала, что Борис все
еще ребенок, а не мужчина. Что ему нужны дружба, а не любовь, доверие, а не
страсть. Нужен сильный человек, который наверняка поддержит его в трудную
минуту; но не женщина, временами сильная, а временами настолько слабая, что
ему, возможно, придется по кусочкам собирать ее разбитую жизнь.
Мы уехали на следующий день — после того как навестили мать Тани и Уолтер в
сотый раз сообщил Борису, что одобряет его выбор. (
Прекрасная
девушка, — без конца повторял он, вернувшись вечером в мотель. —
Прекрасная девушка
. Впервые за много лет он снова был ласков с Борисом.)
Мы приехали домой после полудня, а через час я повезла Энди и Филиппа в
зоопарк. На следующий день шел дождь; утром мы сходили в Американский музей
естественной истории, днем — в кино. Сьюзи весь день спала и проснулась
только к вечеру, когда Энди, Филипп и я принялись печь печенье. Три дня я не
давала себе ни минуты отдыха, придумывала развлечения для детей, хотя они с
большим удовольствием играли бы в своих комнатах: читала за полночь какие-то
детективы, а потом до утра крутилась в постели и засыпала за десять минут до
того, как звонил будильник; и все время убеждала себя, что развод — не выход
из положения. Раз уж завели детей, нечего рушить семью. Ведь именно поэтому,
напоминала я себе, я в свое время не торопилась с детьми. Как я ни
старалась, не могла спокойно относиться к череде чьих-то сводных братьев и
сестер (фамилии которых не совпадали с фамилиями их родителей), которых
приводили из школы сначала Борис, потом Энди и Филипп. Если проклятье
богатства в слишком большой свободе, которую оно дает неразумным людям, дети
богачей несчастны вдвойне, расплачиваясь и за себя, и за родителей. Раньше я
бы посмеялась, если бы мне сказали, что бедность, от которой я так страдала
в детстве, оградила меня от резких семейных перемен и потрясений. Я часто
думала о Дэвиде, представляя себе, что он вернулся и у нас все по-прежнему и
даже лучше, — и не могла предположить, что через несколько месяцев
именно это и произойдет, и все будет так хорошо, что о прежнем не захочется
вспоминать. С этими мыслями я засыпала, но тут начинал дребезжать будильник
Уолтера или раздавались крики детей, которые бесились в коридоре, или я
вздрагивала от какого-то кошмара — и открывала глаза.
На четвертый день я не смогла встать с постели. Пыталась себя заставить, но
тело отказывалось повиноваться. Выяснилось, что у меня сильный жар, острая
кишечная инфекция и столько других болячек, что врач, которого вызвал Уолтер
(его врач; я ни разу не болела с тех пор, как мы поженились), удивился,
каким чудом я до сих пор держалась. Но я понимала, что меня свалила не
инфекция. Я не могла больше делать вид, что дети заполняют пустоту моей
жизни. Рано или поздно они все уйдут, один за другим, и у меня совсем ничего
не останется. Я знала, что, если бы Борис привел в дом потрясающую юную
красотку, я ревновала бы его к ней. Но с появлением Тани я не просто стала
ненужной ему в будущем — по-видимому, я не особенно была нужна и в прошлом.
Остаток июня я провела в постели, принимала витамины и много спала.
Проснувшись, читала детективы. Через некоторое время Уолтер привез мне
руководство по вязанию и несколько мотков шерсти. Сначала его попытка
привлечь меня к такому сугубо женскому занятию позабавила и немного
раздосадовала, но через пару дней я принялась вязать и с удовольствием
обнаружила, что еще помню, как это делается. Последний раз я держала спицы в
руках лет в двенадцать — связала отцу шарф из грубой колючей шерсти; шарф
оказался коротким, его невозможно было обмотать вокруг шеи. Сейчас я связала
свитер для Энди, а из оставшейся шерсти начала второй, для Филиппа.
В начале июня Уолтер и Эдвин перевезли обе наши семьи на озеро, где мы
провели спокойное лето. Врач разрешил мне вернуться к нормальной жизни, но
предупредил, что я должна прекращать всякую работу, как только почувствую
усталость. Борис и Таня жили в двух часах езды и часто приезжали на уик-энд.
Уолтер и Эдвин тоже проводили конец недели на озере, и тогда дом и флигель
для гостей были заполнены до отказа. Мне это даже нравилось. Я решила для
себя, что сейчас не время что-либо менять. Моей дочери еще не исполнилось
двух. Когда она подрастет и пойдет в школу, я что-нибудь придумаю: найду
работу, разойдусь с Уолтером, как-нибудь изменю свою жизнь. До тех пор мне
было необходимо чем-то занять себя, чтобы не оставалось времени для
размышлений; поэтому мне было даже на руку, что в доме было полно народу.
Борис и Таня поженились осенью: на Тане был белый костюм такого покроя, что
в нем было впору охранять с винтовкой арабо-израильскую границу, а не замуж
выходить; Борис — умопомрачительно красивый, трогательно серьезный; и ни
тени волнения или грусти ни у него, ни у нее, а ведь, как-никак, они
прощались с прежней вольной жизнью и стояли на пороге новой. Мне же
казалось, что их свадьба знаменует некую веху в моей жизни. С таким
ощущением я вернулась в Нью-Йорк. Через два месяца Дэвид наткнулся на нас в
парке.
Глава 11
В шестьдесят пятом году Уолтеру исполнилось пятьдесят два, мне — тридцать
четыре. Мы были женаты тринадцать лет, и последние два года Дэвид снова был
моим любовником. Сначала мы виделись редко, потом он стал приезжать все
чаще, и мы встречались почти каждый месяц. В июне того года Уолтер решил,
что пора познакомить меня с отцом.
— Я подумал, — сказал он однажды вечером тем небрежным тоном, к
которому прибегал всегда, когда заводил серьезный разговор, — не
съездить ли нам летом на побережье?
— Западное побережье? — От неожиданности я задала глупый вопрос:
Западное побережье для меня — это Дэвид.
— Разумеется.
— Что это вдруг?
— Да так. — Он выбил трубку о край пепельницы. — Разве нужна
особая причина?
— Нет, конечно. Я просто удивилась.
— Вообще-то, — он с преувеличенным вниманием вычищал
трубку, — у меня действительно была одна мысль... — Не договорив,
достал коробку с табаком, открыл ее, начал неторопливо заново набивать
трубку.
— Что за мысль?
— Ты же знаешь, мне давно хочется съездить с вами в Кармел. Познакомить
с отцом.
Я знала. Тринадцать лет он, как мог, избегал этого, а я не настаивала,
потому что на Западе, в Сан-Франциско, жил Дэвид. Я знала, что Уолтер
несколько раз бывал в Лос-Анджелесе по делам фирмы; однажды сказал, что,
возможно, заедет к отцу. Я тогда спросила, не хочет ли он, чтобы я поехала с
ним.
Пожалуй, лучше не надо, — от волнения он вел себя глупо и понимал
это, — по-моему, сейчас не самый подходящий момент. Я хочу сказать, когда-
нибудь мы поедем все вместе, возьмем Андреа — чтобы все как положено
. Я не
собиралась отвечать, но, должно быть, не сумела скрыть удивления, и он
добавил:
Да и вообще, вряд ли я туда поеду. Брякнул, не подумав
.
И потом мы еще восемь лет не вспоминали об его отце, если не считать, что
каждый год в октябре Уолтер просил меня поздравить отца с днем рождения.
— Знаю, — ответила я. — Но почему именно сейчас?
— Ему восемьдесят восемь. — Будто год назад ему было намного
меньше. — Вряд ли он долго протянет.
Тут мне нечего было возразить. Но у меня сложилось какое-то неосознанное
предубеждение против поездки, страх нарушить хрупкое равновесие, не так
давно установившееся между нами, и опасение разминуться с Дэвидом, если он
надумает приехать в Нью-Йорк.
— Надолго?
— Я хотел взять отпуск. Примерно на месяц. Совсем не обязательно все
время жить у него. Мы могли бы долететь до Лос-Анджелеса, взять напрокат
машину и не торопясь поехать в Кармел, может, по дороге остановились бы на
пару дней в Санта-Барбаре. Вдоль побережья удивительно красивая дорога... А
потом пожили бы в Сан-Франциско или поехали бы в горы.
— А дети? — с сомнением спросила я. — Им будет тяжело
путешествовать в машине.
— Я же не настаиваю, чтобы все было именно так, Руфь. Решим по ходу
дела.
Сама покладистость. Ни намека на тихую враждебность: мол, стоит ему о чем-то
помечтать, как мне обязательно надо все испортить. Да и я не испытывала ни
раздражения, ни злости. С тех пор как возобновился мой роман с Дэвидом, я
стала намного спокойнее и отношения с Уолтером заметно улучшились.
Я улыбнулась:
— Что ж, неплохая идея.
— Правда? — с неожиданной тревогой спросил он. — Может, ты
просто хочешь сделать мне приятное?
— Нет, в самом деле.
Он поцеловал меня в лоб, нежно улыбнулся:
— Прекрасно. Я рад. Буду с нетерпением ждать отпуска. Хочу наконец
похвастать тобой и детьми.
— Я думала, это касается только детей, — не удержалась я. Он не
стал отрицать, задумчиво посмотрел на меня и ответил:
— Раньше — да. Теперь многое изменилось.
Я пыталась угадать, что за этим кроется.
— Прежде всего изменилась ты сама. Не знаю, понимаешь ли ты, что я имею
в виду.
— Наверное, все дело в детях. — Я была немного озадачена.
— Нет, это произошло совсем недавно.
Мне хотелось спросить, когда именно, но я знала, что он ответит.
— Не буду спорить, раз перемена к лучшему.
— Вне всякого сомнения, — подтвердил Уолтер.
По существу, он дал мне понять, что ему не хотелось привозить к отцу жену,
которая его презирала. Рождение детей отдалило меня от Уолтера, и роман с
Дэвидом увеличил этот разрыв, но именно благодаря Дэвиду я научилась быть
снисходительной. Ведь мы спорим лишь тогда, когда зависим от того, кого
стремимся убедить. С возвращением Дэвида Уолтер перестал быть объектом моего
постоянного недовольства и отодвинулся куда-то на задний план. И это явно
пошло нам обоим на пользу.
Иногда мы спали вместе. Даже супружеские обязанности для меня стали менее
обременительны. Мне больше не нужно было представлять себе, что он — Дэвид.
Да их и невозможно было спутать, Уолтер вел себя в постели как маленький
мальчик, который слишком робок и не решается взять обещанную награду. Даже
его сухощавое тело было скорее телом подростка, а не мужчины. А большое,
сильное тело Дэвида подчиняло меня властно, почти грубо, и мы оба целиком
отдавались охватывавшей нас страсти.
Итак, я начала улыбаться Уолтеру. И перестала спорить с ним по пустякам. Мне
не хотелось больше доводить его и себя до исступления, чтобы создать иллюзию
жизни. Я не уходила из дома по вечерам, кроме тех дней, когда приезжал
Дэвид. Я не предъявляла Уолтеру претензий и не изводила себя мыслями о
будущем: мне вполне хватало настоящего.
И тогда Уолтер захотел познакомить меня с отцом. Рудольф Штамм мне не
понравился. Я удивилась этому и поняла, что была к Уолтеру более
несправедлива, чем привыкла думать. Я ожидала, что старик понравится мне
хотя бы из-за своего презрения к сыну, о котором я догадывалась: Уолтер кое-
что рассказывал мне, но еще больше скрывал. Мне казалось, пренебрежение к
Уолтеру должно сблизить нас со старым Штаммом. Но оно лишь оттолкнуло меня
от старика: я относилась к Уолтеру уже намного мягче.
Дом стоял на скале и словно нависал над океаном. Современный. Надежный.
Поблизости не было других домов, и это придавало ему надменный вид
властелина. Красное дерево и стекло. Снаружи он выглядел вполне обычным, и,
пожалуй, только фонтан у дорожки отлитая из белого чугуна фигура мальчика,
плюющего в бассейн с золотыми рыбками, — мог дать представление о
безумном разгуле фантазии, царившем внутри.
Накануне вечером мы позвонили и предупредили о своем приезде. После
путешествия по замечательно красивой, но полной опасных поворотов дороге у
меня от усталости разболелась голова. Дети тоже утомились. Сьюзен в дороге
спала и явно еще не проснулась, хотя самостоятельно выкарабкалась из машины
и протопала к дому. Уолтер позвонил. Дверь открыла женщина — крупная, седая
и страшно неприветливая, хотя она и сообщила, что рада нас видеть. Ее звали
Ванда, она начала служить у мистера Штамма еще в Нью-Йорке, за несколько лет
до смерти его второй жены. Уолтер поздоровался с ней как со старой знакомой,
но она его, по-моему, не узнала. Она попросила нас не шуметь, потому что Он
спит; но когда мы вошли в гостиную, старик пытался выбраться из гамака,
подвешенного у стеклянной стены с видом на океан.
Он выглядел значительно моложе своих лет, хотя я так и не сказала ему об
этом: не захотелось делать ему приятное. Совершенно белые волосы,
неестественно загорелое лицо в сетке морщин, прекрасная осанка, бодрый
молодой голос. Казалось бы, Уолтер должен выглядеть юношей по сравнению с
ним; но именно рядом с отцом стало заметно, что ему уже за пятьдесят.
— Рад тебя видеть, мой мальчик, — сказал отец Уолтеру и повернулся
ко мне с ослепительной улыбкой на бронзовом лице. — А это, значит, твоя
милая жена. Что ж, должен признать, вкус моего сына с годами
улучшился. — Мне показалось, он собирается меня поцеловать; я
инстинктивно протянула ему руку, он пожал ее. — Как доехали?
До этого момента дети спокойно стояли за нами — даже Сьюзен, которая обычно
ни минуты не могла оставаться на одном месте, еще не проснулась и вела себя
прилично, но теперь им стало ясно, что он и дальше не намерен обращать на
них внимания, и я почувствовала, как они беспокойно зашебуршились у меня за
спиной.
— Хорошо, спасибо, — ответила я. — Позвольте познакомить вас
с детьми.
— Ну да, ну да, — сказал он безо всякого интереса.
— Это Андреа, ей уже десять. Это Филипп, ему скоро семь. Сьюзен три с
половиной.
Издав радостный вопль, Сьюзен отбежала в дальний конец комнаты.
— Вылитая бабушка, — сказал он моей старшей дочери, поразительно
похожей на меня.
— Ты находишь, папа? — спросил Уолтер.
— Несомненно.
— Благодарю вас, сэр, — ответила Андреа, и я с трудом удержалась
от смеха.
— А это кто? Филипп, говорите? Сколько тебе лет, Филипп?
— Скоро семь, — смущенно ответил он.
— Мальчик пошел в вас, Руфь, — заметил старик. (Это Филипп-то,
единственный из детей, похожий на Уолтера!)
— Мама, найди меня! — крикнула Сьюзен.
— Ау, где ты? — с готовностью ответила я и заметила, что Ванда
стоит в дверях и неодобрительно взирает на нас.
— Не скажу, ищи меня, я же спряталась, — крикнула Сьюзен.
— Не хотите ли присесть? — спросил старик. — Вы устали с
дороги. Ванда приготовит чай.
Ванда мгновенно исчезла в кухне.
— Ты правда мой дедушка? — спросила Сьюзен.
Он безразлично улыбнулся. Он не скрывал своего равнодушия к детям — и мне
захотелось немедленно уехать. А они были очарованы и домом, и хозяином. Они
так мечтали почувствовать себя внуками: о том, как это здорово, им
рассказывали одноклассники, у которых были дедушки и бабушки. Мой отец
обожал Энди, именно из-за нее он не хотел переезжать во Флориду. Теперь она
почти забыла его. Несколько раз он собирался повидаться с детьми, иногда мы
сами думали его навестить, но это никак не удавалось: после второй женитьбы
он здорово сдал.
Энди однажды написала в школьном сочинении:
Дедушки и бабушки — это как
родители, только они никогда не сердятся
.
А этот старик почти не обращал на них внимания, с трудом выжимал из себя
улыбку, хотя они изо всех сил старались ему понравиться. (Филипп предложил
поиграть в загадки, но он отказался и явно давал понять, что их присутствие
ему в тягость.) Они так хорошо себя вели, а в ответ на все их старания он
неодобрительно заметил, что в прежние времена дети были послушнее. Я не
сдержалась и раздраженно ответила:
В прежние времена детей считали мебелью.
Теперь родители поумнели
. Он лишь улыбнулся в ответ.
Старик ушел в кухню вслед за Вандой. Мы с Уолтером сели на один из
многочисленных диванов. Андреа спросила, можно ли им с Филиппом пойти
посмотреть рыбок, и я разрешила. Сьюзен, поглощенная обследованием комнаты,
даже не заметила их ухода. А в комнате было на что посмотреть. Пока старик
не вышел, я была занята им и успела только заметить, что комната очень
большая и богато обставлена. Присмотревшись, я была потрясена.
Она занимала почти всю центральную часть дома. Огромная, с высоченным
потолком; на уровне примерно шести метров ее опоясывала галерея, из которой
был вход в спальни. Массивная мебель прошлого века: диваны и кресла с
зеленой и оранжевой обивкой, длинные столы, тяжелые стулья; но даже они
терялись в этой огромной комнате. На полу разбросаны яркие мексиканские
ковры ручной работы. В центре задней стены возвышался громадный камин с
бронзовым дымоходом. Передняя стена была из стекла и выходила на океан, две
другие заканчивались двумя эркерами каждая; стены были покрыты росписью. По
обеим сторонам эркеров стояли большие деревья в горшках, из керамических ваз
по стенам тянулись ползучие растения, а выше их как бы продолжала искусная
роспись, имитирующая живую зелень. Еще выше было изображено голубое небо с
редкими белыми облачками. По одной стене между двумя эркерами от галереи до
пола низвергался нарисованный водопад, дикий кабан утолял возле него жажду.
Лестница, ведущая на галерею, упиралась в нарисованный замок, надежно
защищенный каменной крепостной стеной. На противоположной стене нарисованная
река причудливо огибала швейцарский домик. Встретившись взглядом с Уолтером,
я улыбнулась.
— Это папины штучки, — заметил он без осуждения, скорее даже
восхищаясь отцом.
— Мамочка, — крикнула из дальнего угла Сьюзен, — посмотри,
какая куча ракушек!
Я подошла к ней. У стеклянной стены прямо на полу была устроена настоящая
выставка раковин, камней и цветов в горшках, огороженная невысоким каменным
барьером, на котором устроилась Сьюзен. Я взглянула на океан и подумала, что
только сумасшедшему могло прийти в голову улучшать такой вид: переливающийся
всеми оттенками синего океан, песчаный пляж, покрытые вечнозелеными
растениями склоны гор вдали.
Старик вернулся в комнату.
— Можно мне их потрогать? — спросила меня Сьюзен.
— Можно ей потрогать раковины? Она не сломает! — крикнула я ему.
— Только очень осторожно! — прокричал он в ответ, направляясь к
нам. — Здесь раковины со всего света. С Кубы. С Виргинских островов.
Мне их приносит девчонка из деревни, которая по моей просьбе покупает их.
— Бери осторожно, детка, — сказала я Сьюзен, — они очень
хрупкие. Не сломай!
— В мое время, — заметил старик, — мы просто говорили детям,
что можно и что нельзя, и не утруждали себя разными мудреными объяснениями.
— Мне кажется, им легче выполнять требования, если они их
понимают, — ответила я.
— В мое время мы не думали, легче им или труднее, — вызывающе
улыбнулся он.
— Разумеется, — сказал Уолтер, подходя к нам, — но ведь
времена меняются.
Ответа не последовало.
— Расскажи, как живешь, папа.
— У меня по горло всяких дел. Кручусь целый день, как бывало в конторе.
Только считается, что на пенсии.
Я посмотрела на гамак, натянутый так, чтобы солнце попадало на него в любое
время дня.
— Что так долго? — недовольно спросил старик у Ванды, которая
накрывала на стол.
— Мамочка, посмотри, какая красивая. С полосочками.
— Прелесть.
— Что она сказала? — спросил старик.
— Ей очень понравилась раковина.
— Ну-ну. Давайте перекусим.
Стол был накрыт как для большого приема. Потом это повторялось каждый раз.
Сардины, маринованные устрицы, икра. Лимбургский и швейцарский сыры, большой
пирог, в центре стола — глиняная миска с тушеными овощами, по одну сторону
от нее — корзинка с хлебом, по другую — ваза с фруктами. Я в жизни не видела
ничего подобного, даже у хлебосольной Хелен Штамм. Но уже на следующий день
мне стал противен ломящийся от еды стол, как и многое в этом доме. В
подчеркнутом стремлении хозяина накормить нас до отвала чувствовался вызов.
Иногда мне казалось, что он был бы рад видеть нас погребенными под всей этой
едой, а то, что сам он ел очень мало, лишь усиливало мое подозрение. За
чаем
в первый день он съел один апельсин, неустанно потчуя нас сыром и
овощами. На ужин Ванда подала рагу, которое издавало чудесный аромат, но
оказалось приготовленным из моллюсков и у человека непривычного могло
вызвать лишь отвращение. Заметив, что я не прикасаюсь к нему, старик
заставил Ванду принести что-то другое, чтобы я
не умерла с голоду
, хотя я
искренне уверяла его, что еще не успела проголодаться после
чая
. Дети
отказались даже попробовать рагу, и он сделал мне выговор за то, что я
позволяю им
набивать желудок
бутербродами.
После
чая
он провел нас через галерею в спальни, маленькие и аскетично
обставленные, и в свой кабинет, где стояли массивный письменный стол,
картотечные ящики и тренажер. Похлопав себя по животу, он с гордостью
объявил:
— Вешу на десять фунтов меньше, чем двадцать лет назад.
Да ты просто усох от старости, злорадно подумала я.
Мы прожили там неделю, что было своего рода компромиссом: я хотела уехать
через три дня, а Уолтер считал, что это обидит отца, ведь мы сказали, что
приехали на две недели. Уолтер сочувственно заметил, что понимает мои
чувства, но ему бы хотелось, чтобы я с большей симпатией отнеслась к его
отцу. Я ответила, что мне бы хотелось, чтобы его отец с большей симпатией
относился к нашим детям; он напомнил, что отец далеко не молод, а старые
люди терпением не отличаются. Но мне почему-то казалось, что этот старик
всегда был таким. Уолтер сменил тему, словно даже через столько лет
равнодушие отца его задевало.
Он любил меня каждую ночь, что само по себе было удивительно. Еще
удивительнее было то, что здесь, за три тысячи миль от дома, на узкой и
жесткой кровати в маленькой комнате, где за одной стеной спали дети, а за
другой — его отец, Уолтер испытывал сам и вызывал во мне более сильное
желание, чем за все годы нашего брака. Возможно, отчасти поэтому он хотел
задержаться здесь подольше; в отличие от меня, он понимал — эта страсть
вспыхнула только потому, что мы в чужом доме и мне не нравится его отец,
хотя старик изо всех сил давал понять, что одобряет выбор сына. Возможно,
причина была и в том, что в этой ситуации Уолтер выступал в роли буфера, для
которой и был рожден. Конечно, он знал, что, стоит нам вернуться домой, ег
...Закладка в соц.сетях
