Жанр: Любовные романы
Стремглав к обрыву
Американок Эммелину и Руфь, героинь романов Эммелина и Стремглав к
обрыву, разделяет почти столетие, однако судьбы их во многом схожи.
Я каждый раз спотыкаюсь, проходя мимо нашего дома возле церкви Св.
Марка. То каблук попадет в трещину, то ногу подверну. И так всякий раз —
вряд ли это случайность. Что ты будешь делать, когда этот паршивый дом снесут и придется ковылять
после работы через весь город?
— кричала я отцу, навсегда уходя из дома
четырнадцать лет назад.
Но я осталась в дураках. Дом не снесли. Наоборот, его подновили изнутри,
покрасили снаружи и сдали первый этаж каким-то людям, которые повесили над
входом японские фонарики и целыми днями крутят записи Рэя Чарльза, врубая
аппаратуру на полную мощность. На первом этаже соседнего дома — антикварная
лавка. Хозяин, стройный молодой человек, безразличным взглядом смотрит на
улицу сквозь стекло витрины, загроможденной дубовыми партами, ажурными
дверными петлями и стеклянными плафонами в стиле ретро. В доме с другой
стороны — магазинчик под названием
Всякая всячина
. Стекло витрины
выкрашено в черный цвет, оставлен только небольшой прозрачный овал, сквозь
который одну неделю можно любоваться единственной парой спортивных штанов из
лилового бархата, другую — виниловой мотоциклетной курткой в горошек.
Дочь Уолтера, которая моложе меня всего на несколько лет, в пятьдесят втором
купила в соседнем квартале дом за двадцать тысяч долларов. Сейчас он стоит
вдвое дороже: во-первых, его отремонтировали, а во-вторых, весь район в
целом стал намного приличнее. Раньше я думала, что Уолтер специально так
часто навещает дочь и тащит с собой меня, зная, насколько мне противно туда
ходить; меня и сейчас не оставляет ощущение, будто всякий раз, когда я там
оказываюсь, я расплачиваюсь за какой-то грех.
Я всегда думаю, с каким удовольствием наблюдал бы за мной в такие моменты
отец. Неважно, что он живет от меня за тысячу миль и мы не виделись много
лет. Мне все время кажется, будто он идет рядом, поглаживая густые черные
усы, и говорит с сильным еврейским акцентом:
И что мы имеем, Руфи? Так
мечтала, чтоб дом снесли. И что мы теперь имеем?
Вот почему я стараюсь как можно быстрее пройти мимо этого дома. Вот почему я
спотыкаюсь. Это судьба смеется над моей жизнью с тех пор, как я оттуда ушла.
Помню, как я сидела на лекции по литературе девятнадцатого века и слушала
старого профессора Робинсона, который рассказывал о Троллопе и о том, какое
место отводится теме денег в романе девятнадцатого века. Я взглянула на
сидевшую рядом со мной Тею: на ее бледном серьезном лице блуждала легкая
улыбка, пока Робинсон снисходительно, пункт за пунктом, доказывал, как
повезло тем, кто родился в этой стране, — даже тем, кому не хватило ума
родиться богатым. Помню, мне захотелось обернуться и посмотреть на всех
остальных: выражение лиц у всех было в точности как у Теи, и я вдруг поняла,
что, пожалуй, одну меня почему-то не забавляют истории о целеустремленных и
напрочь лишенных фантазии героях и героинях Троллопа.
После лекции Тея и я помчались в спортзал на последний урок. Тея ворчала из-
за того, что физкультура для всех обязательна, а мне это даже нравилось: я
всегда была рада немного размяться. Уолтер сказал как-то, что я люблю гольф
и теннис, потому что это спорт богатых, но не смог ответить, когда я с
вызовом спросила его: почему же тогда именно я всегда первая бросаюсь
догонять укатившийся мяч, хожу за покупками пешком, хотя можно заказать
продукты по телефону, или с удовольствием плаваю?
— У меня точно что-то неладно с головой, — сказала я Tee, когда мы
вернулись из зала в раздевалку. — Идти на физкультуру после всех
занятий. У меня же всего час двадцать, чтобы доехать до дома, принять душ,
переодеться, поесть и добраться до работы.
Я захлопнула дверь кабинки, защелкнула замок и взглянула в зеркало. Я
симпатичная. У меня большие темно-карие глаза и вьющиеся волосы и хороший
цвет лица, который становится еще лучше, когда после физкультуры появляется
румянец. Причесываться было некогда, я сгребла книги, перебросила сумку
через плечо и сказала Tee, которая тщательно расчесывала перед зеркалом
прямые и тонкие темно-русые волосы:
— Давай, давай скорей.
— Я почти не вижу тебя, с тех пор как ты устроилась на работу, —
ответила она и начала собирать вещи.
Я рассмеялась:
— Зато другие видят чаще, чем надо.
Схватила ее за руку и потащила мимо растрепанных, разгоряченных,
натягивающих на себя одежду девушек из раздевалки, сначала на первый этаж и
затем на залитую солнечным светом 68-ю улицу. Навстречу шел бывший солдат с
кучей учебников, которые как-то не вязались со всем его обликом. Он смерил
меня взглядом.
— Не думаю, что Хантер сильно выиграл оттого, что сюда стали принимать
этих демобилизованных, — сказала я Tee.
— Им же надо где-то учиться.
В этом вся Тея; иногда она не может заниматься, стоит ей только вспомнить
лица бездомных стариков, а в морозную ночь вскакивает с постели, чтобы
впустить кошку, жалобно мяукавшую на улице.
— Давай помедленнее, — сказала она, задыхаясь. — Не все же такие длинноногие, как ты.
— Извини.
Сделав над собой усилие, я пошла медленнее, хотя и предпочла бы в этот яркий
весенний день до самого дома бежать бегом, а не ехать в надземке. Но я
степенно шла с нею в сторону Третьей авеню и лишь у самой станции вырвалась
вперед, взлетела вверх по лестнице на платформу, а потом виновато ждала,
пока она, пыхтя, взбиралась по ступенькам и в гордом молчании покупала
билет.
Мы сидели на своих обычных местах в первом вагоне и говорили главным образом
о занятиях. Время от времени я вставала и, подойдя к переднему окну,
смотрела, как убегают рельсы. И тогда, и сейчас это одно из лучших
воспоминаний детства: поездки с отцом в вагоне надземной железной дороги,
когда было бы проще сесть на автобус, и радость оттого, что стоишь у окна
вагона, а поезд с грохотом покоряет пространство, развивая
головокружительную для сороковых годов скорость.
Мы с Теей молча дошли до церкви Св. Марка, где я здорово сбавила темп, чтобы
приспособиться к ее шагу, и даже задержалась на минутку возле ее дома: мне,
как всегда, не хотелось расставаться с ней. Трудно объяснить, что значила
для меня Тея. Она была моей первой и, наверное, единственной близкой
подругой. Когда на меня нападало плохое настроение, оно становилось чуточку
лучше, если рядом была она — живое доказательство того, что не все в мире
отвратительно. Когда же мне было хорошо, ее чистота и безмятежность делали
меня вдвойне счастливой. В разные годы я виделась с Теей то очень часто, то
от случая к случаю, но мысленно она всегда была со мной: я никогда не
забывала о ее великодушии и любви. Из всего, что произошло со мной за этот
год, едва ли не самым знаменательным стало то, что образ Теи неожиданно
потускнел.
В парадной было темно. Миссис Адлер с первого этажа уверяла, что хозяин
заменяет перегоревшие лампочки такими же перегоревшими. У меня был свой ключ
на тот случай, если мать отлучится из кухни и не сможет открыть мне дверь.
В кухне, как всегда, вкусно пахло рагу, которое мать готовила на воде из
костей, увядшей зелени и, возможно, кусочка жесткой говядины. По части еды
она проявляла недюжинную смекалку и изворотливость, и ей доставляло огромное
удовольствие подать на стол блюдо, которое казалось не тем, чем было на
самом деле: фаршированную рыбу из цыпленка, рубленую печень из фасоли,
голубцы с начинкой из одного риса, отваренного в мясном бульоне. Ей всегда
было немного стыдно за обман: от природы не способная ни на что дурное, она
стала рассматривать некоторые свои добродетели как пороки, а потом сама же
из-за этого переживала.
Услышав, как хлопнула дверь, мать вышла в кухню. Маленькая, худенькая, с
седеющими волосами, хотя и на одиннадцать лет моложе отца, шевелюра которого
была все еще черна как смоль.
— Руфи? Руфи, дорогая, — сказала она, направляясь к
леднику, — что-то ты сегодня припозднилась. Садись, еда готова.
— Некогда, мама, — ответила я, схватив с тарелки кусок хлеба с
арахисовым маслом и вареньем. — Съем, пока буду переодеваться.
Прежде чем они успела возразить, я бросила учебники на стол и прошла в
комнату, где, кроме меня, обитали мой брат Мартин и отцовские цветы. В то
время я любила отца и ничего не имела против его цветов. Наша комната,
выходившая окнами на улицу, была единственной, куда попадал солнечный свет.
Растения, большие, с сочной зеленью, заливавшие водой и грязью подоконник,
пол и столик, специально поставленный перед окном для горшков, не
помещавшихся на подоконнике, были главной заботой отца. Они являлись
предметом зависти всех цветоводов-любителей по соседству, вознаграждая таким
образом отца за его труды. В этой области он был признанным авторитетом. Он
знал, как исправить растение, у которого стебель непомерно вытянулся и
листья растут только на самой верхушке. Он сразу мог определить, какие
растения заливают водой, а какие поливают недостаточно, какие любят свет, а
какие лучше растут в тени, какие требуют ухода, а какие чувствуют себя
лучше, если на них меньше обращать внимания, каким нужен хороший дренаж, а у
каких почва должна быть постоянно влажной. Вообще-то отец считал, что знает
обо всем, но, поучая восхищенную соседку, как обращаться с цветами, он
действительно знал, что говорит.
Кроме цветов, в комнате стояли две кровати: Мартина, покрытая солдатским
одеялом, и моя — незастеленная, что никак не украшало убогую комнату. Я
следила только за тем, чтобы края одеяла не касались пола. (Я всегда спала
под шерстяным одеялом — до самого лета, даже в жару не могла уснуть, не
укрывшись как следует.) На это красное одеяло из тонкой шерсти ушло все мое
жалованье за первую неделю работы у Арлу. У оставшейся свободной стены
громоздился наш с Мартином комод — четыре уродливых скрипучих ящика, которые
заклинивало каждый раз, когда их выдвигали: два с одеждой Мартина и два с
моей. Из-за этого комода ноги у нас вечно были в синяках, но другого места
для него в комнате не нашлось. Мартину для его немногочисленных рубашек,
нескольких пар носков и белья двух ящиков было более чем достаточно. Мне же
явно не хватало места для вещей, которые я стала покупать, начав работать у
Арлу. Не считая редких подарков, которые делал мне отец в годы, когда
прилично зарабатывал, это были первые в моем гардеробе неподержанные и
несамодельные вещи.
Я быстро разделась и в купальном халате (нововведение последнего времени)
прошла в душ, устроенный в углу кухни; туалет находился в коридоре и был
один на всех соседей. Если бы мне потребовалось изобразить все убожество
детства и юности в виде какого-нибудь символа, им, наверное, стал бы этот
кухонный душ, расположенный почти напротив входной двери и завешенный старой
простыней, которая, однако, не защищала от холодного воздуха, врывавшегося в
кухню каждый раз, когда открывалась дверь; этот душ с цементным полом
(настолько потрескавшимся, что матери никак не удавалось его отмыть); этот
душ — рассадник тараканов, мокриц и прочей твари, любящей сырость.
Я включила воду и немного подождала, чтобы вся эта мерзкая живность
разбежалась по щелям. Мать, которая понимала обуревавшие меня чувства, хотя
и не разделяла их, сделала вид, что слишком занята и не замечает, как я
подтащила к душу стул и бросила на спинку халат и полотенце. Несмотря на то
что вода была ледяная, я, вымывшись, продолжала стоять под душем. И поэтому
не услышала, как открылась дверь и вошел Дэвид, пока мать не крикнула мне,
что он в кухне, — чтобы я не выходила без халата. Я улыбнулась, но
ничего не ответила и высунула руку из-за простыни, чтобы взять халат. Дэвид
схватил меня за руку, и я поняла, что мать не смотрит в нашу сторону.
— Мама, мне не достать халат, — крикнула я. Его рука разжалась,
прежде чем я успела закончить фразу.
— Могу ли быть вам полезен, мадам? — спросил он, передавая мне
халат.
Выходя из душа, я чуть не наткнулась на него. Он широко улыбнулся. Словно
мое собственное зеркальное отражение, только слегка увеличенное и мужского
пола. Красивый. Уверенный в себе. Мне нравилось быть с ним рядом, я любила,
когда нас видели вместе; он прекрасно это понимал и умело играл на этом.
Встречая нас втроем — Дэвида, брата и меня, — люди обычно смотрели на
Дэвида и говорили:
Сразу видно, это твой брат
. У брата волосы были
светлее, чем у меня и Дэвида, и, в отличие от нас, он казался нескладным
везде, кроме баскетбольной площадки.
— Ну и видок, — сказал Дэвид. В ответ я показала ему язык.
— Руфи, — сказала мать, отрываясь от плиты, — я на тебя
поражаюсь.
— Она не шутит, — объяснила я Дэвиду. — Она и правда
поражается. — Подбежала к матери и обняла ее за плечи. — Маме
вредно читать газеты. Ее просто возмущают сообщения о малолетних
преступниках, о мужьях, которые бьют своих жен, и о женах, изменяющих
мужьям. От одного слова
грабеж
она чуть не падает в обморок:
Как могут
люди так поступать?
— Я, конечно, рисовалась, и он это знал, но все равно
было приятно, потому что ему нравилось на меня смотреть. Я бросила взгляд на
будильник, купленный несколько месяцев назад: мне теперь приходилось
постоянно помнить о времени. — Ого! Пять минут до выхода.
Помчалась в свою комнату и быстро натянула темно-синее летнее платье,
одновременно заглатывая бутерброд. Вообще, когда в квартире был кто-то
посторонний, одеваться полагалось в чулане, но сейчас мне было не до
условностей и нас с Дэвидом разделяла лишь тонкая перегородка. Когда я вышла
в кухню, он сидел за столом перед тарелкой супа. Я залпом выпила стакан
молока, который мать оставила для меня, и поцеловала ее на прощание. Открыла
дверь и начала спускаться по лестнице.
— Эй! — крикнул Дэвид. Раздался сначала звук отодвигаемого стула,
затем быстрых шагов. — Куда ты так бежишь?
— Я, между прочим, работаю, — не оглядываясь, ответила я.
— Погоди-ка. Хочу кое-что спросить.
Я остановилась и посмотрела на него снизу вверх, всем своим видом показывая,
что очень спешу.
— Ну что?
— У меня на сегодня контрамарка в кино. Как ты на это смотришь?
Его дядя работал на киностудии, и ему несколько раз в год полагались
бесплатные билеты, которыми по очереди пользовались все родственники.
— А что у нас сегодня в Музыкальной академии?
— Если ты у нас такая разборчивая, позову кого-нибудь другого, —
ответил он.
Я достала из сумки кошелек и принялась искать пять центов на трамвай.
— Так ты пойдешь или нет?
— Пойду, — сказала я, нежно улыбнувшись. — Если шеф не
задержит. — И выскочила из дома, пока он не отменил свое
приглашение, — еще передумает!
Как все-таки удобно вечно спешить. В ту пору Дэвид еще не поступил на
юридический и у него было значительно больше свободного времени, чем у меня.
Я пользовалась тем, что ему приходилось меня ловить. В этом заключалось мое
единственное преимущество. Кроме внешности.
С часу до двух я замещала Сельму в приемной, которая не могла похвастать
изяществом обстановки, но благодаря белым стенам и линолеуму на полу имела
все же более респектабельный вид, чем темные складские помещения с
деревянными полами. После обеденного перерыва мы вместе обрабатывали счета,
Сельма называла мне фамилии и цифры, подсчитывала общую стоимость, а я
печатала. Совсем необязательно было делать это именно таким образом, но
Сельме хотелось с кем-нибудь поболтать: было межсезонье, Лу редко приходил в
контору, единственным собеседником Сельмы был телефон. Телефон да еще
бесконечный поток журналов —
Женский домашний журнал
,
Мак-Коллз
,
Домашнее хозяйство
,
Ваш дом и сад
,
Молодой семье
,
Домашний
уют
, — которые она самоотверженно изучала каждый месяц, хотя ее
собственная квартира давно была обставлена в стиле, представлявшем собой
мешанину из современного Бронкса и французского провинциального. При виде
этой квартиры редактор любого из журналов упал бы в обморок.
Мы дошли до буквы
Т
, Сельма позвонила в кафе на первом этаже и заказала
кофе с пирожными; их принесли, когда мы заканчивали список, и она, как
обычно, заплатила за все: на этот счет у нас был негласный договор. Я
прекрасно могла обойтись без кофе и пирожных и не стала бы тратить двадцать
пять центов плюс чаевые на это удовольствие. Сельма же хотела кофе, но еще
больше она хотела сделать перерыв и поболтать с кем-нибудь, главным образом
о своих регулярных походах к гинекологу, который, как уверяла ее подруга,
поможет ей вылечиться от бесплодия.
Сельма хотела ребенка так же, как я хотела разбогатеть, — это была
всепоглощающая, мучительная страсть. Она не сомневалась, что, как только
достигнет цели, ничто в этом мире уже не сможет причинить ей горе. Как и я,
она невольно оценивала людей с точки зрения их полезности для достижения
своей главной цели. Гинеколог внушал ей почтение и благоговейный страх:
этакий снисходительный мэтр, во власти которого дать ей то, что она по праву
заслуживает. Ее муж Джерри — очень хороший человек. Так почему же он
отказывает ей в том, чего ей больше всего хочется? Ведь и нынешний врач, и
предыдущий сказали, что все в порядке и она вполне может иметь от него
ребенка. У Джерри приличная зарплата и неплохая работа — по крайней мере так
всегда считалось; но в прошлом месяце, когда термометр показывал, что
приближается самое подходящее для нее время, Джерри, как назло, вдруг начал
задерживаться на работе и приходил домой такой усталый и разбитый, что от
него не было никакого толку, и Сельма опять осталась без ребенка, несмотря
на предчувствие, что на этот раз ей обязательно должно повезти. Вот она и
платила за мой кофе, чтобы иметь возможность разглагольствовать на эту тему.
Хотя, возможно, были и другие причины. Она ведь сначала ждала от меня
неприятностей — и ошиблась. Бесконечное число девушек, нанимавшихся на
несколько часов в день, прошло через контору за те восемь лет, что она здесь
проработала. Большинство из них — студентки, одни хорошенькие, другие
умненькие. Многие открыто не желали ей подчиняться, хотя Лу, принимая их на
работу, специально подчеркивал, что она для них такой же начальник, как и он
сам. Поэтому Сельма ждала и с моей стороны обычных штучек: откровенный зевок
во время какого-нибудь ее объяснения; нагловатая улыбочка (пусть видит, что,
в отличие от нее, я не намерена проводить в такой дыре по восемь часов в
день); отказ разбирать почту; нахальное заявление, что, если ее что-то не
устраивает, она может жаловаться мистеру Файну. И она была трогательно
благодарна мне за то, что эти штучки не начались. Мне кажется, она не
задавалась вопросом, почему я охотно выполняю за нее все нудные обязанности;
она просто решила, что я хорошая девушка, и даже два раза в месяц приглашала
меня к себе на обед, от чего я обычно отказывалась под предлогом, что мне
нужно заниматься. Возможно, я в самом деле была хорошей девушкой, и неважно,
что, безропотно выполняя ее просьбы, я действовала почти бессознательно, как
во сне, не задаваясь никакими вопросами.
Лу Файн пришел около четырех, когда мы раскладывали счета.
— Как тебе мои подружки? Ничего? — спросил он лифтера, который
подмигнул мне.
— Здравствуйте, мистер Файн, — сказали мы. Улыбаясь, он прошел в
приемную. Седовласый, красивый, вспотевший, в измятом костюме, хотя разгар
летней жары был уже позади, как всегда настороженный — он был из тех, кто,
едва сорвав куш, уже начинает беспокоиться о налогах, поэтому он все еще
опасался, что в конце концов Сельма скажет ему, что на поверку я оказалась
такой же, как все предыдущие девушки. Позади него громко захлопнулась дверь
лифта. Сельма затараторила о делах: звонили два поставщика по вопросам
доставки; какой-то неизвестный, который по ошибке набрал этот номер;
рекламный агент; ну, и Лилиан. Что нужно Лилиан? Лилиан просила его купить
по дороге домой четверть фунта копченой колбасы, потому что завтра приходит
прислуга.
Лицо Сельмы хранило бесстрастное выражение, Лу и бровью не повел, а мне было
не по себе: я еще не научилась спокойно воспринимать Лилиан, которая
шестнадцать лет не вставала с инвалидного кресла, хотя ни один врач не мог
найти этому объяснения; Лилиан, которая меняла прислугу чаще, чем фирма Арлу
— временных служащих, отчасти из-за того, что, когда приходящая по пятницам
прислуга собиралась пообедать, она обнаруживала пустой холодильник и
единственный приготовленный для нее сэндвич с копченой колбасой, а отчасти
из-за того, что Лилиан целый день раскатывала за ней на своей коляске, делая
замечания и громко сокрушаясь, что люди утратили способность гордиться
хорошо выполненной работой, как было когда-то, в дни ее молодости.
Сельма отдала Лу обработанные счета, он взял их и пошел на склад. Когда
пробило пять, Сельма собралась идти домой. Я осталась в приемной, а она
зашла к Лу попрощаться. Через некоторое время она ушла, оставив мне
подписанные счета, а Лу появился в приемной со страницей из модной женской
газеты.
— Взгляните, Руфь, — сказал он, сдвигая в сторону гору счетов и
коробку с конвертами. — Как вам эта реклама?
Он разложил газету на моем столе. Реклама занимала весь разворот. Под
фотографией крупными буквами было набрано:
Стройная по моде при любой
погоде
. Лу сделал шаг назад и принялся внимательно рассматривать страницу.
Не оборачиваясь, я прекрасно представляла себе выражение его лица:
задумчивое, глубокомысленное, оценивающее. Он никогда не вникал в колонки
биржевых цен на товары или недвижимость, но без устали изучал всевозможную
рекламу, отмечал оригинальность художественного решения, интересовался моим
мнением относительно текстов (как специалиста-филолога), вежливо спрашивал
Сельму, что ей нравится, а что нет, чтобы она не обижалась, и складывал в
специальную папку все самое интересное.
— Что скажете?
— Неплохо, — ответила я. — По-моему, ловко придумано.
— Да? А что особенного? Примитивная рифма, и все.
— Вообще-то, конечно.
— То-то. А что бы вы предложили?
— Не знаю, — ответила я, продолжая раскладывать счета в
конверты. — А вы сами что предложили бы?
— Задачка не из легких. Ну, может, что-нибудь вроде
Чем стройней, тем
бодрей
. — Я не выразила восторга, и он быстро добавил: — Сам знаю, что
это не высший класс. Но все-таки лучше, чем у них.
Я кивнула. Он схватил со стола газету и забегал взад-вперед по приемной.
— Надо же, какое рвение, — заметил он вслух. — Ни на минуту
не может оторваться от счетов!
— При чем тут рвение? — ответила я. — Просто-напросто хочу
закончить, чтобы уйти вовремя.
— И какая искренность вдобавок!
Искренность тоже ни при чем
, — подумала я, сама не знаю почему. Мне
всегда казалось, что меня считают хорошей и честной по одной простой
причине: те, кто так думают, недостаточно меня знают. Из этого, впрочем, не
следует, что они хотели бы узнать меня лучше; людям важно не то, какая ты на
самом деле, а лишь то, какая ты по отношению к ним.
Лу снова посмотрел на рекламу и сложил газету.
— Итак, у нас все хорошо, — сказал он.
— Прекрасно.
— И все довольны.
— Да — пока.
Имелось в виду: пока у Сельмы не начались месячные. Ее месячные становились
событием для всей фирмы — от Лу до экспедитора. И дело тут было не только в
беспокойстве за ее здоровье. В такие дни к ней лучше было не подходить. Из-
за этого и еще из-за того, что цикл ее без конца сбивался, все находились в
постоянном напряжении. Ее поведение было непредсказуемым: то она замолкала
на целый день и отвечала исключительно по делу, то вдруг разражалась
рыданиями в ответ на самую обычную просьбу перепроверить какой-нибудь
фрахтовый счет.
Я ушла домой ровно в шесть. После пятичасового сидения в конторе я не
переносила городской транспорт. Иногда, правда, заставляла себя сесть в
...Закладка в соц.сетях
