Жанр: Любовные романы
Стремглав к обрыву
...выразила сегодня озабоченность тем, что высокие моральные устои,
которыми отличается ее почтенный дом...
Раздался стук в дверь. Мать в ужасе посмотрела на меня.
— Кто там? — рявкнула я.
— Дэвид.
— Входи, — разрешила я и добавила, когда дверь открылась, —
если тебе еще не запретили с нами знаться.
— Не обижайся, Дэвид, — сказала мать, — она устала после
работы.
Зря волновалась — я его ничуть не обидела.
— Мать передала мне, что ты заходила.
— Я совершила непростительную ошибку. Забыла, какое чувствительное
создание твоя мамаша. Забыла, что малейший шум оскорбляет ее тонкий слух.
— Но согласись, — ответил он с ухмылкой, — шум был будь
здоров, на весь квартал.
— А ты согласись, — закричала я, не удержавшись, — что, если
этот раскисший соленый огурец, твой папаша, посмел бы возразить ей, шума
было бы ничуть не меньше!
Он перестал улыбаться и удивленно уставился на меня, а я задержала дыхание,
испугавшись, что, стоит мне вздохнуть, я тут же расплачусь... Потом он
развернулся и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Я сдвинулась с места,
только когда услышала, как в парадной хлопнула дверь. Тогда я села к столу,
уронила голову на руки и впервые за много лет расплакалась.
Конец недели я прожила как в тумане. В конторе мы с Лу приходили в себя
после недельной ярмарки. Он обещал оставить место за мной, если я захочу
вернуться осенью. Я сказала, что скорее всего вернусь. В пятницу, после
работы, я случайно встретила однокурсника, с которым когда-то ходила на
лекции по истории. Он предложил пойти в кино. Я согласилась, втайне надеясь,
что встречу Дэвида. Мы перекусили в кафе-автомате, и я призналась, что не
помню, как его зовут. Оказалось, он давно хотел подойти ко мне, но я всегда
была не одна... Я сказала, что если мы пойдем в кино, то пора идти, потому
что я не могу возвращаться домой слишком поздно. В кинотеатре я нервничала и
не могла сосредоточиться, но умудрилась просидеть спокойно почти до конца
первого фильма, пока парень не попытался меня обнять. Я задохнулась от
отвращения — не столько к нему, сколько ко всей дурацкой ситуации; сказала,
что мне нужно в туалет, вышла через фойе на улицу и пешком пошла домой. Весь
вечер я чувствовала себя виноватой перед ним и думала, как бы узнать его
адрес, чтобы написать ему и извиниться. А на следующий день убедила себя,
что это ни к чему, тут же опять забыв, как его зовут.
Воскресенье я провела с Теей. Она уезжала через несколько дней в лагерь (и
Мартин тоже), и это был последний день, который мы могли провести вдвоем. Мы
поехали на Кони-Айленд и днем, прогуливаясь по набережной, наткнулись на
Джерри Гликмана с компанией, но без Мартина, хотя обычно они везде бродили
вместе. Пожалуй, впервые мне захотелось, чтобы Дэвид был в их дурацкой
команде, тогда бы я сейчас оказалась рядом с ним, и среди общего и
напускного веселья нам стало бы легко, как прежде, и мне не нужно было бы
просить у него прощения.
День был жаркий, парило, и мы с Теей устали. Отвязаться от ребят нам не
удалось, и мы позволили им купить нам по сосиске в тесте и проводить нас до
пляжа. Боб Кросс включил портативный приемник и поймал какую-то музыку. Мы
растянулись на песке, принялись за сосиски и под музыку стали слушать
предназначенные для нас рассказы мальчишек об их успехах на баскетбольном
поле, о школьных проделках и победах над одноклассницами. Когда музыка
сменилась новостями, они начали громко выражать свое недовольство, но потом
кто-то сказал:
Тише
.
— А что такое?
Коммунистические радиостанции, — говорил диктор, — сообщают о
военных действиях, начавшихся после официального объявления войны в
одиннадцать утра
.
— Где? — шепотом спросил Джерри. — Где это?
— Черт его знает, — ответил кто-то. — Вроде в Корее.
— Никогда не слышал про такую страну, — сказал Джерри.
— Это потому, что голова у тебя не тем занята, — сказал Боб Кросс.
— Ладно, умник, — ответил Джерри. — Все-таки где же это?
— Заткнись. Дай послушать.
— Рядом с Китаем, — объяснил кто-то. — Или с Японией. Где-то
там.
...Президент Трумэн в интервью, данном сегодня у себя дома в Канзас-Сити,
заверил американский народ, что мы ни с кем не воюем
.
— Откуда же тогда известно, что воюем? — спросил кто-то.
Боб стал насвистывать мотивчик песенки
Мы сейчас в армии
, но кто-то из
ребят посоветовал ему не валять дурака. Потом они уговорили нас с Теей
искупаться. Когда мы вышли из воды, солнце уже зашло и пляж опустел. Мы
немного поиграли в волейбол, потом опять включили радио: передавали
сообщение об отступлении северокорейской армии. Мы с Теей начали замерзать и
скоро, не обращая внимания на глупые предложения погреться, поднялись и
пошли домой.
Родителей дома не было. Мартин уже лежал в постели, хотя часы только что
пробили восемь. Он спал или делал вид, что спит. Я включила свет и
попыталась сообразить, что у меня есть из одежды и что нужно купить на лето.
Оказалось, нет практически ничего. Я решила купить только самое необходимое
в надежде, что Хелен Штамм не забыла о своем обещании отдать мне вещи Лотты.
После этого я уснула и видела сон, который наутро не могла вспомнить: в
памяти остались только Дэвид и осколки бутылок на пляже Кони-Айленда.
Я совершенно забыла о Корее и вспомнила, лишь когда пришла на работу и
увидела заголовки в газете, которую читал мальчишка-лифтер.
— Слушай, — ответил он, когда я спросила его, о чем пишут, —
у меня своих забот по горло.
Во вторник, вернувшись домой, я увидела, что Мартин лежит на кровати, а
вокруг разбросаны какие-то брошюрки.
— Привет, хулиган.
— Привет. — У него был скучающий вид.
Я пошла в чулан переодеться и спросила оттуда:
— Что читаешь?
— Ничего.
— По-моему, на
ничего
и времени жалко.
Ответа не последовало. Выглянув из-за дверцы, я встретилась с ним взглядом.
Он отвел глаза. Я бросила джинсы и футболку на пол, подбежала к его кровати,
протянула руку и вытащила из-под подушки брошюрки; он не успел мне помешать.
Я сделала это не столько из любопытства, сколько для того, чтобы разрядить
атмосферу, и была поражена тем, с какой злостью он их у меня выхватил, но
все-таки успела прочесть заголовок
Что даст тебе армия
. Я не сразу
сообразила, в чем дело, хотя тут и дурак догадался бы. Лишь заметив, с каким
вызовом смотрит на меня Мартин, не пытаясь больше отобрать свои брошюрки, я
поняла, что он настроен серьезно.
— Ты шутишь. — От растерянности я не придумала ничего умнее.
Он промолчал.
— Мартин, ты на меня злишься?
— Не мели чепухи.
— Ты всю неделю прячешься от меня.
— Ничего подобного. — Он поднял одну из брошюр и начал
перелистывать. — Просто был занят.
— Конечно, занят тем, чтобы не попадаться мне на глаза. Он повернулся
ко мне спиной.
— Мартин, я что-то не так сделала?
— Все так.
— Тогда почему ты со мной не разговариваешь? Почему уткнулся в эту чушь
и даже не хочешь ничего объяснить?
— А что тут объяснять?
— То есть все это попало к тебе случайно?
— Я этого не сказал.
— Тогда, может, поговорим?
Молчание. Затем тусклым голосом, не без сарказма:
— Бедная крошка Руфи Кософф. Думает, стоит ей захотеть — и дело в
шляпе. Маленькая, да удаленькая.
Меня как ударили.
— Ничего не понимаю.
— Не обращай внимания.
— Как это не обращай внимания? Мне что, перестать быть твоей сестрой?
— Нет, — ответил он. — Оставайся моей сестрой. Только
перестань делать вид, что ты мне и сестра, и мать, и отец, и черт знает кто
еще — и все в одном лице.
— Когда это я делала такой вид? — спросила я, стараясь говорить
спокойно.
Он сел и повернулся ко мне лицом:
— Всегда. Всю жизнь. Ты поступаешь так же, как отец, только наоборот.
Думаешь, все может измениться по твоему желанию. Вот ты не хочешь, чтоб он
меня ненавидел, и все время талдычишь ему, что я хороший мальчик, а потом
сама удивляешься, что он не верит. Не хочешь, чтоб мы дрались, загораживаешь
ему дорогу и начинаешь что-то там объяснять, как будто он нормальный,
разумный человек. А после всего этого поешь мне колыбельную, чтоб успокоить,
и на следующий день удивляешься, что я, оказывается, все помню.
Он замолчал так внезапно, что я некоторое время сидела и ждала продолжения.
Потом попросила у него прощения — непонятно за что — и вышла. Он позвал
меня, но за мной не побежал. Я поднялась этажом выше и постучала в квартиру
Ландау. Открыла миссис Ландау. Руки в муке, сама вот-вот лопнет от
благочестия.
— Дэвид дома? — спросила я.
— Да.
— Мне надо с ним поговорить.
— Он отдыхает, — ответила она, отряхивая муку с рук. В воздухе
повисло легкое белое облачко. — Некоторые молодые люди много работают,
чтоб вы знали, мисс.
— Знаю, знаю, — громко сказала я, сообразив, что она говорит почти
шепотом, чтобы он не услышал из своей комнаты, — но мне нужно с ним
поговорить.
— Ма, кто там? — крикнул он. Она не ответила.
— Это я, Руфь! — крикнула я. — Мне нужно поговорить с тобой.
Я услышала, как он вышел в кухню, и вдруг поняла, что не знаю, с чего
начать.
— Когда человек устал, — заметила его мать, поворачиваясь к
нему, — он должен отдыхать.
— Да ладно, перестань, — ответил он.
Она отошла от двери, и он появился на пороге. Я заколебалась. Я не заходила
в эту квартиру открыто, с тех пор как мне исполнилось четырнадцать.
— Можем поговорить у меня в комнате, — сказал он.
У Дэвида — идола этой семьи — была своя комната и дверь с защелкой. Мы
прошли туда через кухню, где его мать враждебно уставилась на меня сквозь
мучное облако над столом: она раскатывала тесто для лапши. Я села на
постель, смятую, потому что перед моим приходом он лежал; Дэвид придвинул к
ней стул и сел, ожидая, что я скажу. Я, как последняя идиотка, потерла руки,
потом вдруг попыталась вспомнить, во что одета, но не хотела опускать глаза,
чтобы посмотреть на себя.
— Жаль, что я не курю, — наконец выдавила я из себя. Он ободряюще
улыбнулся.
Интуиция мне подсказывала, что надо бы извиниться, но вместо этого я
выпалила:
— Мартин собирается пойти добровольцем. — И с облегчением увидела,
что Дэвид ошеломлен, — я боялась, что это известие он не воспримет
всерьез.
— Ты шутишь.
— Ничуть. То есть точно не знаю, но я пришла домой с работы, а он...
— Эй, — негромко сказал он, — ну-ка, расслабься. Давай без
паники.
Взял мои ладони в свои и сжал их. Когда я снова открыла рот, велел мне
замолчать и сделать паузу. Я несколько раз глубоко вздохнула и начала
сначала:
— Уверена, ты с ним ни разу не говорил за всю неделю.
— Я его даже не видел.
— Да, он почти не бывал дома, — сказала я и, вспомнив, что и сама
пропадала целые дни и мы с Дэвидом не виделись, отвела глаза. — Он от
всех прятался. После того скандала.
— С чего все началось? Как обычно?
— Приблизительно. — Я рассказала ему об открытках из школы. —
Только на этот раз все было хуже, чем обычно. Думаю, ты можешь себе
представить. Отец довел его до бешенства, и он — Мартин — швырнул в него
цветочный горшок. — Я заметила, что Дэвид пытается сдержать улыбку: он
не испытывал особой симпатии к моему отцу.
— Попал?
— Нет. Так, слегка задел. Но отец просто онемел от неожиданности. По-
моему, они с тех пор так и не разговаривают. Собственно, никто ни с кем не
разговаривает, только мы с матерью. До сегодняшнего вечера я видела Мартина
один раз, и он притворился, что спит. А сегодня застала его с этими
чертовыми брошюрами, и он пытался их от меня спрятать.
— Армейскими? Я кивнула.
— Бедняга дошел до ручки, — сказал Дэвид. — Наверное, газет
начитался?
— Ты имеешь в виду Корею? Но там же нет американцев? — спросила я.
— Теперь уже есть. Но это не значит, что его непременно отправят на
передовую.
— О Господи, что этот дурень задумал? С него ведь станется — сам туда
попросится.
— Не знаю, что и сказать, — ответил Дэвид. — А ты не
пробовала его отговорить?
— Не смогла. — Я встала, прошла между кроватью и стулом, подошла к
окну. Было еще светло, и люди вышли на улицу погреться на первом летнем
солнышке. — Он ведь и на меня тоже злится. Он...
— Да? Я слушаю.
А я молчу, Дэвид. Неужели ты не понимаешь, как мне трудно говорить
с тобой о своих заботах? Разве ты не заметил, что я никогда не просила у
тебя помощи? Я всегда боялась, что если ты начнешь меня жалеть, то скоро
разлюбишь. — Он считает, что я пытаюсь руководить его жизнью.
Дэвид фыркнул:
— Кто-то же должен его опекать. Без этого ему не обойтись.
— Дело не в этом.
— Да, знаю. — Раздался звук отодвигаемого стула. Он подошел и
встал рядом, глядя в окно.
— А почему он так сказал? Думаешь, была какая-нибудь особая причина?
За дверью раздавались демонстративно громкие шаги: миссис Ландау хотелось
узнать, чем мы занимаемся, но подглядывать в замочную скважину она не
решалась.
— Я пыталась их остановить, — сказала я шепотом, сгорая со
стыда. — Мартин сказал, что не надо было вмешиваться. После скандала
я... я укачивала его, как ребенка, чтобы он уснул.
Дэвид помолчал. Потом спросил, чего я хочу от него.
— Не знаю, — шепнула я. — Обними меня, пожалуйста. Он
притянул меня к себе. Вздохнув с облегчением, я положила голову ему на
грудь.
— Дэвид, — раздался из-за двери настырный голос миссис
Ландау. — Ты не голоден?
— Нет, — ответил он.
— Ты почти не ел за ужином.
— Я занят.
Она разочарованно отошла от двери. И Дэвид поцеловал меня.
— Пойдем попробуем вместе с ним поговорить, — сказал он.
Мартин сидел у кухонного стола и пил молоко из пакета. Мне показалось, что
он хотел что-то сказать, но, увидев за моей спиной Дэвида, передумал. Матери
все еще не было дома.
— Где мама? — спросила я.
— Ушла к Хартманам. Сказала, что вернется поздно.
— Умираю с голоду. — Я открыла холодильник и увидела две тарелки с
едой, прикрытые сверху другими тарелками. (В то лето мне предстояло узнать,
что есть на свете люди, которые закрывают тарелки вощеной бумагой или
алюминиевой фольгой и, всего раз использовав ее, выбрасывают.) Я накрыла на
стол для себя и Мартина. Дэвид сел против Мартина, я сбоку. Мартин сделал
большой глоток из пакета.
— Ну что, — спросил он Дэвида, — пришел помочь справиться с
трудным ребенком?
Я принялась ковырять вилкой рыбный салат.
— Хочу тебя кое о чем спросить, — начал Дэвид.
Мартин осторожно кивнул.
— Предположим, отцу на тебя наплевать. Матери, возможно, нет, но она не
хочет вмешиваться.
Я сидела чуть дыша, не отрывая глаз от тарелки.
— Таким образом, остается только Руфь и, может быть, еще я, —
продолжал Дэвид. — Ты хочешь, чтобы мы тоже оставили тебя в покое?
— Руфи привела своего адвоката, — негромко сказал брат. Он
улыбнулся, и, хотя улыбка сразу же исчезла, вид у него был уже не такой
мрачный. — Нет, я этого не говорил. Я не хочу, чтобы вы оставили меня в
покое.
— Ладно, допустим, — сказал Дэвид. — Тогда что это за история с армейскими брошюрами?
— Не такая уж плохая идея. Когда вернусь, у меня кое-что будет на
счете. Смогу учиться вечерами, днем работать и жить отдельно.
— Идея первоклассная, — сказал Дэвид. — По-твоему, армия —
рай земной.
— А по-твоему, я здесь как в раю?
— Но, Мартин, — вмешалась я, — ты же на этой неделе уезжаешь.
На два месяца. Зачем сейчас-то записываться?
— Два месяца в летнем лагере, — ответил он. — Просто мечта!
Два месяца мыть грязные тарелки и получать двусмысленные предложения от
жирных старух.
— И играть в баскетбол.
— Ну да, если останутся силы после всех этих радостей жизни.
— Ты прекрасно знаешь, для баскетбола у тебя всегда найдутся силы.
— А сборы осенью? — вставил Дэвид. — Ты ведь так мечтал об
этом.
Мартин не ответил: ему нечего было возразить. Сколько мы его помнили, он
всегда мечтал играть в университетской сборной.
— Допустим, — сказал он мне, — два месяца грязной посуды и
баскетбола. А в сентябре вернусь — и все начнется сначала. Кроме
того, — добавил он, помолчав, — идет война, хотя тебе это, может,
и неизвестно. Ты ведь у нас не читаешь газет. — Он подмигнул. — Не
понимаю, почему не ты, а я завалил историю. Видно, потому что преподаватель
— мужчина.
— Моих знаний вполне достаточно, чтобы понять: тебе нечего делать на
этой войне.
— Что значит
на этой войне
? — возмутился он.
— Она хочет сказать, — объяснил Дэвид, — это не вторая
мировая. Всем известно, что тогда творили с евреями.
— Идиотское объяснение. На войну идут не из-за того, что творят с
евреями, а из-за того, что творят со всем миром.
— Ты имеешь в виду Корею? — спросила я. — С каких это пор
Корея — весь мир?
— При чем тут Корея? — ответил он, стараясь выглядеть
спокойным. — Это борьба между Россией и Америкой. Надо уметь читать
между строк.
— Но воюют-то они из-за Кореи! Из-за дурацкой крохотной страны, о
которой сроду никто не слышал. Ты хоть сможешь найти ее на карте?
— Давай покажу.
— Ну ладно. Значит, подготовился. Неделю назад ты бы не смог мне ее
показать. И никто не смог бы. А теперь ты рвешься туда, чтобы подставить
голову под пули.
— Не драматизируй, — сказал он. — До тебя не доходит, что
дело не в Корее?
— Для меня — именно в ней. Раз ты туда собираешься...
— Послушай, Руфь, — вмешался Дэвид. — Тут он прав.
Бессмысленно спорить.
— Кларенс Дэрроу приходит на помощь, — пробормотал Мартин.
— Действительно, дело не в Корее. Но мне кажется, именно поэтому и не
стоит идти на войну, — сказал Дэвид.
— Ну-ка, ну-ка, — прервал Мартин.
Мне оставалось только надеяться, что Дэвид пропустит его саркастический тон
мимо ушей и не уйдет.
— Продолжим, — сказал Дэвид, помолчав. — Корея — всего лишь
опытный полигон. Россия хочет посмотреть, как далеко Запад позволит ей
зайти. Согласен?
— Согласен.
— Так какого же черта рисковать жизнью ради эксперимента? — Он
подождал, но, видя, что Мартин молчит, продолжил: — Тем более что цель
примитивная: выяснить, кто сильнее. Парень, отправлявшийся на вторую мировую
войну, мог тешить себя сказками о защите демократии. Если ему от этого было
легче. Или гражданская война в Испании — они там действительно верили, что
умирают за свободу. Эта же война — даже на самый поверхностный взгляд — не
война идей. Если мы ее выиграем, это не значит, что демократия сильнее
тирании: просто мы приняли вызов и утерли им нос. Погоди, это еще не
все, — сказал он, заметив, что Мартин хочет его прервать. — Сейчас
целая куча политологов утверждает, что в ближайшие десятилетия события будут
развиваться именно в этом направлении. Супердержавы не станут бомбить друг
друга, вместо этого начнутся мелкие войны в маленьких странах, и ты даже не
будешь знать, где эти страны находятся, пока их карту не напечатают в
Таймсе
. Я не хочу сказать, что такие войны не имеют значения. Я даже не
хочу сказать, что, если тебя призовут, надо надуть медкомиссию или
притвориться голубым. Я только хочу сказать, что в такой ситуации пусть в
армию идут те, кому не отвертеться или кто больше ни на что не годен.
Незачем рисковать головой. Игра не стоит свеч!
— Вас послушать, — раздраженно сказал Мартин, — так все, кто
идет в армию, непременно погибают.
— В военное время, — заметил Дэвид, — смертность среди
военнослужащих несомненно выше, чем среди гражданских лиц. Это факт.
Мартин оттолкнул тарелку с нетронутой едой:
— Ну, допустим, погибну. Ну и что с того?
— Ай, брось.
— Легко тебе говорить
брось
. У тебя есть парочка домашних рабов,
которые на тебя вкалывают. И дверь, которую можно закрыть.
— В казарме тоже нет дверей.
— Но там хоть папаши не будет. А когда вернусь, смогу снять жилье и
закончить учебу.
— Мартин, — сказала я, — через год я заканчиваю. Возможно,
мне удастся найти работу и жилье, и, если дома ничего не изменится, ты
сможешь жить со мной.
— Знаешь, сколько лет ты угробишь на вечернем? — спросил
Дэвид. — В этом году там полно ребят, которые поступали еще в сорок
пятом. Даже если они и не засыпают на занятиях после работы, больших успехов
в учебе тоже не делают. Уж поверь мне.
— А я и сейчас не делаю больших успехов. Может, через пару лет по
крайней мере пойму, чего хочу.
— Не исключено, что поймешь и через пару месяцев, но будет поздно.
— О Боже, — взмолился Мартин, — к чему вообще этот разговор?
— Мартин, — сказала я, — послушай меня. Прошу тебя, подожди
хотя бы до осени. Лагерь можно пережить. Если там будет совсем плохо, я тебе
что-нибудь подыщу за городом. Что-нибудь придумаем. Пожалуйста, потерпи.
Может, осенью все будет по-другому. По крайней мере попробуй. Ну пожалуйста.
— Ты влезла локтями в салат.
Я отодвинулась от стола. Он встал, потянулся.
— Ладно, — сказал он, широко зевая, — так и быть. Подожду.
— Честное слово?
— Мне что, перекреститься и сплюнуть через плечо? Сказал подожду,
значит, подожду.
Я прислонилась к спинке стула и закрыла глаза.
— Кто одолжит мне пару монет? — спросил он. — Что-то в кино
захотелось.
Я открыла глаза. Он по-идиотски ухмылялся, как тогда вечером в кафе, когда
мы натолкнулись на его бывшую подружку.
— Уф, — вздохнул Дэвид с чувством исполненного долга.
Я принесла из комнаты сумку и достала из кошелька два доллара.
— Премного благодарен, мадам, — сказал Мартин с низким поклоном,
когда я протянула ему деньги. Непременно дайте знать, если я вам еще
понадоблюсь. — Небрежно махнув нам на прощание, он ушел.
Некоторое время мы молча сидели у стола. Я попыталась что-нибудь съесть, но
смогла проглотить только немного молока. Выбросила еду с обеих тарелок в
ведро, чтобы мать не узнала. Потом вымыла и вытерла посуду.
— Эй, — вдруг спросил Дэвид, — а что это Мартин говорил про
твою маму? Где она?
— У Хартманов. В Квинсе. — Я посмотрела на часы и не поверила
своим глазам: была только половина седьмого. — Она сказала Мартину, что
вернется поздно.
— Хм-хм, — промурлыкал он, — начинают вырисовываться кое-
какие возможности.
— Я переоденусь, — сказала я. — Я хотела переодеться, когда
вернулась, но тут заварилась эта каша. Я мигом.
Прошла в комнату и, стоя у чулана, расстегнула молнию на платье. Лязгнул
засов на входной д
...Закладка в соц.сетях
