Жанр: Любовные романы
Стремглав к обрыву
...автобус, но чаще шла пешком вдоль Пятой авеню, через парк у 23-й улицы,
пересекала ее и выходила на Вторую авеню. На Пятой были прелестные
магазинчики: армянская ковровая лавка и магазин восточных художественных
изделий, где были выставлены всевозможные резные шкатулки и богато
украшенная медная утварь. А вот магазины на Второй авеню меня совсем не
привлекали. Продукты, стекло, концентраты, лавочки со сластями, химчистки,
кинотеатры, опять продукты. Когда я читаю в книгах о Нижнем Ист-Сайде, мне
кажется, что я сама никогда там не была. Богатство окружающей
действительности — яркая ткань, в которую любят драпироваться наши
писатели, — если я и воспринимала его, то отчужденно, как хозяин фирмы
воспринимает известие о болезни матери своей секретарши. Я встречала
множество сделанных с любовью описаний
сладких
магазинчиков на Второй
авеню: бутылки с газированной водой и самыми невероятными сиропами, горы
грошовых леденцов в стеклянных витринах... Для меня эти лавчонки — место,
где собиралась шпана со всей округи подразнить проходящих мимо девчонок,
громко или не слишком, в зависимости от того, как ты им понравишься и
сколько их самих (чем больше, тем они нахальнее).
По пути я на минуту заглянула в бакалейную лавку, чтобы повидаться с отцом.
Он сидел за прилавком и читал
Пост
. На меня не взглянул. Он никогда не
отрывался от газеты, если заходил покупатель. Так он мстил судьбе за то, что
он — большой и видный — сидит за крошечным прилавком (тогда отец казался мне
крупнее, чем на самом деле), что он — мужчина с головой — вынужден тратить
силы на работу в жалкой лавчонке, принадлежащей его младшему брату, который
далеко не так красив, не так умен, не так энергичен, но каким-то образом
умудрился скопить несколько тысяч в первые годы после эмиграции, пока еще не
обзавелся семьей. Я попросила упаковку сушеного инжира, и тогда он поднял
глаза от газеты и вышел из-за прилавка, чтобы поцеловать меня.
— У тебя усы чересчур длинные, — сказала я.
— А моя дочь, похоже, становится чересчур нахальной, — ответил он.
Выйдя из лавочки, я прибавила шагу, но за квартал до дома пошла медленнее:
вдруг Дэвиду вздумается выглянуть в окно. Отца не было, поэтому брат скорее
всего дома.
Он сидел за столом в кухне и читал какой-то журнал. Половина стола накрыта к
ужину (для меня и для брата; он обычно ждал меня, а мать ела с отцом перед
тем, как тот уходил к пяти в лавку). На другой половине лежала куча вещей
для починки, которые поставлял матери так называемый друг семьи — владелец
магазина поношенной одежды
Старое — как новое
, получавший за каждую вещь
впятеро больше, чем платил матери. Ее в кухне не было.
— Привет, старушка, — сказал Мартин, отложив журнал в сторону.
Брат был высокий, как Дэвид, только потоньше, и красивый, в отца. Мать
утверждала, что Мартин в свои восемнадцать выглядит совершенно так же, как
отец, когда она с ним познакомилась, но они оба яростно это отрицали.
— И тебе привет. — Я шлепнулась на стул, впервые за весь день
почувствовав усталость. — Где мама?
Он показал глазами на комнату родителей.
— Что, опять?
Он кивнул.
— Из-за чего?
— Неважно. Такая глупость, что и говорить не стоит.
— Не сомневаюсь. Но все-таки расскажи.
Он отодвинулся от стола вместе со стулом и качнулся назад, к стене.
— У меня сегодня в школе был разговор с нашим идиотом-куратором. Я
рассказывал об этом маме. Отец читал. Я не думал, что он слушает, иначе и
говорить бы не стал. Ты ведь знаешь, я никогда...
— Знаю-знаю. Дальше.
— А что дальше? Ни с того ни с сего он вдруг влез в разговор и стал на
меня орать. Ну, сама знаешь, старая песня про...
Он замолчал, потому что вошла мать. Она уже не плакала, но глаза у нее были
красные и припухшие, хотя держалась она так, словно ничего не произошло, в
отличие от миссис Ландау, которая после каждой ссоры с Дэвидом напускала на
себя вид великомученицы. Мать подала нам ужин — рагу с ржаным хлебом, —
потом села к столу и принялась за штопку. Она не собиралась вмешиваться в
разговор; она всего лишь, справедливости ради, хотела, чтобы точка зрения
отца тоже стала известна.
— Продолжай, Мартин, — сказала она. — Мне ведь все слышно из
спальни, и выходит, будто я подслушиваю.
Он покраснел.
— Так зачем тебя вызывал куратор? — спросила я его.
— Да ни за чем. Обычная бодяга в конце года:
Вы уже решили, какую
выберете специализацию? Судя по вашим оценкам, если я не ошибаюсь... Может,
вам нужна помощь, чтобы определить сферу ваших основных интересов?
Ну что,
не чушь?
— Что ты ему ответил?
— Предположим, сказал, что пока не знаю и вообще мне некуда торопиться.
— Достойный ответ!
— Не умничай! — раздраженно бросил он. — Ты же прекрасно
понимаешь, что я не мог ему так ответить. Просто сказал, что у меня
разносторонние интересы и мне не хочется ограничиваться какой-то одной
областью. — Он со злостью набросился на рагу, словно это был идиот-
куратор.
— Зачем надо было заводить при отце этот разговор?
— Во-первых, — сердито заметил он, — я разговаривал не с ним
и понятия не имел, что он слушает.
— Ты мог заметить, что он слушает, — негромко вставила мать.
— Во-вторых, — продолжал Мартин, не обращая на нее
внимания, — беседа с куратором на этом не закончилась. Он сам сказал
мне, что необязательно ограничиваться чем-то одним, если я этого не хочу. Он
сказал, что, если я получу приличные оценки и прослушаю курсы, подходящие
для любого диплома, необязательно выбирать конкретную специальность сейчас.
Только это я и хотел сказать — вы же с ума сходите из-за того, что я не
знаю, чего хочу.
Мать посмотрела на него:
— Но ты этого не сказал.
— Да он же не дал мне сказать! Как только услышал, что я ответил этому
типу, вскочил, швырнул книгу и стал орать на меня. Можно подумать, я
собираюсь грабить банки! Или намерен стать жиголо, или Бог знает что еще!
— Но ты же ничего этого не сказал. Как же отец мог догадаться? —
спросила мать.
— Черт возьми, действительно, как? — ответил Мартин. — Он
вообще ни о чем не догадывается и никого не слушает. По крайней мере меня.
— Ты не прав, — сказала мать.
Но он был прав, и мы все это знали: и она, со своей убежденностью в том,
что, хотя, с ее точки зрения, Мартин не бездельник, отец все же умнее и,
стало быть, имеет основания так думать; и Мартин, с его бессильным гневом,
из-за которого он с каждым днем все больше замыкался в себе, как в раковине,
что только усиливало его ярость, когда он в очередной раз взрывался; и я, со
своим беспомощным пониманием того, что отец в большинстве случаев не прав, и
растущим недовольством собой, потому что, несмотря на это, любила его ничуть
не меньше.
— Отцу одно надо, чтобы Мартин понял, кем он хочет стать, —
обратилась ко мне мать.
— Ради Бога, мама, ему же всего восемнадцать лет, — раздраженно
возразила я.
— Дэвиду Ландау было десять, когда он решил, что станет юристом, —
с горечью передразнил отца Мартин.
— Но это действительно так, — сказала мать.
— Ну и что? — стараясь говорить спокойно, спросила я. — Кому-
то нужно для этого больше времени, кому-то меньше. Мартин ведь не какой-
нибудь лоботряс, который целыми днями торчит у витрин со сладостями.
— Все равно, — помолчав, ответила мать, — надо понимать, что
отец беспокоится. Тут его не в чем упрекнуть.
Мартин выскочил из кухни. Мы остались вдвоем и еще немного поговорили на эту
тему почти без эмоций: мы никогда не ссорились, хотя меня не раз охватывало
отчаяние от граничащего со слабоумием тупого обожания, с которым она
относилась к отцу, но я старалась этого не показывать. Два упорных
законника, оба со стороны защиты, ведущих вежливый спор в судебном
заседании, которое никак не может вынести окончательное решение. Я пыталась
ненавязчиво закрыть тему, когда раздался стук в дверь, затем вошел Дэвид и,
обнаружив, что я еще не готова, сделал недовольную мину. Но, увидев, в каком
настроении мы обе сидим за столом, тут же перестал изображать недовольство.
Мы взяли Мартина с собой в кино. Дэвид пригласил его, а я заплатила за
билет, потому что по бесплатному пропуску могли пройти только двое. Денег у
Мартина никогда не было. Он несколько раз пытался найти вечернюю работу, но
безуспешно, а отец, согласившись выдавать ему небольшую сумму на карманные
расходы, как правило, об этом забывал. Мы смотрели фильм с Джоном Гарфилдом,
идолом домашних хозяек. Очень красивая девушка, мерзкий злодей — все как
положено; на следующий фильм с Дороти Мак-Гуайр в главной роли мы не
остались, поскольку Мартин должен был вернуться домой и лечь спать до
возвращения отца.
Мартин трогательно благодарил нас за подобные вылазки. Не стоило
благодарности: во-первых, мы оба любили его, во-вторых, его присутствие было
нам на руку. Часто один из нас приглашал Мартина, чтобы подразнить другого:
это стало частью глупой игры, в которой очки набирал тот, кто лишал другого
удовольствия, даже если сам терял не меньше. Так что в тот вечер я сидела
между ними в кино и делала вид, что не замечаю руки Дэвида, лежащей на
спинке моего кресла. Потом мы зашли в кафе выпить кофе. Мартин был по-
прежнему очень спокоен — такое взвинченное спокойствие, которое ни на минуту
не позволяло нам забыть о происшедшем, хотел он этого или нет. Дэвид сделал
попытку вывести его из уныния, заговорив о спорте — единственном, что могло
расшевелить моего брата. Упомянул команду пловцов, в которую Мартин уже
входил, и университетскую сборную по баскетболу, в которую тот надеялся
войти в будущем году. В конце концов настроение Мартина улучшилось, но
совсем не из-за того, что сказали Дэвид или я.
Девушка по имени Вивиан Мандель, в которую он был когда-то недолго, но
безумно (очень характерно для него) влюблен, подошла к нашему столику,
представила своего спутника и тут же, забыв о нем, принялась флиртовать с
Мартином. Брат держался холодно и отстраненно, как только он один умел
держаться с девушкой, если она его больше не интересовала. Но минуты через
две-три после их ухода, когда мы вышли на улицу, его словно подменили. Он
рассказал пару сальных анекдотов, слышанных в школе, посмеялся сначала над
ними, потом над нами, поскольку нам было не смешно, а потом принялся
насвистывать, поминутно спрашивая, не можем ли мы идти немного быстрее. Мы
подошли к дому почти в одиннадцать. Дэвид спросил, не устала ли я. Я
покачала головой, потому что это тоже входило в условия игры и, кроме того,
я действительно не чувствовала такой усталости, как несколько часов назад.
Мартин попрощался и отправился наверх, громко топая по ступенькам, как будто
была не ночь, а день. Мы на всякий случай подождали немного: хотели
удостовериться, что наверху все обошлось, затем пошли назад по Второй авеню,
снова пересекли 14-ю улицу и направились к Хералд-сквер. Оба длинноногие и
заядлые ходоки, мы не желали признаться друг другу, что устали, и продолжали
молча идти, то держась за руки, то порознь, то в обнимку, пока не достигли
57-й улицы, а потом направились в сторону Центрального парка, с безразличием
нищих глазея на редких счастливцев, подъезжавших к ночным клубам в дорогих
автомобилях. В парке мы, вконец измученные ходьбой, опустились на землю под
большим темным деревом. Если вокруг и был кто-нибудь, мы никого и ничего не
слышали, кроме шума машин, проносившихся по Парк-драйв, и стрекотания
кузнечиков в траве.
— Не понимаю, за каким чертом ты меня сюда притащила, — сказал
Дэвид, обнимая меня и притягивая к себе, чтобы мы оба могли опереться на
толстый шершавый ствол дерева.
— Бедняжка Дэвид! Вечно над ним издеваются!
— У меня нет денег даже на трамвай.
— Ничего, у меня есть. Он рассмеялся.
— Почему тебе вечно не дают покоя мои жалкие доллары?
— Сам не знаю. А сколько у тебя?
— Не помню, — ответила я, хотя помнила — с точностью до пенни. — Доллара три-четыре.
— Прекрасно. Хватит на такси.
— Конечно, — согласилась я нарочито небрежно, потому что он хотел
меня разозлить, и это ему удалось. Я уже истратила больше, чем предполагала,
из тех одиннадцати долларов, что откладывала из недельного жалованья на
одежду и мелкие расходы. (Из двадцати одного доллара жалованья пять я
отдавала матери, а пять переводила на счет в банк.)
— Ладно, не дуйся, сегодня больше не буду тебя дразнить, — лениво
сказал он.
Я отодвинулась от него и села прямо.
— Ну, давай, иди ко мне, — протянул он так же лениво.
— Что-то не хочется.
— Ну же, иди, я буду тебя любить, как зверь. А ты представь себе, что я
Джон Гарфилд.
Как будто в этом была необходимость!
— Мне неудобно опираться ни дерево — голове больно.
— Ох уж эти мне капризы, — вздохнул он. — Ладно, садись ко
мне на колени.
Я резко обернулась и посмотрела на него. Увидев, что я по-прежнему сижу не
двигаясь, он улыбнулся и призывно протянул ко мне руки. Я только того и
ждала — и в ту же секунду бросилась к нему в объятия; он крепко прижал меня
к себе и поцеловал. Сразу стало тепло и уютно, я забыла обо всем на свете и
только успела удивиться, чего же мы так долго ждали, зачем дразнили и мучили
друг друга, ведь с самого начала было ясно, зачем мы сюда пришли.
Не помню, сколько прошло времени; наконец мы уснули от усталости и
охватившего обоих чувства безысходности, все еще обнимая друг друга. Дэвид
проснулся раньше меня, и, когда я открыла глаза, он курил. Небо начинало
светлеть. Я поднялась и стряхнула приставшие к платью и волосам травинки и
сухие листья. Он смотрел на меня не двигаясь, потом отбросил сигарету и
поднялся с земли. Выходя из парка, он обнял меня, и ко мне вернулось
ощущение тепла от нашей близости. Я взглянула на него — его лицо было
бесстрастным. Вот так всегда. Я никогда не могла понять, что он чувствует, о
чем думает; может быть, если бы я это поняла, все было бы иначе, а может
быть, и нет. Мои собственные мысли перескакивали с одного предмета на
другой, но так или иначе возвращались к Дэвиду. Сначала я подумала, что он
меня слишком возбуждает и я легко поддаюсь, и это неправильно, потому что во
всех книгах и фильмах героини уступают искушению лишь тогда, когда совсем
готовы — после жарких поцелуев и сильных объятий настойчивого героя их
благородное негодование перерастает в неукротимую страсть. Потом я принялась
размышлять о нелепых обстоятельствах, которые мешали нам быть вместе. Какая-
то ерунда — отношения людей вообще не должны от нее зависеть. Вечные
где и
когда
. Попросту говоря, необходимы нормальные условия и побольше времени. А
не те жалкие двадцать минут в комнате у Дэвида, пока его мать покупает в
соседней лавке мясо к обеду.
В конце концов нам все-таки пришлось поймать такси, потому что ближайшие
часы, на которые мы наткнулись, показывали без нескольких минут пять. В
машине я опять уснула, и Дэвиду пришлось крепко меня встряхнуть, чтобы я
проснулась и заплатила таксисту. (Я в таких случаях старалась незаметно
сунуть деньги Дэвиду, чтобы он сам заплатил, но тот не признавал подобных
уловок.) Он попросил шофера остановиться на углу Второй авеню, не доезжая до
дома. По улицам уже сновали машины, развозя товары. Наш квартал пока спал и
во сне выглядел еще уродливее, чем днем, потому что ни одно яркое пятно не
оживляло его серого однообразия. В парадной мы поцеловались на прощание и
молча двинулись дальше. Дойдя до нашего этажа, Дэвид бесшумно прошел мимо
нашей двери и стал подниматься выше. Я вставила ключ, открыла дверь, на
цыпочках вошла в квартиру, осторожно заперла дверь и направилась в свою
комнату, даже не умывшись, потому что у отца сон был чуткий, а я боялась его
разбудить.
Мартин спал как убитый. Я натянула ночную рубашку и немедленно уснула, успев
подумать, что, к счастью, это суббота и мне не придется рано вставать.
Я была слишком занята своими делами, чтобы интересоваться тем, что пишут в
газетах. Но если бы я и читала газеты, вряд ли бы это что-нибудь изменило;
многие из тех, кто их читал, удивились не меньше, чем я, узнав, что в стране
под названием Корея идет какая-то война. К тому же очень странная: чтобы
вспомнить, когда она началась или когда мы узнали о ней, нужны некоторые
усилия. Это произошло за неделю до того, как я поступила на работу к
Уолтеру, летом того года, когда мне исполнилось двадцать. В пятидесятом.
Саму ту неделю я помню прекрасно. Мартин решил записаться в армию.
Тея собиралась работать в летнем лагере, а Дэвид — у своего дяди, оптового
торговца. Когда я сообщила, что, возможно, уеду на все лето вместе с Теей,
он не выказал ни малейшего огорчения от предстоящей разлуки. Тогда я решила,
что непременно уеду, — пусть поскучает, и стала искать работу, которая
позволила бы уехать из города и при этом прилично оплачивалась.
Многочисленные объявления в
Таймсе
, приглашающие няню, я отвергла сразу.
За паршивую десятку вынут душу без остатка
, — сострил Дэвид.
Объявление Штаммов привлекло меня тем, что им требовалась учительница и
компаньонка, к тому же подчеркивалось, что жалованье высокое. Я решила
разузнать все поподробнее.
Они жили на углу Пятой авеню и 96-й улицы. Я должна была явиться в половине
шестого, то есть уйти от Арлу пораньше. Незадолго до того я купила свой
первый костюм, черный, строгий, английского покроя, и в тот день надела его
с белой блузкой и туфлями на шпильке. Вероятно, я хотела выглядеть как
типичная английская гувернантка, но ничего не вышло. Во-первых, мешали
непослушные короткие волосы. Во-вторых, не было шляпы и перчаток.
К своему удивлению, я так волновалась, что на лекциях не могла
сосредоточиться. Шла последняя неделя семестра, и профессор Робинсон
заканчивал курс творчеством Мередита. Признаться, меня никогда особенно не
привлекал его Ричард Феверел, я скорее симпатизировала его отцу, хотя
поначалу и сочувствовала Ричарду, пока из-за всей этой романтической
белиберды в конце романа мое сочувствие не сменилось скукой; помню, как
разочарована была Тея, что я не проронила ни слезинки, читая сцену смерти
Ричарда.
Может быть, предстоящая встреча казалась мне авантюрой и именно поэтому я не
сказала Tee, куда иду. Может, дело было в том, что прежде мне не приходилось
бывать в домах на Пятой авеню. С богатыми людьми я уже встречалась, например
с родственниками Дэвида, владевшими большими магазинами одежды, а у
некоторых клиентов Арлу денег было столько, что при желании они могли бы
засадить деревьями весь Израиль и увековечить свои имена на стенах
Еврейского университета в Иерусалиме, и еще осталось бы. Но Штаммов я
представляла себе совсем другими, хотя бы потому, что они жили на Пятой
авеню, а не в Скардейле или на Лонг-Айленде. И потому, что они были не
евреи.
Дом был простой, но отделанный со вкусом, с мраморным полом и новой обивкой
на диванах в вестибюле. При входе меня внимательно осмотрел швейцар, но
старик лифтер даже не повернул головы в мою сторону, когда я сказала, что
мне нужно на четырнадцатый этаж. Выйдя из лифта, я очутилась в небольшом
холле с единственной квартирой на площадке. Дверь открыла девушка,
казавшаяся всего на несколько лет моложе меня. Ничем не примечательное
хорошенькое личико, одета аккуратнее, чем большинство старшеклассниц,
которых я знала. Длинные темно-русые волосы стянуты на затылке в хвост.
— Штаммы здесь живут? — спросила я.
— Да, — ответила она, смутившись. — Входите, пожалуйста. Я
прошла вслед за ней в прихожую, которая могла бы вместить всю нашу квартиру.
Стены белые, на полу восточный ковер, вдоль стен стулья — все это придавало
комнате вид официальной приемной.
— Пожалуйста, садитесь, — сказала девушка. — Отец скоро
освободится.
Она вышла, а я села на стул. За дверью раздавался высокий женский голос. Я
вспомнила, что забыла причесаться. Через минуту-другую дверь открылась.
Оттуда вышли девушка примерно моего возраста и красивый стройный мужчина,
который кивнул мне, провожая девушку к выходу. У двери он поблагодарил ее за
приход и сказал, что о решении ей сообщат через несколько дней, после чего
закрыл дверь и повернулся ко мне. Лицо без единой морщинки, но волосы
совершенно седые, и, несмотря на то что держался он очень прямо, что-то в
его внешности выдавало слабое здоровье или возраст. Я представилась.
— Пожалуйста, прошу вас, мисс Кософф, — сказал он. — Я Уолтер
Штамм.
Он провел меня в библиотеку, устроенную по всем правилам: деревянные панели,
темно-зеленый ковер на полу, громадный письменный стол, обитые кожей стулья
и стеллажи от пола до потолка, заполненные рядами книг настолько плотно, что
напоминали театральные декорации. В углу, за письменным столом, —
вращающееся кресло, напротив — два стула. Он указал мне на один из них, а
сам сел на другой. На столе лежал открытый блокнот с какими-то записями. На
чистой странице он записал мое имя, адрес и номер телефона. Когда я
объяснила, что это номер соседей, которые обязательно передадут мне все, что
нужно, он не сразу сообразил, что у нас нет телефона, а сообразив, смутился.
Затем попросил меня рассказать о себе. Я сказала, что мне скоро исполнится
двадцать, что учусь на младшем курсе в Хантере, моя основная специальность —
английский, вторая — педагогика, после окончания колледжа (в будущем году)
хочу стать учительницей — это не вполне соответствовало действительности,
потому что вторую специальность я выбрала для подстраховки, если не удастся
найти работу в университете. Я рассказала ему, где работаю сейчас, а в
прошлом году была воспитателем в летнем лагере, к тому же целый год
занималась с девочкой, родители которой переехали в Нью-Йорк из
Флориды, — та сильно отставала почти по всем предметам. Он подробно
расспросил меня об этих занятиях, после чего сказал, что, если у меня есть
время, он хотел бы представить меня миссис Штамм.
Которой я не понравлюсь
, — подумала я и ответила:
— Конечно, с удовольствием.
Он извинился и вышел, добавив, что я могу пока посмотреть книги. Чем я и
занялась, но не потому, что искала что-нибудь почитать, а просто чтобы
осмотреться. На полках в основном были издания в кожаных переплетах:
Британская энциклопедия
, своды законов, атласы, путеводители, книги по
искусству, множество справочников и книг по истории, особенно русской и
немецкой. На одной из верхних полок стояли книги современных авторов в
слегка потрепанных мягких обложках. Когда у меня за спиной открылась дверь,
я почему-то испугалась, как человек, пойманный на месте преступления, хотя я
всего лишь воспользовалась разрешением хозяина.
— И что же говорит о хозяевах наша библиотека? — раздался низкий
женский голос.
Я обернулась. Я представляла ее себе совсем иначе. Она оказалась маленького
роста, крепко сбитой; лицо с мелкими правильными чертами и короткие русые
волосы с челкой до бровей выглядели странно, учитывая невысокую плотную
фигуру. Этакий кутила средних лет. Или карлица из цирка с морщинистым лицом.
Улыбка насмешливая, решительная и, как все в ней, включая костюм из твида и
простую нейлоновую блузку, совершенно бесполая.
Я улыбнулась в ответ:
— Только то, что она у вас есть.
— Осторожный ответ. — Теперь она улыбалась лукаво, словно нарушила
какой-то запрет. — Правильно. Осторожность никогда не помешает. —
Достала из кармана жакета пачку сигарет и спички, закурила, протянула пачку
мне.
— Нет, спасибо.
— Не нравится?
— Мне это не по карману.
— Прекрасно. Предпочитаю нанимать людей, которым нужны деньги. По
крайней мере, они не уйдут, если на них разок-другой косо посмотрели.
Она пересекла комнату и села в кресло у стола, предложив мне занять место
напротив. Пока я шла к столу, она не сводила с меня своих необычно маленьких
глазок.
— Для бедной девушки вы хорошо одеваетесь.
&m
...Закладка в соц.сетях
